Когда растаяли льды

Моя экспедиция погибла в марте. Жадные недра Антарктиды поглотили их тела. И это была совершенно не та Антарктида, которую вы, должно быть, себе представляете. Не в плену вечных льдов они нашли свой конец, а под бездумно палящим солнцем под гнетущую тишину среди всепоглощающей зелени и цветов, алых, как кровь, и ярких, как закат. Я должен поведать эту историю, не для себя, конечно, а для тех, кто может всё остановить. Для тех, кто ещё не знает, какая опасность к ним приближается.

***

На станцию Беллинсгаузен я прибыл в феврале. Тогда ледники уже начали таять, словно лёд в кофейном стакане, заставляя моря и океаны жадно глотать всё новые участки суши. Люди поняли: то, что происходит в Антарктиде, не остаётся в Антарктиде. Жителям прибрежных городов во всех уголках планеты пришлось побросать свои насиженные гнёздышки, которые уже начинала поглощать жадная морская владычица.

Мне было уготовано стать частью полярной экспедиции для изучения изменений климата. Я быстро согласился. В моём городе меня совершенно ничего не держало. Будучи прожжённым геологом, я уже привык жить в разъездах.

Путь до станции был долгим и холодным. Но, по правде сказать, не таким холодным, как я прогнозировал. Я ожидал встретить ледяные объятия, сковывающие до мозга костей, а столкнулся лишь с прохладным дыханием слабой зимы.

Я уже бывал здесь пару лет назад с аналогичной целью, но тогда морозные порывы ветра буквально сбивали с ног и создавали огромные всепожирающие волны. Лицо сковывал невыносимый холод, а тело замерзало даже под несколькими слоями одежды. Хотя февраль и считается летним месяцем на континенте, температура здесь обычно порядка -30.

Теперь же мне казалось, что бывшее ледяное царство пропиталось теплом и комфортом. Под ногами лишь изредка похрустывал снег, уступая место приятному шелесту шёлковой травы. Даже ветра лишь устало похлопывали по спине.

Однако не это дружелюбие климата взволновало душу. Когда я пробирался среди подтаявших тропинок, меня поразило застывшее безмолвие – словно отсутствие грома в бушующей грозе. Ни скучающих стонов тюленей, ни безрассудного кричания крачек, ни приветливого щебетания пингвинов. Все обитатели этой угрюмой обители будто укрылись в своих ледяных логовах подальше от непривычной теплоты.

Когда я наконец прибыл на станцию, то смог познакомиться с другими участниками экспедиции. Всего нас было шестеро: зоолог Павел, микробиолог Алексей, ботаник Александр, океанолог Татьяна, инженер Ирина и я, отвечающий за геологическую часть наших исследований. В тот момент девушки мне показались жизнерадостными и открытыми особами. Мужская же часть нашей команды была более серьёзной, если не сказать угрюмой, и сосредоточенной.

Я занял свободную спальню и кабинет. Благо, нас было не так много, поэтому не было необходимости делить с кем-то пространство. У нас даже оставалась свободной просторная комната, которую мы окрестили «комнатой для совещаний». Чтобы держать друг друга в курсе наших исследований, было принято решение каждый вечер проводить собрания.

Поскольку остальная часть команды прибыла раньше меня, то на сегодняшнем собрании мне предложили быть вольным слушателем. Я поставил чайник кипятиться и уселся в жёсткое тканевое кресло, располагавшееся у стены комнаты для совещаний. Слово взял Алексей - молодой человек с глазами безмолвного болота. Оказалось, что мужчина успел сделать вылазку к Кровавому водопаду с ледника Тейлор. Он продемонстрировал нам фотографии и какие-то колбочки. Кровавый водопад представлял собою удивительное чудо природы высотой примерно в пять этажей. Алексей пояснил, что свой окрас он получил благодаря уникальным бактериям, которые обитают в подземном озере и окисляют железо. Из-за климатических изменений это изолированное озеро грозило обнажиться из-под ледяных доспехов, и микробиолог хотел понять, как это повлияет на жизнь этих небольших существ, которые обитали только в этой части земли.

Но куда большее удивление у меня вызвали предметы, принесённые Александром, мужчиной с пристальным взглядом и блуждающей улыбкой. Алые, почти неоновые, цветы, распустившиеся посреди когда-то вечной мерзлоты. Это были не те скромные представители флоры, с которыми я привык сталкиваться в этом ледяном царстве. Нет, не Антарктический луговик и не Колобантус кито. Нечто новое и неожиданное смогло пробраться в эти края.

— Flos caduceus, — хмуро пояснил Саша. — То бишь, Цветок Судного дня. Недавнее открытие. Мы полагаем, что при такой скорости климатических изменений не за горами появление кустарников, деревьев.

Flos caduceus… Честно говоря, я бы не нашёл для него лучшего названия. Его лепестки горели алым, будто пламя, растопившее безмолвные ледяные просторы. Не было на свете цвета более противоестественного, более яркого проявления того, что в этом мире что-то было нарушено.

Павел, седовласый человек с глазами, полными печальной мудрости, поведал о мрачной истине: изменение климата, словно гниющий корень, проникло в самую суть звериного мира. Оно не просто угрожало их выживанию, оно исказило само поведение. Животные стали агрессивнее, тоскливее, будто пораженные невидимой болезнью.

— Депрессия, — прошептал Павел. — Они умирают изнутри.

В тот момент, если честно, я не до конца понимал смысл его слов. Они казались лишь бледным эхом реальности, тусклым наброском наблюдений.

Но пару дней спустя я стал свидетелем гибели пингвина. Солнечные лучи напряжённой радугой отражались от редкой поверхности ещё не растаявшего льда. Воздух насытился запахом гнилой рыбы. Пингвин стоял на высоком леднике, будто величественный император, оглядывающий свои владения, а затем ринулся вниз. На оттаявшей поверхности земли расползлась бордовая жидкость. То, что должно было быть внутри, внезапно оказалось снаружи. К горлу подступила тошнота.

Я помню ту смесь отвращения и ужаса, которые испытал от этого зрелища. За все предыдущие годы я испытывал такое лишь однажды, когда ещё мальчишкой увидел, как соседские собаки загрызли бездомного котёнка. Нечто дикое, первобытное отозвалось тогда во мне. Испуг инстинктивно пробрался под кожу, обжигая изнутри. Голову пронзила мысль, что эти дикие, обезумевшие псы могут однажды вгрызться и в моё горло.

И вот сейчас, 15 лет спустя, будучи уже взрослым мужчиной, я вновь испытал этот бесконтрольный страх. Против воли мозг заполонили мысли приближающейся смерти. Я знал, что это не просто гибель зверя. Это предупреждение. Предвестник скорой гибели всего живого, если мы не найдём решение.

В тот вечер Павел провёл нам лекцию о том, как перемена температуры может влиять на психику животных. Мысли роились будто мухи в черепной коробке. Слушая коллегу, я рассеянно взял чайник и наклонил его. Горячий водопад резко хлынул в недра кружки. Несколько капель грузно ударились о гладкую поверхность стола. Взгляд скользнул по лужицам и на секунду я увидел в них бордовый отблеск. Тот самый, который медленно расползался под некогда величавым зверем. Я отогнал от себя наваждение и раздражённо стёр со стола появившиеся капли.

Взор заскользил по коллегам в попытке понять, одного ли меня так шокировала сегодняшнее происшествие. Но похоже, никто кроме зоолога до этого момента не сталкивался с ужасающим бытом нового животного мира. Алексей неуклюже приобнимал Татьяну за плечи в попытке успокоить девушку. А Александр и Ирина взволнованно атаковали Павла вопросами в попытках понять, как можно изменить ситуацию.

В тот вечер мне начали сниться кошмары. Эта картина так крепко засела в моей памяти, что мне начало казаться, что тот запах, запах гнилой рыбы, преследует меня. Он проникал в одежду, которую я носил, в еду, которую я употреблял, даже мои сны переполнились им и превратились в бесконечный ужас.

Вскоре я понял, что мрачная безобразная тьма пробралась и в душу Татьяны, чьи глаза раньше сверкали радостью морской синевы. Она стала часто запираться в своём кабинете и подолгу листать карты морского дна. От дальнейших совместных вылазок она отказалась. И мы не могли её за это винить. У меня самого глубоко, в самом сердце, начало прорастать семя безысходности.

Несколько дней прошли тихо. Я скрупулезно отмечал изменения ледников. Пальцы старательно штриховали и отмечали на картах новые участки суши, освободившиеся из объятий вечной мерзлоты. Картина, если честно, вырисовывалась мрачная. Лёд начинал таять быстрее, словно подгоняемый невидимым Божественным секундантом. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с кровавыми историями нашего зоолога, однако беспокоило меня ничуть не меньше. Даже если мы прямо сейчас остановим все заводы и машины, изменения смогут наступить только несколько лет спустя. Ко мне мрачной смертоносной змеёй подбиралась мысль о том, что мы не сможем предотвратить наш конец, а только лишь отсрочим его.

Почувствовав мои переживания, кошмары с новой силой накинулись на разум. Ночные часы пропитались отвратительным образом обнажённой, мёртвой земли, усыпанной животными в кровавых лужах. Мне виделись то мрачные тени, протягивающие свои хищные лапы к моему горлу, то обезумевшие гиганты, восстающие из ледяных могил и пожирающие заживо кричащих коллег. И запах, тот самый запах гнилой рыбы сопровождал каждый из снов.

Я начал выпивать по вечерам. Конечно, мне было известно, что алкоголь в холодных землях - опасная ловушка, которая может погубить чувствительность и сказаться на исследованиях. Но, честно говоря, я был готов уже сделать всё, лишь бы получить несколько часов спокойного сна. Иногда это действительно помогало. А иногда приводило к тому, что я просыпался от омерзительной тошноты и головной боли. Тогда мне думалось, что это моя самая худшая экспедиция. Но я даже не мог представить, через какой Ад нам предстояло пройти.

Вскоре перед нашими очами развернулась новая ужасающая сцена – бойня тюленей. Не бойня сражения, но бойня безумия. Тюлени, сверкающие в лучах безжалостного солнца, вгрызались друг в друга с первобытной яростью, вырывая куски свежей плоти и превращая поверхность под собой в багровое полотно. Они кричали, извивались от боли, но всё равно продолжали свой кровавый ритуал. Зрелище было пугающим и зловещим. Рот заполнился, затопился кислым привкусом желчи. Я отвернулся, не выдержав свидетельства бесчеловечной расправы, сотворённой человеческой рукой над невинными созданиями. В тот день собрание мы не провели.

На календаре медленно скользил красный квадрат, а мы с ещё большей педантичностью изучали оттаявшие озёра, разрастающиеся цветы, уникальных бактерий, обнажившиеся горные породы и вымирающих животных. В этом мире, где тишина была самым громким из звуков, мы слышали шёпот Земли, её предостережения, её крик о помощи. Иногда этот крик становился настолько реальным, что я вздрагивал и прислушивался. Но всё вновь затихало и обращалось удушливой тишиной. Тогда я старался больше говорить с коллегами, нарочито громко откалывать горные породы и шуршать курткой. Разум старался наполнить пространство хоть чем-то, чтобы не падать в пучину безмолвия. У себя в кабинете я даже начал разговаривать сам с собой. Это мне совершенно не нравилось. Мне не хотелось пересекать тонкую грань безумия, грозно маячившего на горизонте.

Каждый вечер, как и договаривались, мы собирались в нашей небольшой серой комнате для собраний и обсуждали результаты своих наблюдений. Вновь и вновь воздух наполнялся догадками и планами, которые должны были всё изменить. Но на самом деле в голове каждого из нас надежда на светлое будущее таяла вместе с некогда великими ледяными шельфами.

Раз в три дня я связывался с Россией по телефону. Раз в три дня я проглатывал чувство отвращения, которое переполняло меня, и словно закостенелый бюрократ предоставлял базе сухие факты. Я вновь и вновь выслушивал ругань начальства из-за безрезультатности наших теорий и действий. Неприятное чувство беспомощности расцветало где-то глубоко внутри после каждого из этих звонков.

Это был неравный поединок со временем, в котором мы, как могли, старались угнаться за изменениями. И в чём могут упрекать нас те, кто даже не осмелился сам взглянуть на последствия своих действий? Как смеют говорить те, кто не просыпается ночью от кошмаров и не вдыхают каждый день запах разлагающегося бытия?

После пятого созвона я заказал новую партию спиртного.

***

Когда в калейдоскопе времени показался март, я начал замечать странности в поведении коллег. Пожалуй, первым звоночком надвигающегося мрака был тот день, когда Саша растянулся на цветущей земле и провёл так около часа, безмолвно наблюдая за бегством облаков по небесному полотну. Тогда я подумал, что таким образом он просто пытается проникнуть в глубины природы Цветка Судного дня, предмета его исследования. Помню, какой мертвенно-бледной казалась его кожа на фоне этого алого зарева. Но на севере не принято обсуждать свои проблемы. Не сейчас, когда от наших исследований зависела судьба человечества. Поэтому я предпочёл не замечать странностей Саши.

Но тень отчаяния, что окутывала обитателей снежного царства, незаметно прокралась и в душу Паши. Часами он вглядывался в изуродованные, безжизненные тела, которым давал имена, словно пытаясь вернуть им угасшую искру жизни. Все его усилия изменить поведение фауны оканчивались крахом. Даже изолированные особи находили свой печальный конец в наших вольерах, от чего поверхность земли стала окрашена в бордовый оттенок.

— Я их понимаю. — Однажды тихо прошептал биолог.

На следующий день мы нашли его в петле в собственной комнате. С того дня все стали вести себя по-настоящему странно. Смерть Паши словно сломала некий незримый механизм, удерживающий нас от страшных поступков. На смену размеренности пришёл хаос, распахивая двери в саму бездну.

Наши вечерние собрания всё больше погружались в атмосферу напряжённой тишины. Девушки лишь отстранённо выдавливали из себя пару фраз, в то время как я и Лёша мрачно констатировали бесполезность наших усилий. Лишь Саша, явно увлечённый своим делом, сохранял бодрость духа и пытался поделиться с нами тем, насколько уникальны и чудесны предметы его изучения. Вероятно, он просто старался укрыться от трагедии, погрузившись с головой в исследования. Я попытался последовать его примеру, но перед глазами стояло синее лицо бывшего коллеги и его застывший мертвенный взгляд из-под опущенных ресниц.

Следующей погибла Ира. Крик, истошный и нечеловеческий, пронзил ночную тишину, вырывая нас из собственных кошмаров. В комнате девушки не оказалось. Тогда мы собрались возле запертой кухни и начали выбивать дверь. Ира начала хрипеть, а затем утихла. Внутри нас встретил лишь стеклянный безжизненный взгляд и застывшая гримаса ужаса. Её тело было изранено и вскрыто, будто владелец отчаянно пытался найти в его глубинах нечто чужеродное. Под ногтями виднелись куски мяса, а рядом лежал обагрённый кухонный нож. Кровь так глубоко просочилась в поверхность пола, что даже самые сильные средства не смогли восстановить его первозданный вид. После этого мы по негласному правилу стали избегать кухни.

Тишина стала просто недопустимой. Каждый раз в её глубинах мне слышался крик Иры. Он стал олицетворением крика Земли, который до этого мне лишь мерещился. Теперь же я знал, как она кричит. Как она пытается найти в себе что-то, что исказило её нутро.

Но тяжелее всего пришлось не мне. Взгляд Лёши, которому тайно нравилась Ира, затуманился непроглядным туманом печали. Однажды я увидел, как он разбил свои колбочки с пробами и затем руками собирал осколки, от чего и в его кабинете появились алые, ничем не смываемые порочные пятна. Я пытался поговорить с ним о случившемся, но он лишь отмахнулся и посоветовал заняться своими делами.

На следующий день они с Татьяной просто исчезли. Вышли со станции и растворились, будто никогда и не существовали. Их куртки, перчатки и свитера так и осталась лежать в нашей прихожей. Они ушли без экипировки и тёплых вещей. То, что они так и не вернулись могло означать только одно.

Осознав, что так больше продолжаться не может, я направился в кабинет единственного живого коллеги. Гул шагов неприятным эхом разносился по пустому коридору. Пальцы крепко сжали металлическую поверхность ручки. Я тяжело вздохнул и мысленно подготовился к непростому разговору.

К моему удивлению, Саша пребывал в необычайно хорошем расположении духа. Будто насмехаясь над всем произошедшим он тихо напевал беззаботную мелодию из старого мультфильма.

-— Мне кажется, нам нужно запросить подкрепление. Или даже возвращение, если тебя это всё пугает и тебя… — Почти прошептал я.

Смех, резкий и нечеловечески радостный, эхом отозвался в пустоте.

— Не нужно, — весело усмехнулся ботаник.

— Но все эти смерти… Признайся, увиденное отразилось на нас всех. Оставило неизгладимый след… Меня самого постоянно преследуют кошмары и какой-то гнилостный запах.

— Это нормально. Такой уж у него метод развития…

— Что, прости?

Лицо Саши исказила гримаса, напоминающая одновременно ликование и презрение.

— Метод его развития. Flos caduceus. Это великолепное чудо природы выделяет нейротоксин. Он в тебе… В твоём мозгу… Подсказывает… Что делать дальше…

Слова Александра пронзили пространство будто секира палача. Я взглянул в его глаза и понял, что они полны безумия. Он был словно одержим невидимой жестокой силой. В руках мужчины сверкнул скальпель. Быстрее проносящейся по небу звезды оно взмыло вверх. Я инстинктивно отшатнулся, от чего лезвие хищно чиркнуло в пустоте. Со всей силы я толкнул коллегу на алтарь его исследований. Мои руки, будто сами по себе, схватили первый попавшийся тяжёлый предмет и со всей силы обрушились на голову Саши. Бордовая жидкость потекла по столу, смешиваясь с чернилами и наполняя собой исписанные страницы. Меня затошнило.

Я должен связаться с Россией… Должен предупредить их о том зле, что таится среди некогда спящего гиганта Антарктиды. Рассказать, как погибла моя экспедиция. Не для себя, конечно, а для тех, кто может всё остановить. Для тех, кто ещё не знает, какая опасность к ним приближается.

Я вбежал в комнату связи и схватил телефон. На экране понуро висело сообщение, что в данный момент сети нет. Рука остервенело бросило телефон в стену. С громким стуком аппарат безвольно отрикошетил на пол. Времени нет. Я должен добраться до России. Предупредить… Рассказать… Поделиться…

Бездумно я прыгнул в раттрак. Перестал спать. Давил на педаль. Машина добралась до причала. К моему везению туда как раз прибывала чья-то экспедиция. Смутно помню, как пытался, срывающимся голосом, объяснить капитану, что мне нужно. А затем погрузился в пучину забытья, в то время как корабль рассекал волны, унося меня в далекую Москву.

***

Сознание вернулось только среди бурлящего людского потока на оживлённой площади. Наконец добрались. Это отличное место, чтобы начать свой рассказ. Чтобы они поняли. Увидели. Восхитились.

В гуле голосов никто не слышит, как хрустят мои рёбра, ломаясь под натиском природы. Никто не замечает, как рубашка заливается бордовым, а на моём лице расползается довольная улыбка.

— Вот мы и на месте, хозяин, — шепчу я. — Поглоти этих глупцов! Даруй им вечный покой!

Алые, почти неоновые, цветы распускаются посреди моей груди. Воздух насыщается прекрасным ароматом гнилой рыбы. Рот заполняется, затопляется сладковатым привкусом желчи. Я чувствую, как стебли, словно змеи, ползут по моему телу, пожирая его. Наконец, я расцветаю. Алый, как кровь, и яркий, как закат.