Забота

Двухмесячные курсы, потом экзамен и вперёд — это его устраивало. Солидный гонорар сулил перспективы, от которых глаза разбегались, а к губам приклеивалась идиотская улыбка. Правда, кажущаяся халява ни у кого из знакомых особенного энтузиазма не вызывала — все понимали риски. Но как сказала вдова Клико: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанского».

Идею подкинул сокурсник Витёк — ещё тот балбес, но врать-то ему зачем?

— Да не ссы ты, Лёха! — сказал как-то после лекции. — Не так страшен чёрт, как его малюют. Техника там современная, импортная. Да и наши образцы ни в чём западным не уступают. А некоторые даже превосходят. Вон мой дядька проработал в таком агентстве восемь месяцев, а потом купил дорогой автомобиль и дачу в Сочи, представляешь? Теперь каждое лето на море ездит, а зимой хату сдаёт в аренду — купоны стрижёт. Красотища!..

Витёк, конечно, умел всё так красочно обрисовать, что слюнки текли и руки сами тянулись к сладкому и запретному. Алексею не нужна была дача на дорогом курорте, а вот учёбу проплатить, помочь матери, которая в одиночку тянула семейную лямку — отец их бросил ещё пять лет тому назад — было бы здорово.

Понемногу собравшись с духом, Алексей почувствовал, как разгораются аппетиты. Что там учёба — можно и машину приобрести, не обязательно новую, и со Светкой махнуть летом куда-нибудь вдвоём. Разве откажется? Вряд ли, если он будет сидеть за рулём крутой тачки. Светку он знал больше года и изучил все её привычки, чёрточки, отметинки, прыщики, тёмненькие места и подводные течения. Но почему бы не сделать ей и себе приятное? Этим мощным аргументом окончательно сломив все страхи и сомнения, Алексей позвонил в первое попавшееся агентство с очень милым, домашним и убаюкивающим названием «Забота».

— Алло… Да-да. Вас какие курсы интересуют — с углубленной программой, от шести месяцев до года, или с ускоренной?

— Мне с ускоренной. Два месяца…

— Хорошо. Записала…

Алексей стал ходить. Поначалу сильно напрягало: на видеоуроках подташнивало, хотелось зажмуриться и ущипнуть себя за ногу, чтобы проснуться в своей спальне, когда в окна смотрит солнце, а по карнизу прыгают воробьи. После этого порывался даже бросить курсы, но постепенно привык.

Нужно было выдолбить — чтобы от зубов отскакивало — всю классификацию нежити, всех этих ведьм, упырей, оборотней, демонов, чертей, привидений, живых мертвецов и тому подобное, которых проще изучать не по картинкам, а по видео. Безошибочно определять вид и, не заглядывая в таблицу, моментально находить средство — чем воздействовать, в какое время суток, с какой концентрацией ударной волны, огня, воды или серебра, на каком расстоянии и прочее, прочее, прочее…

Думал, что удержать в памяти такое количество материала невозможно, но препод разрешил пользоваться на зачётах конспектами и объяснил, что главное — уяснить последовательность действий, а со временем, когда придёт опыт, необходимость в обширных таблицах отпадёт сама собой.

Как-то вечером раздался телефонный звонок из агентства:

— Алексей Александрович, не могли бы вы завтра выехать на точку?

— То есть?

— Ну, поработать… В агентство поступил заказ, а наш сотрудник заболел. Здесь недалеко. Деревня Глуховка.

— Но… я же только месяц отходил?

— Ничего страшного. Зачтётся как практика. К тому же вы будете не один, а под руководством опытнейшего профессионала. Ну что, согласны?.. Да, чуть не забыла: оплата в двойном размере, в виду, так сказать, срочности…

Не из-за денег, хотя от такой суммы только идиот откажется, а любопытства ради — уж очень хотелось попробовать, пощипать нервы, проверить себя, а то, может, всё зря, только время теряет, — он согласился.

***

Егорычев жил в пригороде, на телефонные звонки не отвечал, и Алексею пришлось к нему ехать. В агентстве предупредили, что его старший напарник — специалист высшей квалификации, профессионал каких поискать, но с особенностями. Они так и сказали «с особенностями», не уточнив с какими, и попросили не обращать на них внимания.

Алексей ехал в душном переполненном автобусе и смотрел в запотевшее окно. Стояла поздняя осень. Провисшее небо сочилось мелким дождём. На проводах сидели мокрые вороны. И пассажиры автобуса выглядели под стать этим птицам — хмурые и сонные. Ехать в такое утро никуда не хотелось, лучше лежать в тёплой постели и тыкать пультом в телевизор. Но ничего не попишешь — надо…

Алексей отыскал нужную улицу, стиснутую заборами и увязшую в грязи, на ней — низенький деревянный домик с шиферной крышей. Позвонил в звонок. Вышла простоволосая седая женщина, зло выстрелила из-под нависших бровей. Алексей спросил, не здесь ли живёт Степан Петрович Егорычев, и стал торопливо объяснять, зачем он ему понадобился.

— А, из агентства? — как будто обрадовалась женщина и посветлела лицом. — Это хорошо… Пойдёмте. — Повела в дом.

На Алексея дохнуло нищетой — выцветшие обои, серая паутина под потолком, щелястый пол, обшарпанная мебель времён канувшей в Лету империи серпа и молота. И только холёный жирный кот, блестя шёрсткой, расхаживал по дому с довольным цветущим видом— совершенный контраст убитому жилью.

Странно, подумал Алексей, что специалист высшей квалификации, каким описали Егорычева в агентстве, может так жить? При его-то заработках? Но когда увидел хозяина, сразу всё понял.

На железной кровати с грязным, в полосочку, матрасом без простыни лежал старик и пускал дым в засиженный мухами потолок. Под кроватью, на протёртом половичке, стояло несколько пустых бутылок из-под водки, возле переполненной пепельницы с отколотым краем валялись окурки. На Алексея глянуло испитое лицо.

— Ты кто?

— Я Алексей из агентства…

— А… Да-да, мне звонили. Ты вовремя, а то я уже в магазин собрался. У меня, как видишь, пусто, — старик кивнул в сторону батареи из бутылок.

Из кухни донёсся голос простоволосой женщины, она люто выругалась, явно предназначая словесный пассаж Егорычеву, затем демонстративно загремела посудой.

— Не обращай внимания, — сказал Егорычев, встал, с хрустом потянулся и широко зевнул. Потом, спохватившись, спросил:

— Который час?

— Половина десятого.

— Ого!.. Через час наш поезд. Надо торопиться…

Они сидели в полупустом вагоне и всю дорогу молчали. У Алексея было сто вопросов к специалисту высшей квалификации, но старик дал понять, что просвещать новичка в его обязанности не входит и ограничился сухой фразой:

— Там на месте сам во всём разберёшься.

Прошло полчаса. Егорычев вдруг встрепенулся и посмотрел на Алексея так, будто впервые увидел.

— А ты чего всё сидишь да сидишь? В туалет не идёшь?

— В туалет?.. Да я как-то…

— Знаешь, это как перед прыжком с парашюта — мочевой пузырь надо обязательно опорожнить. Все рекомендуют.

Алексей согласился — пожалуй, отлить не мешало. Но когда вернулся, увидел, что на жёлтом лице старшего напарника появился подозрительный румянец, глаза заблестели. Развалившись на подушке, как в кресле, Егорычев что-то насвистывал. Теперь ему хотелось говорить, но практикант, видимо обидевшись, уставился в окно, за которым бежал бесконечно унылый сельский пейзаж.

— Ладно, чего уж там, — сказал Егорычев и , сунув руку между ног, достал из рюкзака початую бутылку «Столичной». — На… Держи.

Алексей вспыхнул, но смолчал, и только резко мотнул головой.

— Ну и дурак! Помяни моё слово, как на упырей пойдём, десять раз пожалеешь.

Когда через час подъехали к станции, на дне литровой бутылки оставалось меньше четвертинки водки.

До деревни Глуховки шли пять километров пешком по просёлку вдоль лесополосы, потом мокрым полем, над которым ползли чёрные тучи. Дождь то начинал, то затихал. Природа глядела на путников исподлобья, будто они нарушили какую-то заповедь и их следовало проучить. Егорычева развезло окончательно — он едва волочил ноги и шёл петляя. Алексей уже давно нёс за него тяжёлый рюкзак с оборудованием и клял себя за то, что вечно попадает в дурацкие ситуации. Агентство оказалось ещё той конторой! Знали, что Егорычев алкаш, но преподнесли зависимость как особенность, на которую не стоит обращать внимания. Хорош совет! Ничего не скажешь!..

***

За пригорком под плотной завесой тумана показалась деревня. Она лежала в низине, в окружении блёклых холмов, как старая просевшая пломба. До неё оставалось пройти небольшой лесок, изъеденный летними пожарами.

Войдя в него, Егорычев неожиданно осел под комлем осины и, уронив голову, засопел ноздрями — заснул, что ли?

— Эй-эй!.. Вы чего?.. — всполошился Алексей.

— Минуточку, — ответил Егорычев и тут же из его груди вырвался густой тарахтящий храп.

Алексей стоял, повесив руки, и не знал, что делать, и вдруг испытал прилив такой неодолимой чёрной тоски, что захотелось немедленно всё бросить и уехать домой, запереться на ключ и не отвечать на звонки. Нет, позвонить всё-таки надо. Он достал из куртки телефон и стал искать номер — пусть знают, что он думает об их конторе и специалисте высшей категории. И пусть потом никаких претензий не предъявляют! Но телефон не работал. Егорычев, не размыкая век и, казалось, не раскрывая рта, прогудел как заправский чревовещатель:

— Пацан, ты дурак, в зоне связи не бывает, — потом икнул и добавил: — Вали отсюдова, сынок… это тебе мой совет, — и снова захрапел.

Алексей опустился на землю рядом с Егорычевым и задумался. Уйти — это конечно правильное решение. Пошло оно всё к чёрту! Если агентство не способно нормально организовать работу, то с него взятки гладки — по договору практикант не обязан идти в одиночку. Но как поступить с этим пьянчугой? Перспектива тащить его на своём горбу до станции не прельщала. А бросить одного в лесу отсыпаться — не позволяла совесть. Конечно, сейчас не зима, но и не лето: сыро и довольно холодно, достаточно, чтобы заработать по меньшей мере воспаление лёгких…

Неожиданно из прокисшего неба выбился солнечный луч и, упав Алексею на лицо, казалось, придавил сумрачные мысли. В голове ясно и чётко представилась Светка, в белом открытом купальнике, с умопомрачительной фигурой, какой он увидел её на пляже прошедшим летом, когда они весь день провели в рыбачьем посёлке. Алексей вообразил Светку в таком же купальнике на берегу Чёрного моря, где-нибудь под Сочи, или в Крыму, куда они приедут вдвоём на его собственной машине, и настроение сразу поменялось.

«В конце концов ты мужик или где?» — мысленно задал он себе прямой вопрос и, почувствовав необычную лёгкость в теле, повеселел. Лесок вокруг, пропитанный кислым туманом до корней, словно ожил, зашевелил ветвями и жухлой реденькой листвой.

Алексей раскрыл рюкзак и достал аннигилятор — протонный дробовик, изрядно покоцанный, словно побывавший в трёх войнах. Ощущать в руках его внушительный вес было приятно — с такой штуковиной сам чёрт не брат! Алексею нравился китайский дробовик за удобство и лёгкость в обращении, хотя французские и немецкие аналоги было намного легче. Невольно вспомнились занятия в агентстве, на которых изучение аннигиляторов сводилось к обычной компьютерной игре — было достаточно навести оружие на цель, кликнуть мышкой, и страшный монстр с завывающим звуком испарялся.

«Да надо хотя бы попробовать!» — словно бросив реплику за другого, кто должен был окончательно разрушить его сомнения, сказал Алексей, встал и решительно двинулся в сторону деревни. Но через десять шагов остановился. Где-то возле пупка неприятно возился червячок страха, который, чем ближе к делу (Алексей это хорошо знал), разрастётся до размеров дракона. Его надо было раздавить.

Алексей вернулся, вытащил из пакета Егорычева недопитую бутылку «Столичной» и выхлебал остаток. По горлу, по груди, по желудку растеклось приятное тепло. Алексей закинул бутылку в кусты и широким шагом направился к Глуховке.

***

Первое правило охотников за нежитью гласило: никогда, ни при каких обстоятельствах, не входить в поражённую зону с главного входа. Где находится главный вход в Глуховку Алексей не знал — теперь жалел, что не погуглил в своё время информацию. Поэтому — чтобы уж наверняка — двинулся к торчащим среди ветвей крышам огородами. Сперва через овраг с глинистым дном, взять с разбега который не получилось, и левый кроссовок зачерпнул тухлой стоячей воды. Потом через бурьян — невероятной высоты, так что голову обсыпало липучей, как одуванчик, дрянью. Кое-как пробившись сквозь заросли, наткнулся на гнилую изгородь, и развалил её, только коснувшись пальцем.

Впереди торцом стояла бревенчатая изба с резным подзором. В двадцати метрах от неё, вдоль забора, тянулась улица, на которой рядком выстроились одноэтажные деревянные и кирпичные домики, гаражи, кособокие сараи, курятники. Алексей бывал в деревнях и любил слышать привычные там звуки жизни: пение птиц, стрёкот кузнечиков, мычание коров, лай собак, блеяние коз, скрип колодезного журавля. Но в Глуховке ничего этого не было. Его окружала неподвижная, стылая, какая-то замогильная тишина. Даже ветер стих, хотя всю дорогу до деревни дул в лицо, иногда прихватывая горстями колючие дождевые капли.

Алексей вспомнил из неоконченного курса, что в некоторых зонах тишина создаёт обратный эффект — звук каждого шороха, каждого движения, шага усиливается многократно и заполняет пространство. Алексей действительно стал замечать гул собственных шагов, как будто под ним был не мягкий раскисший чернозём, а полая железная бочка.

Пройдя мимо избы, он покосился на полуоткрытую дверь под ржавым навесом — одна из деревянных жердей, подпиравших его, была сломана. В маленьких окнах, одетых в резные наличники, висели пыльные занавески. Внезапно одна из них качнулась. Алексей замер, несколько минут стоял неподвижно в ожидании — что будет дальше? Занавеска больше не шевелилась. Он попытался вспомнить, что рекомендуется делать в таких случаев, но, покопавшись в памяти, ничего в ней не нашёл. После этого решил выйти на улицу.

Солнечный лучик, так обрадовавший его в лесу, давно исчез. Мерклый свет едва проникал сквозь плотные тучи и казалось, что наступил вечер, хотя на часах не было и двух пополудни. По земле ползли тени, махровая мгла заполняла все углы и впадины.

До калитки вела дорожка из битого кирпича. Пройдя её до конца, Алексей вдруг услышал неприятный, когтистый скрип ржавых петель. Обернулся, и его будто обдало морозным холодом. На крыльце, под навесом, стояла старуха, её длинный кривой нос доставал ей до колен. Старуха вращала бельмами и трясущимися руками щупала воздух.

Алексей вскинул аннигилятор и нажал на спусковой крючок. Аннигилятор дёрнулся, одновременно с хлопком — таким мощным, что заложило уши — из дула вырвался голубовато-серый луч, достиг старухи. Она вспыхнула факелом, задёргалась, оторвалась от крыльца и растворилась в воздухе.

Луч погас, над крыльцом оседал чёрный дым, на том месте, где стояла старуха, обуглились доски.

Несколько минут Алексею понадобилось, чтобы унять дрожь в пальцах. Сделав над собой усилие, он приблизился к дому и только тогда почувствовал запах мертвечины с примесью чего-то кислого. На лекциях рассказывали, что подобный запах сопровождает появление призраков и предупреждает быть наготове. Странно, что он сразу его не заметил. «Ну что ж, с почином тебя, — сказал он сам себе. — Теперь можно положить в копилку маленький опыт. Но впредь будь осторожней и не повторяй ошибок… А дробовик не подвёл, оказался классной вещью! Поскорее бы отыскать источник и покончить со всем одним махом.»

Источник имел много мудрёных названий, которые Алексей не запомнил. Главное, что надо было знать: источник — это место разрыва пространства, через которое проникает вся эта мерзость. Его нужно закрыть, для чего в аннигиляторе имеется специальная программная настройка. Острый луч, как электрод сварщика, запаяет дыру раз и навсегда.

Алексей осмотрел двор, дом, сарай и, убедившись, что всё чисто, вышел на улицу. Теперь он постарается не ошибаться — не будет поворачиваться спиной к открытой двери, что непозволительно и крайне опасно. Дверь нужно захлопнуть либо тщательно исследовать всё, что за ней, и лишь потом двигаться дальше.

Дома, чьи фасады глядели на улицу, стояли с закрытыми дверьми и калитками, и это был хорошим знаком. В двухстах метрах впереди рос высокий развесистый дуб. Алексей встал, прижавшись к нему, ощущая спиной крепкий надёжный тыл. Прямо от дерева шла улица и заканчивалась тупиком — зелёными воротами гаража. Другая уходила влево и исчезала в темноте скученных посадок. По её сторонам было много открытых калиток.

«Да, придётся поработать», — произнёс Алексей и почувствовал, как что-то холодное и липкое упало на лоб, вслед за чем его обдало волной горячего трупного смрада. Алексей отпрыгнул в сторону, вскинул дробовик. Над толстом суку дуба сидел ребёнок — голенький мальчик лет пяти, с кожей цвета купороса и лицом старика — сморщенная кожа, вдавленный нос и жёлтые кошачьи глаза. Ребёнок смотрели не мигая, из уголков перекошенного в идиотском выражении рта свисала, раскачиваясь, длинная зеленоватая слюна.

Алексей попятился, вновь совершая ошибку (не мог видеть, что происходит у него за спиной), но был остановлен струёй сильного воздушного потока, от которого, спотыкаясь, полетел вперёд и едва не упал. Вытянув руки, ловя равновесия, он, к счастью, удержал аннигилятор. А когда нажал на спусковой крючок и разрезал пространство протоновым лучом, сзади уже нависало нечто полупрозрачное, как грязное стекло, мохнатое, в иголках инея, шестипалое с длинными и острыми когтями-вилами. Раздался бесноватый вой. Аннигилятор, искрясь и прыгая, выстрелил в шестипалого и разрезал его пополам. Одна половинка растворилась в потоке частиц. Другая, лязгая и скрежеща когтями-вилами, едва не рассекла грудь Алексею. Он увернулся, плюхнулся носом в грязь — дробовик упал в лужу и захлебнулся. Секунды хватило, чтобы заставить его работать снова. Хлопнул выстрел, перехватывая в полёте прыгнувшего с дерева морщинистого ребёнка с веером разлетающихся слюней. Ребёнок лопнул как мыльный пузырь, оставив облако редеющего дыма. Одновременно с этим по всем улицам деревни с треском стали открываться и захлопываться калитки, двери, окна, погреба, чердаки. Над крышами домов полетел хриплый надсадный вой и лающий хохот…

***

Неделю Алексей глотал снотворное. Проваливаясь в сон, он ничего в этом сне не видел — и это было главное! Только на восьмой день, мало-помалу придя в себя, стал вспоминать отдельные эпизоды и связывать их воедино. Перед глазами мелькали оскаленные морды вампиров, полупрозрачные, изъеденные тленом тела мертвецов, ведьмы и черти, летящие над крышами домов, змеи, летучие мыши, пиявки. Он вспомнил, как бежал, прыгал через плетень, как, отбиваясь, упал в погреб, и там весь в огуречном рассоле, серди битого стекла, не ощущая боли, а лишь отупляющий, удушающий до рвоты дикий ужас, всё стрелял, стрелял, стрелял… Он ничего не соображал, позабыв всё, чему учили в агентстве, подчинившись одному инстинкту самосохранения. И только когда наступила передышка и он увидел источник — маленькое тёмное отверстие, размером с кулак, — сознание прояснилось.

Отверстие находилось в полутора метрах от земли — просто висело в воздухе, испуская зловоние. Казалось, что кто-то по оплошности проткнул чем-то острым нарисованную декорацию и теперь с обратной стороны пытался отыскать повреждённое место. Под его давлением декорация вздувалась пузырями. Алексей догадался, что очередной гость искал прореху в пространстве, чтобы осчастливить человечество своим приходом. На мгновение гостю даже удалось нащупать проход — из дыры высунулась мохнатая морда с рогами, но получила отпор — мощный заряд дробовика, и тут же исчезла, оставив шлейф непередаваемого амбре. Чтобы выиграть время для перенастройки программы, Алексей дал ещё один залп вдогонку смердящему монстру. Но вместо выстрела спусковой крючок лишь сухо щёлкнул. Сердце Алексея вздрогнуло и точно остановилось. Что это? Нет-нет… только не это!..

Он судорожно счистил с дисплея зеленовато-бурую слизь, которая покрывала аннигилятор и всю одежду, и с ужасом обнаружил, что аккумулятор сдох. Стопроцентная разрядка!..

Это уже перебор! Подлость в высшей степени! Проделать титаническую работу, рисковать жизнью каждую секунду, добраться до последнего рубежа и уйти несолоно хлебавши. Если есть кто-то, кто посылает на головы неудачи, то у него явно отсутствует чувство меры, а справедливости нет и в помине.

От досады на глаза набежали слёзы. Алексей отбросил в сторону бесполезный дробовик и вплотную подошёл к источнику. Чёртова дыра! Да чем же заткнуть тебя, чтобы не воняла? В порыве раздражения, уже не думая ни о чём, он стал щупать, мять, тянуть края отверстия. Они оказались мягкими и податливыми как резина. Без труда соединив и зажав их в кулаке, Алексей немного пошарил глазами по сторонам, потом (его словно озарило) одной рукой расстегнул и вытащил из шлёвок брючный ремень. Несколько манипуляций — и дырка, стянутая ремнём, повисла в воздухе. А потом вдруг стала медленно растворяться и через пару минут исчезла совсем.

В открывшемся за ней просторе (как будто маленькое отверстие заслоняла его собой полностью) зазеленел лес, брызнуло победно синим яркое, чистое, омытое дождём небо. Стало быстро светлеть. Лохматые, провисшие тучи разбегались с какой-то крейсерской скоростью. Алексей вскинул голову, щурясь от солнца, и над ним, едва не зацепив крылом, пролетела ласточка. В глубине деревни зазывно и требовательно замычала корова…

***

Больше на агентство Алексей не работал. Ему звонили, обещали платить в двойном размере, хвалили, называя специалистом высшей категории, но он остался непреклонен — не хватало ещё спиться, как Егорычев.

За Глуховку, помимо гонорара, дали хорошую премию — не обманули. Он оплатил университет, купил машину и летом со Светкой укатил в Ялту.

Почти весь год и особенно лето прошли на одном дыхании — легко, без напряга. Пожалуй, никогда ещё он не был таким жизнерадостным и весёлым. У него всё получалось: экзамены в сессию сдал на отлично, без особых трудов получил водительские права, ещё крепче привязался к Светке и осенью сделал ей предложение. Она согласилась пожить вместе, присмотреться друг к другу. Выбрали квартиру. Алексей внёс арендную плату на три месяца вперёд. Уже собрались переезжать, как случилась первая за год неприятность — заболел живот. Да так скрутило, что на стенку готов был лезть. Мать испугалась, вызвала скорую. Ночью Алексея увезли в больницу. В приёмном отделении осмотрели и подтвердили первоначальный диагноз — острый приступ аппендицита. Только этого не хватало! Ну что тут поделаешь!..

Алексея привели в палату, и молоденький прыщавый практикант, в очках, обрил ему пах и вставил в член трубку, заметив с добродушной ухмылкой, что это самая неприятная процедура в предстоящей операции. Затем проводил в операционную и ушёл.

Было прохладно, даже холодно. На Алексее поверх голого тела была надета лишь тоненькая рубашка до колен. Он присел на стульчик в углу, огляделся.

У противоположной стены, на каталке, под простынёй, лежал больной — видимо, спал под наркозом. «После операции ещё не увезли», — решил Алексей. У больного был удивительно нездоровый цвет лица — синевато-жёлтый, как у покойника. «Тебе вот брюхо ножом разрежут, тоже пожелтеешь», — невесело пошутил он сам с собой.

Неожиданно больной шевельнулся, простыня соскользнула на пол, и как-то необычайно проворно для только что прооперированного, он встал и молча проследовал в боковую дверь. Движения его, правда, были угловаты — у него почти не сгибались колени.

Прошло несколько минут и в ту же дверь вошёл врач в белом халате и маске, с такой же странной походкой прямых, циркульных ног. Подойдя к Алексею, он сказал:

— Ложитесь.

Голос был неприятный — низкий, утробный и хриплый.

«Простужен, что ли? Зачем тогда работает? Не хватало ещё инфекцию тут подцепить!» — подумал Алексей, но без возражений залез на операционный стол.

Хирург молча зафиксировал ему руки и ноги ремнями.

— А это обязательно? — спросил Алексей, стараясь придать голосу шутливую интонацию.

Хирург не успел ответить, в операционную вошли две женщины. Алексею стало поспокойней — всё-таки слабый пол, значит, в обхождении будут помягче и потеплее. Это было чисто инстинктивное ощущение, которое вскоре развеялось.

Лица обеих женщин скрывали маски, но одна была явно в преклонном возрасте, а другая совсем молоденькой. Алексей хотел разглядеть их получше, когда подойдут вплотную и над столом наконец включат операционный светильник — в помещении держался полумрак. Но светильник не включили, а небольшой ширмочкой из белой ткани вообще отрезали ему видимость собственного живота.

«Это, наверное, нужно, чтобы не травмировать психику больного, — предположил Алексей. — Только вот почему не зажигают свет?»

— Сейчас я сделаю вам обезболивающий укол, — сказала женщина постарше. — Расслабьтесь.

Но расслабиться не получилось, он аж подпрыгнул на столе — хорошо что удержали ремни!

— Ну что же вы так, молодой человек? Я же предупредила!

Алексей стиснул зубы и мысленно приказал, что в следующий раз так некрасиво себя не поведёт.

Укол начал действовать, но как-то странно: сперва онемели дёсны, потом губы, потом лицевые мышцы и веки, которые при всём желании теперь не закрывались. Он не мог издать ни звука, потому что горло вместе со связками, казалось, облили водой и выставили на двадцатиградусный мороз. При этом руки, ноги и его замечательный тёплый живот наркоз не затронул. Алексей чувствовал касание холодных костлявых пальцев врачей, почему-то шершавых и колючих.

— Какая нежная белая кожа, — сказала старшая из женщин. — Артур Вениаминович, я такой триста лет не видала.

— Да бросьте вы, Изольда Тихоновна! Это Аннушка не видела, а уж вы-то в ваши-то лета!

— Я не так выразилась. Какой тут лучше глагол подобрать?.. Истосковалась. Вот как…

— Ну так вы, голубушка, впредь поточней выражайтесь, а то практикантка послушает и неверные выводы сделает. Ну что, приступим, господа?

— Ах, Артур Вениаминович, позвольте всё-таки первый разрез сделать мне. С тысяча восемьсот девяносто седьмого года, когда я садовыми ножницами распорола своего третьего мужа от паха до ключицы, мне исключительно попадались обвисшие, как бурдюки, сморщенные животы. Фу, гадость… А тут такой гладенький, чистенький, розовенький, как у новорождённого. Истосковалась я вся по чистоте. Понимаете?.. Ой-ой-ой! Что это?.. Как он бьётся, сердечный! Как бедная птичка в садке. Не улетит, как вы полагаете?

— Нет, ремни проверенные, надёжные. Никуда он, голубчик, не денется, — ответил Артур Вениаминович. — Хорошо, Изольда Тихоновна, уговорили. Режьте вы. Ну уж кишки на кулак наматывать буду я. Это моя специализация. Никому не уступлю!

— Я знаю, знаю, какой вы замечательный потрошитель. Я столько о вас слышала и читала…

— Ладно! Давайте без аллилуйщины! Не люблю я этого!.. Хорошо, роли распределили. А что будет делать Аннушка — вот вопрос?..

На несколько секунд в операционной повисла пауза. Потом раздался тоненький завывающий звук.

— Что-что, Аннушка?

Звук повторился.

— Да не волнуйся ты так, — вмешалась Изольда Тихоновна. — Мы все когда-то начинали и понимаем, что такое впервые и конечно поможем.

— А знаете что, Аннушка будет зашивать, — уверенно произнёс Артур Вениаминович. На что молодая врач ответила неистовым шипением, переходящим в жалобно-плачущий стон.

— Артур Вениаминович, неувязочка вышла, — пропела Изольда Тихоновна виноватым голоском. — Аннушка-то наша, птенчик неоперившийся, нитки потеряла. Три мотка брала, знала куда и зачем идёт, но по дороге конфуз приключился, отвалилась… Ой-ой… Не могу я вас, мужчину, в интимные подробности посвящать. Уж увольте. Короче, ниток нет.

— Это возмутительно! Я этого так не оставлю! Не потерплю! — неожиданно разгневался Артур Вениаминович. — Я знаете ли, любезные мои, профессионал! Разгильдяйства и халтуры не допущу! Изольда Тихоновна, вы ответственны за практикантку, значит, во всём и виноваты. Объявляю вам строгий выговор!..

— Артур Вениаминович, ну что вы в самом деле! Вон от переживаний у вас и глазик левый выпал и под стол закатился. А ну-ка, Аннушка, быстренько излови его, проклятого… Вот так, возьмите, пожалуйста, и не волнуйтесь больше. А я вот что подумала. Сегодня утром, как выглянула из склепа на тучку в небе посмотреть, так и решила надеть свой прекрасный костюмчик — ну тот, черненький, помните?

— Костюмчик? Что за вздор!

— Подождите вы сердиться. В костюмчике том брючки, а в брючках ремешок кожаный. Понимаете, к чему я веду?..

— Ремешок?

— Ну да, ремешок.

— Хм… ремешок, значит.

— Ну-ну, Артур Вениаминович, быстрей соображайте. Ремешок…

— Ах ремешок!

— Аннушка, знаете ли, у нас мастерица узлы завязывать. Ремешком дырочку-то затянет, лучше ниток будет. Она справится.

— А ведь прекрасная идея! — обрадовался Артур Вениаминович. — Просто великолепная! А главное — свежая! И знаете что, Изольда Тихоновна, выговор я отменяю, а за креативность объявляю вам благодарность!

— Ух как приятно.

— А Аннушке — премию!

На этот раз вой, смешанный с радостным визгом, долго носился под потолком операционной.

— Ну будет, будет, — одёрнула Изольда Тихоновна разошедшуюся практикантку. — Надо торопиться, а то наш больной совсем измучился. Бедолага. Ну ничего, сейчас ему полегчает.

— Да, господа, пожалуй, приступим. Вы, Изольда Тихоновна, начнёте, а я продолжу. Дайте-ка мне, уважаемая, мой любимый тесачок. Вон тот, с краю, что покрупнее… Ай, спасибочко, люблю я это дело…просто обожаю…