Письмо

Здорово, брат! Случилась тут на днях интересная история. Хочешь - верь, хочешь - не верь, я и сам не знаю, как к ней относится, но есть в ней что-то фантастичное.

Знаешь, как бывает: время пройдёт - краски померкнут, резкость у воспоминаний постепенно исчезает. Память – штука ненадёжная, всё расплывается в зыбкости времени. Прости за пафосность выражения, только лучше не скажешь. Случаются шутки памяти: современные мы интерпретируем прошедшие события иначе, нежели в прошлом. Мы дополняем, коверкаем их согласно новому опыту. А то и забываем важные детали, без которых не нарисовать в воображении полную подробностей историческую картину.

Поэтому вот тебе рассказ, пока свежи воспоминания. Ну, слушай!

Ты же знаешь про мою голубую мечту детства, которую я осуществил, когда на горизонте замаячил полувековой юбилей. Я про собственную винтовку. До сих пор к этой мечте так и не подобрал качественного и точного патрона, с которым не стыдно на даль пострелять. Продолжаю попытки и тренируюсь заодно.

У дочки каникулы. Наталья взяла двухнедельный отпуск, и они с вместе уехали к Наташиной сестре. А я хоть и работал, но воспользовался моментом – у меня насобирались отгулы, как раз к охотничьему сезону. Пару дней я и собирался использовать для пострелушек. У меня всё законно; оформляю путевку, лицензию, чтобы на законных основаниях пристреливать винтовку в охот угодьях. Ну ты знаешь, чего я тебе говорю.

И вот поехал я давеча пострелять на «кучу». В тире я не люблю: стесняюсь, наверное - публика там серьёзная, учёная, свысока смотрящая. Лучше на природе, где дышится полегче и думается посвободнее.

Приготовился: патроны снарядил новыми пулями, – сделал несколько групп, отличающихся разными навесками пороха. Собрался, да поехал. Есть у меня одно подходящее для пострелух место – скрытый от глаз кедровыми сопками распадок недалеко от Кутулика. Достаточно удаленный от населенных пунктов, но не настолько, чтобы сложно было добираться. Красивое, уединенное местечко – этакое лесное убежище от городской суеты. Там ещё в километре тех территория военной части.

Вышел я раненько. Маты, рюкзак, винтовку – всё бросил в машину. А сам к мусорному контейнеру с пакетом. Выбросил. Повернулся, чтобы уйти, а взгляд зацепился за старую мебель, кто-то оставил: табуреточку детскую, да столик небольшой, журнальный. Мебель крепкая на вид; ну краска облупилась, лак на столешнице потрескался. Думаю, а чего я всё время с мата стреляю? Попробую со стола: уж как-нибудь умещу свою задницу на табуретке.

Потащил к машине. Стол даже не разбирал - размеры позволяли в багажник запихать. Поехал.

Это, так сказать, присказка. А дальше факты.

Распадок небольшой, метров триста в длину; мне в этот раз требовалось только сто - кучность проверить. Я готовился отстрелять по бумажным мишеням около десятка групп по четыре патрона. По привычке расстелил мат, приготовил оружие.

Стрелок я не великий, на прекрасные результаты не претендую; а вот винтовка, прицел – компенсируют моё стрелковое невежество: тыльник и щека приклада регулируется, банка на стволе, спуск отрегулированный. Стреляю я средненько, но стабильно. Говорю это, чтобы подчеркнуть всю невероятность, даже парадоксальность того, что произошло со мной в тот день.

Устроился на мате, поёрзал, мешок под приклад, всё отъюстировал, зарядился. И неспешно произвел выстрелы. Кучность никакая, круг сантиметров десять - навеска неподходящая, для меня ничего удивительного. Ствол у меня короткий, чувствительный к узким полкам. И тут то я и вспомнил про столик с табуреткой. А чего, думаю, я всё лёжа?

Поставил. Стол подходящий – винтовка расположилась идеально. С табуреткой похуже – низковатая. Нельзя сказать, что я находился в удобной позе, но в целом терпимо, есть свои преимущества – с мешком комфортнее работать…

Короче, начал стрельбу; пуля та же, порох тот же, навеска та же, разница только в гильзе. И в прицел вижу – пули ложатся практически одна в одну. К своему стыду, я никогда так кучно не стрелял; грешу на патроны, но может причина в стрелке. Сходил к мишеням и убедился – меньше двух сантиметров «куча». Я в восторге! Не откладывая, сразу же все остальные группы отстрелял.

Ты сам понимаешь, невозможно собрать «кучу» на разных патронах: масса, размеры пули, вес пороха - все влияет и на баллистику, и на кучность стрельбы. А у меня – все пулевые отверстия групп сантиметр – полтора в диаметре, то бишь меньше полминуты «куча». Для кого-то может такая стрельба и обыденность, но для меня результат невероятный.

Я стол и табуретку неподалёку в ельник спрятал, а сам в машину. Еду, предвкушаю стрельбу на подальше. Соревнования грезятся - так, в далёкой перспективе. А в ближайших планах снарядить патроны и завтра вернуться - уже на триста метров пострелять.

Весь день готовился – чистил ствол, снаряжал патроны. Утром собираюсь выезжать; с мусорным пакетом к контейнеру. И вижу такую картину: мужчина средних лет в пальто, мечется, перебегает от контейнера к контейнеру – ищет. Подхожу поближе: одет опрятно, выглаженные брюки, сверкающие лаком ботинки, не чета маргинальным особям, рыскающим по мусоркам в поисках банок. Дело немудреное, случайно выкинули что-то ценное – смартфон, например.

Оборачивается этот мужчина ко мне; а на глазах у него слёзы. Растерянный такой, глаза бегают, осунулся. На вид старше меня, но ненамного. Я человек сопереживающий, трогает меня чужая боль, поэтому задержался.

- Потеряли что-то? – спросил я у него участливо.

А он взглянул на меня как-то потерянно, весь в своих мыслях. Пытается осмыслить вопрос.

- Да, да, – сказал. И подошел ко мне вплотную.

- Вы… не видели здесь столик, журнальный? Ножки чёрные, верх коричневый лакированный. И табуреточка голубенькая, детская. Старые, очень старые… вещи. Ну, кому они нужны, – сказал он негромко. Стоит, и с трогательной такой затаённой надеждой смотрит мне в глаза.

Я удивился и смутился одновременно, и, конечно же, на моём лице это отразилось – понятно ведь, речь идет именно о том столике с табуреткой, который я вчера отсюда и забрал. Мужчина уже внимательно смотрел, прочитав моё замешательство.

- Слушайте, я их взял. Ведь их же выкинули.

- Я Вас ни в коем случае не виню. Вы совершенно законным образом их забрали — это брошенные вещи. Только, прошу Вас, – мужчина тронул меня за локоть. Надежда, радость в его глазах оживила его бледное лицо.

- Разрешите мне выкупить эти вещи.

Он тут же полез рукой за пазуху. Я не успел его остановить, так торопливо он вытащил бумажник.

- Всё что есть. Готов и больше…

Дальше я рассказал мужчине про то, что мебель не у меня, а брошена в узком распадке, среди красивых, невысоких, поросших кедром и соснами сопок. И что денег с него я взять не могу и привезу ему эти табуреточку и столик вечером. Мужчина выслушал, кусая губы, сильно нервничая, а потом сбивчиво и торопливо стал уговаривать меня взять его с собой. Заверял, что ни в коем случае подгонять и мешать мне не будет.

Ничего не оставалось, как взять его с собой. Ну поверил я ему – не выглядел он психом.

Пока мы ехали, он с интересом спрашивал про мои стрелковые увлечения. Я скромно делился знаниями. Про свою успешную стрельбу накануне, как и про то, для чего я взял его стол с табуреткой, я умолчал. Приехали быстро.

В ельнике, где я оставил такие нужные этому человеку предметы, их не оказалось. На влажной земле отпечатался протектор шин машины – не моей. Мне оставалось только виновато развести руками. Ни о какой стрельбе уже не могло быть и речи, хотя Андрей – так звали мужчину, настаивал. Я видел – он буквально оглушён потерей. Держался, а мысли его блуждали где-то в глубине себя – своей памяти. Так реагируют, только когда теряют вещь, которая связывает с людьми, давно ушедшими – я сразу это понял.

Обратно мы ехали молча - иногда нужно помолчать и не докучать вопросами, оставить человека наедине с собой. Придёт момент, человек расскажет всё сам – каждому нужно выговориться. Поэтому я взял на себя смелость и подъехал сразу к своему подъезду, не интересуясь, где живет Андрей.

- Пойдёмте ко мне. Выпьем коньяку. Посидим.

Я позвал его к себе не потому, что боялся оставить его одного. Каюсь, отчасти мне стало любопытно, откуда такая привязанность у Андрея к этим старым вещам. С другой стороны, ожидать чего-то очень удивительного не приходилось – скорее всего, история окажется ничем не примечательной, банальной, что-нибудь из детства. И потом я на собственном опыте знал, что иногда человеку необходимо выговориться, и в этом отношении посторонний человек зачастую может оказаться лучшим слушателем, чем самый близкий. Оберегая отношения, некоторые вещи не стоит говорить даже самым любимым, дорогим, понимающим людям.

Андрей посмотрел на меня и только молча кивнул. Мы поднялись. Потом прошли в кухню. Он сидел за столом и угрюмо молчал. Я суетился. Пожарил яйца, порезал сыр, лимончик. Последний посыпал сахаром и молотым кофе, как я люблю. У меня стояла едва початая бутылка коньяка, почти ноль семь, — объём вполне достаточный для позднего завтрака. Другого алкоголя не держал, хотя, наверное, водка здесь была бы уместнее.

Выпили по рюмочке. Быстро, даже с жадностью съели яйца. И Андрей начал рассказ.

***

Мой отец, окончив институт, по распределению приехал сюда. И привез молодую жену – мою маму. Жили в общежитии для семейных. Трудились, не замечая бытовых невзгод. Наверное, было не до детей, потому что родился я только через десять лет - на закате эпохи. Моё рождение способствовало получению квартиры. Я последний ребёнок у моих родителей.

Жили скромно. Но ребенку это ведь всё равно, если его любят и папа, и мама, и вокруг счастье и радость. Взрослея, я, конечно, заметил всю простоту нашей однокомнатной квартиры. А тогда – в дошкольный период меня, как и всех детей волновали только детские проблемы: поиграть, погулять.

И вот я пошёл в первый класс. Я плохо помню это время. Как раз тогда и появилась в нашей квартире эта несовместимая пара: маленькая новенькая детская табуреточка и журнальный столик – мне он служил партой, и всем нам - столом для субботнего вечера, когда вся семья собиралась возле телевизора и ела беляши, приготовленные мамой.

В единственной комнате проблематично разместить много предметов, особенно если размеры помещения не изобилуют свободными углами для полноценных письменных столов. Большинство моих одноклассников жили в схожих условиях и делали уроки за кухонным столом. Я же обладал подобием парты.

Учился я прекрасно и первые три класса закончил круглым отличником. А вот в четвертом моя успеваемость круто пошла вниз. Мне сложно давалась математика, я плохо запоминал стихи, географию, историю. Продуктивность снизилась – я с трудом концентрировался на учёбе, хотелось скорее на улицу. Только физкультура и труд не пострадали. И все мои школьные неудачи совпали с появлением у семьи новой квартиры. Отец получил двушку, я - свою комнату, просторную, светлую, и стол для учебы.

Мама связывала падение моей успеваемости со взрослением, сменой системы обучения: закончилась младшая школа. Тогда еще было не принято пользоваться услугами репетиторов, да и имелись ли они в нашем городке? Вместо репетиторов дополнительные занятия в школе, отличники подтягивали двоечников. Родители работали, дети учились сами. Впрочем, до двоек я не скатился, хотя всё к этому шло.

В пятом классе в моей комнате затеяли ремонт: переклейка обоев, циклёвка паркета, побелка потолка – весь комплект советского ремонта. Меня временно переместили в относительно небольшую комнату родителей; с хранения извлекли пресловутую пару – табуреточку и столик. Тогда ведь ничего не выбрасывали: всё складировалось на балконе или в гараже.

И я опять стал отличником. Алгебра с геометрией решалась, всё запоминалось и давалось легко. Ровно до тех пор, пока я не вернулся в свою, пахнущую свежим ремонтом, комнату.

Тут уж я, что называется, провел параллели. В последующие года Мама всегда смеялась, когда видела, как взрослеющий вытягивающийся я, раскидав по маленькому журнальному столику учебники, растопырив колени в стороны, ссутулившись в неудобной позе пишу домашние задания.

К старшим классам сильно я не вырос, унаследовав небольшой рост отца. Учился большей частью за нормальным, соответствующим росту столом, на высоком стуле. Но иногда, испытывая затруднения с особенно сложными темами, перебирался на ту проверенную временем детскую пару. Решать сложные задачки, готовиться к экзаменам всё же предпочитал используя, как Вы понимаете, детскую табуреточку и журнальный столик.

Сейчас мой способ обучения назвали бы емким словом «психосоматика» и объяснили эффектом плацебо, самовнушением. Самогипнозом может. Примерно так, только другими словами, где фигурировали концентрация и воля, я и объяснял себе этот эффект повзрослев. Если это работает, почему же не пользоваться, пусть странным, неудобным, но эффективным для меня способом.

Перед поступлением в институт для получения династической профессии я даже испытывал страх, не веря в себя без моих артефактов. Серьёзно подумывал взять их с собой в другой город. Обсуждал с родителями возможность такого мероприятия, чем немало их смутил. Только техническая невозможность тащить мебель собой в поезде остановила меня, ну и убедительные слова мамы. Не знаю, что больше.

Я практически завалил экзамены, имея на руках медаль – настолько уверился в собственной никчемности без этой пары талисманов. Помогли связи отца – я поступил. Втянулся и учился довольно не плохо, хотя и не блестяще. Выпустился с хорошим средним балом.

К этому времени предприятие, где работали родители загибалось. Начиналась новая эпоха. И мои родители, к горькому моему сожалению, в неё не вписались.

***

- У Вас курить можно? – прервал рассказ Андрей.

Я, с головой окунувшийся в его близкую, некоторыми моментами, и для меня историю, не сразу осознал его неожиданный вопрос.

- Да-а, – рефлексируя, протянул я грустно. – Наши с братом тоже.

- Ах да. Курите, конечно!

Я подвинул к нему пепельницу. Мы затянулись и молча пускали дым. Я наполнил рюмки - мы выпили. Не замедляя руку, налил по второй. Опрокинули и закусили. Сыра и лимона мне показалось недостаточным для продолжения разговора. Аппетит, усыпленный яичницей, после коньяка настойчиво заявлял о себе. Пришла пора задуматься о закуске посущественнее. Раз уж озаботился пригласить гостя, следует позаботиться и об его желудке: кормить обедом гостей – хороший тон.

Что можно найти в холодильнике вынужденного холостяка? Борщ, который оставила Наталья перед отъездом я съел быстро, еще вчера, употребляя его и на обед, и на ужин. Оставались пельмени – скорая помощь, как для голодающего, так и для того, у кого нет способностей к готовке, или желания.

Да, Наталья позаботилась, знала мои предпочтенья: в морозильнике пельмешки были. Впрочем, пока закипал вода, я достал и спасательный круг – килечку в томате. Об состоянии стратегического запаса консервов в семье заботился исключительно я, поэтому в полноте запасов был уверен. А любовь к кильке у меня с училища: обожаю, на черном хлебе. По заблестевшим глазам Андрея понял, что я не одинок в этой страсти.

Я порезал брусками хлебушек. Несколько кусков сбрызнул маслом и бросил на сковородку – подсушить. Потом вскрыл консервы и подвинул гостю. Вилкой он был уже вооружен.

Мы закусили, и Андрей продолжил рассказ.

***

Так вот! После выпуска, игнорируя все другие варианты устройства своей жизни, я вернулся в родной город. Как ни хороша столица, а меня тянуло домой: к сопкам, к тайге, к родителям в первую очередь. Я, наверное, сильнее чем другие был привязан к своим, к семье. Расстояние неизменно наносит ущерб отношениям, теряются контакты. Я не хотел терять свою кровь, я хотел знать, чем живут мои близкие, быть в их жизни, а не наблюдать откуда-то снаружи.

Можно созваниваться, переписываться, да. А сейчас еще проще: телеграмм, ватсап, видеосвязь, социальные сети. Для меня всё это хреновая замена личного, глаза – в глаза общения. Ну, обняться, прижаться щекой к маме, почувствовать крепкое рукопожатие отца, посидеть на кухне послушать в сотый раз батину историю – нет технологии этого не умеют. Надеюсь, и не сумеют. Если появится когда-нибудь иммерсионный телеграмм - я сбегу в тайгу.

Шучу, конечно. Но сторониться его точно буду.

В общем, вернулся; по специальности не работал. Привыкнув к самостоятельной жизни, жил отдельно от родителей. Худо – бедно, постепенно жизнь свою обустроил. Быстро женился. Работал, вертелся. Вполне доволен был – у меня своя семья, мама с папой под боком. Рыбалка, охота. Совместные праздники. И прошло то после выпуска совсем немного – всего полтора года.

Мама заболела внезапно. Ничем серьёзным никогда не болела, и вот… Обследование, заключение. И не диагноз, годом бы раньше – да диагноз, лечение, а тут фактически приговор. Родители ушли друг за другом в одну неделю, иначе, видимо не умели. Удивительно?

Для тех, кто их знал ничего удивительно – а ведь отец ушел первым, сердце не выдержало, умер во сне, словно прокладывая дорогу для мамы. А потом уже мама. Похороны были общие.

Жена, теща с тестем, друзья поддерживали. Люди зачастую воспринимают смерть своих родителей фатально – естественная неизбежность: мол пожили, повидали, как будто персонажей фильма описывают… вот и мне говорили. А для меня - словно кусок плоти выдрали.

Нет, прожили недостаточно. Не повидали. Не увидели моих детей – своих внуков. Так уж получилось. Их любовь досталась только мне. Мне одному.

***

Лицо Андрея раскраснелось. Речь его лилась свободнее и непринуждённее, чем в начале разговора. Мы уже слегка отяжелели от выпитого, и алкоголь явно пошёл Андрею на пользу: он говорил уже больше менторским, повествовательным тоном, опуская эмоции, нежели раньше. Чем дальше двигался он по течению истории, тем меньше он вкладывал в неё себя.

Воспользовавшись паузой, я разложил пельмени по тарелкам, сдобрил их маслом. Достал сметанку, горчицу, перец.

- Без горчицы – пельмени всего лишь тесто с мясом, – провозгласил я, немало не заботясь мнением Андрея на этот счет, тем более что предложил гостю альтернативу.

Я знаю, что некоторые любят пельмени с уксусом, но на правах хозяина, и будучи эгоистом в таких вопросах, никогда не предлагаю гостям того, что сам категорически не люблю. Андрей смело положил себе сметаны, неосторожно много зачерпнул горчицы, размазав её по пельменю. А я с интересом наблюдал за его реакцией: горчица то злая. Он скривился, довольно ухнул и почесал затылок.

- Хороша, – протянул он.

- Ага.

Я засмеялся и последовал его примеру.

Некоторое время мы были заняты едой. С удовольствием осушили еще по рюмочке. Не сговариваясь, отодвинули наполовину опустошенные тарелки, оставляя на закуску.

***

Никаких перепланировок или ремонтов в квартире родителей мы не делали. Всё осталось, как и было при них, разве что я забрал какие-то памятные для меня вещи, да очистил лоджию от хлама.

Квартира периодически пустовала, периодически мы ее сдавали. Иногда временно селил знакомых - кто просил. Стоило продать, только мне такая мысль казалось болезненной: продать что-то, являющимся частью меня. Никак я не мог с ней расстаться, но сам в ней не бывал: слишком сильны и болезненны воспоминания. Прошли года, родились и подросли мои дети. И назрел переезд. Этот год выпускной у дочери; а я хочу дать детям столичное образование, и лучше, чтобы под моим присмотром. Да и вообще пора…

И я навестил близкую и такую далекую для меня квартиру: подготовить к продаже, может забрать что-то – всегда ведь найдется хрустальная братина, с которой тяжело расставаться. Я зашёл на лоджию. Пустынно. Только старенькая парочка стояли возле стены: табуретка и столик – напоминание о далеком детстве, свидетели давно минувших счастливых дней. Видимо я не решился выбросить их после смерти родителей.

Я внёс эту детскую мебель в комнату и поставил посередине комнаты. Постоял, раздумывая что мне с ней сделать. Никаких крупных вещей мы брать с собой при переезде не собирались – всё решили продать. Что не продать – раздать. Что не возьмут – выбросить. Противоречивые чувства овладели мной: ностальгическая грусть по ушедшему детству и родителям, и одновременно злость на ту силу, которая в любой момент может вышибить из-под твоей задницы табуреточку, на которой напряжением все своей воли, замерев в неудобном положении, ты способствовал достижению своих мелочных целей.

И даже понимая бессмысленность своих действий: ну кому нужна старая облупившаяся несовместимая ни с чем несуразная мебель, я решил отмыть её от грязи. За прошедшие годы пыль въедалась и копилась; и покрыла поверхность толстым слоем. Я остервенело тёр, скоблил липкую грязь, воображая, что это себя очищаю от накопившегося груза: может быть воспоминаний, может сожалений.

Отмыл, оттёр, испытывая облегчение. Затем, повинуясь чему-то трудно объяснимому, я нашёл в секретере старую тетрадь в клеточку. Выдрал из неё пожелтевший от времени листок, сел за столик и начал писать.

Я всегда был сдержан в словах с родителями. То есть, я хочу сказать я был скупым на проявление эмоций, которые так любят мамы. Даже в институтских письмах домой, завершая скучное перечисление фактов, произошедших со мной, сухо прощался с мамой, как будто стесняясь сказать что-то более ласковое чем: «Пока. Целую. Твой Андрей».

Когда растешь один, без братьев, без сестер, заботливое внимание родителей воспринимается как должное. Это такое же природное явление, как свет дня или темнота ночи, которое не требует благодарности. Нежность мамы являлось естественной, снисходительность отца обязательной. Эгоистичный ребенок, лишенный в детстве конкуренции, осознает ценность эмоциональной опоры, поддержки, только когда её лишается.

Поэтому я писал Маме, словно навёрстывая упущенное, как скучаю, как люблю. Я писал, как люблю и уважаю отца. Я писал, как ценю то время, которое я прожил вместе с ними – моими драгоценными родителями.

А еще я написал какие-то невразумительные мелочи, куда же без них в письме, про город, про погоду. Но самое главное: я описал мамину болезнь и потребовал, чтобы она сходила в больницу, сделала все необходимые процедуры: диагностику, томографию, анализы, даже перечислил какие. Я посвятил этому большую часть письма, – всё что знал: симптомы, способы предупреждения той формы болезни, всё – я буквально вопил об этом.

Я подписался и поставил дату: май того года, в который я выпустился из института, за полтора года до неутешительного диагноза.

Опустошенный и истерзанный, оставив письмо на журнальном столике, я ушёл.

Вернулся на следующее утро с женой, чтобы освободить шкафы, и окончательно подготовить квартиру к продаже. В нижнем ящике громоздкого лакированного серванта нашел коробку с архивом. В отдельном пакетике лежали мои письма – те, которые я написал родителям. Расположившись прямо на полу, я стал читать, освежая в памяти свою студенческую жизнь. Я открыл очередной конверт, достал письмо, начал читать и почувствовал какое-то неясное чувство тревоги: стилистика письма резко отличалась от присущей мне в той далекой молодости. И почти сразу я понял, это то – вчерашнее письмо. Я теперь знаю – что это, когда волосы шевелятся на голове, – до сих пор со мной такого не происходило.

Я метнулся в другую комнату и своим видом испугал жену. Она, кажется, что-то протирала. На журнальном столике было пусто. Я подскочил к нему и сев на колени, ощупал поверхность, не доверяя своим глазам. Заглянул под столик, пошарил и там. “Ты ничего не брала со столика?” – спросил я. Она только недоуменно покачала головой и что-то озабоченно спросила. Я отмахнулся и побежал обратно к письмам. Проверил конверт и штамп: почтовое отделение, адрес отправки, дата – всё указывало на то, что письмо отправлено в год моего выпуска в мае.

Я нашел только три объяснения. Первое логическое – я действительно отправил это письмо когда-то, а вчера извлек его из памяти и написал заново; никогда не замечал за собой таких удивительных способностей. Второе детективное – это подлог, который мог сделать единственный вероятный исполнитель – моя жена. В таком случае она была здесь вчера, нашла письмо, упаковала его в конверт, сделала копию штампа, моей рукой написала адрес назначения и отправки, наклеила марки. Такое мог провернуть хорошо подготовленный, владеющий скрытыми способностями, бесчувственный, ненавидящий меня человек - не про мою жену.

И третье невероятное и фантастическое – письмо написал я. Вчера. И оно чудесным, магическим образом отправилось в прошлое. Писался ли ответ на это письмо – неизвестно, осталось за границами моей памяти.

Из третьего объяснения следовали следующие выводы: родители письмо прочитали, но к моим советам не прислушались, а значит я не смог их убедить, они не поверили моему предупреждению. Повторяюсь письмо есть – и это факт. Мама больше чем за год предупреждена мной о болезни, но никаких существенных выводов после этого ни она, ни не отец не сделали.

***

Андрей залез за пазуху, извлек письмо и отдал мне.

- Взгляните.

Я повертел письмо в руках: хорошо сохранилось, разве что пожелтело. На штампе отчетливо просматривались дата и почтовый индекс отделения.

- Можете прочитать, – заметив мою нерешительность, сказал Андрей.

Я бегло пробежал текст глазами. Почерк, как и у меня самого не слишком красивый, не слишком разборчивый, но не настолько, что читающий текст не понял бы содержимого. Несомненно, здесь достаточно ясно написано всё то, о чём говорил Андрей. Двояко истолковать его предупреждение - просьбу невозможно.

- Что скажете?

- Если опустить все подробности попадания письма в руки Вашей матери, то можно предположить, что она его получила, вскрыла, но не прочитала – отсюда и отсутствие реакции на просьбу, и, возможно, ответного письма. Смею предположить, что в ответном письме Ваша мама отчиталась бы о посещении больницы и т.д. И Вы бы точно об этом помнили, ведь сведения тревожные, не просто какая-то бытовая банальщина.

- Её могло что-то отвлечь, что-то существенно важное, настолько, что у неё из головы напрочь вылетело это письмо. Она отложила и забыла о нём. Я понимаю, для родителя такое нетипично. Каждая мать, да и отец, по себе знаю, ждет весточки от ребенка, а уж если получит непременно прочитает. Но всякое бывает…

На лице Андрея читались разные эмоции, в зависимости от того соглашался ли он со мной или нет. Опровергать моё предположение он не стал – оно являлось удобным объяснением, хоть и с недостатками. Мы закурили. Я маленькими глоточками потягивал коньяк из своего лафитника. Андрей предпочел выпить залпом.

- А как вы объясняете эту, так сказать, фантастичность, связанную с письмом. Ваши школьные успехи, совпадающие с использованием детской табуреточки и журнального столика - действительно хорошо объясняются словом «психосоматика». Но письмо?! Насколько я понимаю, Вы намекаете на возможность того, что письмо чудесным образом из нашего времени переместилось в прошлое? – спросил я, уже догадываясь о вероятном ответе.

- Я думаю это волшебные вещи. Да, да, – сказал он.

- Именно волшебные. Они умеют исполнять желания человека. Причем невысказанные неосознанные желания, глубинные. Или, если хотите, другими словами – человеческую волю помогают облечь в материальную форму. Я в детстве хотел решить сложную задачу – и решал её, хотел запомнить параграф – легко. Сила самовнушения существует – это так, но активировал её столик, или табуретка, или оба вместе.

- Я неистово хотел оживить свою мать, поговорить с ней. Я написал письмо, всем сердцем желая его отправки конкретному адресату, да еще в прошлом в конкретное время. И меня услышали – письмо доставили. Как это выполнено технически – да понятия не умею. Наверное, у магии свои законы. Я только понял, что желание мое выполнилось в полном объеме.

Андрей замолчал, и я воспользовался паузой.

- В Вашей теории есть изъян, даже каверна, так сказать. Если я правильно понял, Вы написали письмо на листке и оставили его на столе, не вкладывая его в заполненный реквизитами конверт. В этом контексте Вы вообще конверт не упоминали. На столе остался только лист с текстом и ничего более. Верно? Тогда как Вы объясните появление конверта в прошлом? Может всё-таки подлог. Не Ваша жена – так кто-то другой…

- Слишком мало времени прошло между моим уходом после написания письма и появлением нас обоих на следующий день, утром. Кроме меня и жены ключей ни у кого не было. Я скрупулёзно менял замки после каждого жильца в квартире. Фантастичнее звучит шпионская история со взломом, прочими деталями, особенно с изготовлением качественной подделки в течение ночи. Ну, сами подумайте, кому это надо? Какая от этого выгода? Что называется, нет состава преступления.

- Касательно конверта. Думаю так: я, как заказчик, оформил магический контракт, а исполнители выполнили его, облекая в одну из возможных физическим форм, согласно действующим законам природы. Если бы в то время у родителей был компьютер – это вполне могло быть электронное письмо. В Древней Руси – берестяная грамота. Это всё не важно. Вы требуете от меня технических деталей. Но я же говорю, что понятия об это не имею, как не имею понятия о том, как делается пластмасса. Про пластмассу можно узнать: технология находится в сфере общечеловеческих знаний, даже амазонский абориген теоретических может её изучить. А магия с письмом в сферу человеческих знаний не входит, но это не значить что такой технологии не существует.

- А как получилось, что мебель оказалась на мусорке? – спросил я, желая перевести разговор в другое русло: не хотелось рассуждать о вещах, в научности которых я сильно сомневался.

- Да всё очень просто, и от того даже смешно, – и Андрей действительно горько усмехнулся.

- В тот день я вечером на пару дней уехал по делам в Иркутск. Моими мыслями владело письмо: толку от поездки не вышло. Не стоило ехать. Я ведь рассуждал примерно как Вы, только с оглядкой на волшебную суть этих предметов. Повторюсь: моё первое желание имело изъян, тем не менее выполнилось как я того хотел, пусть и неосознанно. И рассуждая дальше я пришел к логическому выводу – необходимо переформатировать желание, учесть все недостатки. В своих фантазиях я действовал настолько смело, что собирался посягнуть на законы природы, или, честнее сказать, я собирался прикоснуться к божественному. И видимо где-то там, - Андрей сделал паузу, воздел руки вверх и усмехнулся.

- Учли всю опасность неконтролируемых человеческих устремлений. А дальше все довольно прозаично. Моя жена на следующий день, руководствуясь исключительно женской практичностью и домовитостью, очистила квартиру от ненужного хлама, среди которого в том числе оказались табуреточка и столик: я не посвящал ее в свои планы относительно волшебной пары. Да и вообще ничего ей про это не рассказывал. И скорее всего никогда не расскажу.

- Слушайте! А ведь и Вы тоже успели воспользоваться волшебными вещами. Ка они Вам помогли? – воскликнул Андрей.

И только тогда, брат, до меня дошло: рассказ Андрея объяснял и дополнял произошедшее со мной в распадке. Я имею ввиду ту невероятную по качеству стрельбу, которая случилась со мной, когда я стрелял, устроив винтовку на журнальном столике. Следуя логике Андрея, это заслуга волшебной парочки; и сам такого результата я вряд ли достигну. Я не хотел верить в могущество этих невзрачных с виду вещей: самолюбие не позволяло, и консервативный взгляд на природу вещей, конечно. А всё же где-то червоточинкой зародилось сомнение.

Видимо на моем лице отразился весь ход моих мыслей, и Андрей расхохотался.

- Ага! И у Вас тоже?

Я рассказал ему свой историю. Андрей мало что понимал в стрельбе. Мне пришлось провести с ним коротенький урок по огневой подготовке. В частности разъяснить, что кучность – это такой совокупный показатель качества патрона и оружия. Понял он или нет, но Андрей после теории однозначно усмотрел в моей стрельбе влияние столика и табуретки. Я же всё еще сомневался.

- И Вы и я лишились волшебных вещей неспроста. Думаю, они исполнили свою, как бы это сказать… миссию. Как будто, являясь агентами великого плана, они закончили свою деятельность. Мне они служили долго. Вам – напротив, совсем мало. Это наводит на определенные мысли: у меня есть догадка, что больше, чем тому необходимо, они своему владельцу дать не могут. Может быть, есть магические правила или принципы, ограничивающие использование этих вещей. Но следуя логике, боюсь все дело в свободе воли: после произошедшего со мной, с Вами, я сомневаюсь в присутствии этого явления в нашей жизни.

Андрей замолчал и дальнейшего развития его туманная мысль не получила. А я не стал любопытствовать: мне, пожалуй, уже порядком наскучила эта история. Такое со мной случалось всегда, когда разговор перемещался в около религиозную плоскость. Мы еще посидели, поговорили на отвлеченные темы, сознательно избегая упоминания волшебной мебели. Допили коньяк. Потом Андрей ушел, очевидно примирившись с судьбой и с собой, а может мне так только показалось.

***

А дальше случилось вот что. Я потерял страх – так сказала бы Наталья, а может ещё и скажет, если узнает сколько я денег потратил на стрелковый стол и пристрелочный станок. Мне не давала покоя история про волшебные вещи: требовалось практическое подтверждение, а для этого я должен исключить слабое звено – себя, как стрелка. Пусть будет только патрон, точнее патроны, оружие и мишень – решил я. То есть, я хотел повторить ту эффективную стрельбу с той лишь разницей, что вместо столика и табуреточки я собирался использовать специально предназначенный для стрельбы стол, вкупе с пристрелочным станком. По всем законам физики, логики, здравому смыслу кучность точно так же снаряженных патронов, как и в тот раз, должна была повториться.

Вокруг до около ходить не буду. Приехал в свой любимы распадок. Разложил стол, расположил станину пристрелочного станка, винтовку в станок, затянул, настроил. Мне оставалось только нажимать на спуск. Действовал аккуратно, как никогда. Отстрелял. Только одна серия с навеской в сорок три с половиной грана показала приемлемую кучу. Остальные – традиционно непристойные полторы - три угловых минуты, а то и больше.

Можно предположить, что результат моей прошлой стрельбы – это редкое совпадение множества удачных факторов, случившихся одномоментно. Сложились, так сказать, идеальные условия: тут и погода, идентичные патроны, одинаковые колебания ствола, безошибочное прицеливание и спуск, и бог знает что еще.

А можно предположить, что эти магические предметы в короткий момент владения ими, каким-то образом «уяснив» чем были заняты мои мысли, не столько выполнили моё скрытое желание, сколько показали мне то, на что способна винтовка, а вместе с ней и я. Несомненно, прицеливаясь я рассчитывал на точное попадание, воображал красивую результативность стрельбы. Но моё ли это желание – вопрос. Я ведь ехал подобрать патрон, мне нужна была только одна группа – это являлось моей целью. Группу я не подобрал: все они оказались в тот раз достойными. Есть над чем еще подумать.

Что же касается Андрея, здесь мне кажется всё очевидным; если, конечно, отвергнуть скепсис и допускать магическую составляющую во всём произошедшем. Боюсь, он неправильно понял самой сути своего порыва написать письмо в прошлое. Он испытывал вину перед родителями. И дело тут не в болезни матери, а комплексе невнимательного к родителям сына. При все своей сыновней любви, он был сух и сдержан в отношениях – Андрей сам об этом говорил. Вот он искренне и выразил свою благодарность и любовь к матери и отцу в письме. В пользу этой теории говорит то, что письмо родители Андрея получили. Оно лежало вскрытым, а значит прочитанным. Магия вещей сработала.

Вот так. Печально будет, если Андрей до конца своих дней будет жалеть о потере своей волшебной мебели. Точнее об утерянной возможности воскрешать мертвых. С верой в злосчастную судьбу и отсутствие свободы воли. Я вот ни о чём жалеть не собираюсь, судьба – судьбой, а мы сами себе журнальные столики.