Человеколось

Николай вышел во двор покурить, чтоб не слышать ежеутреннее ворчание жены. Весеннее солнце еще толком не грело, но уже поднимало настроение. Всем, только не уставшему от жизни Николаю. Он прикидывал, в какой очередности займется делами по хозяйству, то и дело отвлекаясь на мысленно отпускаемые ругательства в адрес жены. В жизни он ей никогда не отвечал на постоянные упреки и претензии. Не то, чтобы боялся, ему скорей было лениво переругиваться. Для ругани нужна быстрая реакция либо пробудить в себе ярость, чтоб действием показать женщине, что та довела мужика до ручки. Рушить хрупкие моменты тихой семейной жизни, которые возникали в течение дня, ему не хотелось, ибо он понимал, что если как-нибудь ответит, то ссора растянется на недели. К тому же из города на выходные приехала дочка, где училась на программиста. Не хотелось омрачать ее визит. К тому же жена была беременной. Вот Николай и терпел.

Мимо него по центральной улице деревни пробежал по пояс голый, в одних шортах и босиком подросток. Николай хотел было крикнуть вслед, спросить, насчет пирога, - понравился ли? Однако почему-то передумал, затушил сигарету и, мысленно вздохнув, вернулся в дом.

Подросток выбежал за поселок. Из под завалов несанкционированной свалки невдалеке от поселка вылезла беременная крыса то ли погреться под весенним солнцем, то ли сменить локацию в поисках еды. Снег еще не сошел и покрылся тонкой корочкой льда. Она зачем-то встала на задние лапки и огляделась. Поля, за ними ельник, бегущий по сугробам через поле к лесу подросток лет шестнадцати, на котором были одни шорты. Ничего опасного. Мальчик утопал в снегу местами чуть не по пояс, а ломающаяся корка льда под его голыми ногами, казалось, должна была оставить на них порезы и причинить боль. Однако бегущий как будто не замечал ни боли, ни затруднений из-за того, что с каждым прыжком утопает в снегу. С какой-то звериной мощью он выскакивал из каждого провала, не снижая темп бега. Агрессивно выдыхаемый им пар тут же рассеивался, как сны, которые невозможно вспомнить при пробуждении. Мальчик был хорошо сложен – широкая грудная клетка, поджарый и высокий. Только верхняя губа несколько портила его внешность. Она была толста, как будто скрывала боксерскую капу.

Неожиданный порыв ветра подхватил черный целлофановый пакет и понес его на крысу, грозя накрыть или укутать, но та проворно юркнула в нору, избежав мнимой опасности. Мальчик тем временем добежал до ельника и скрылся, не сбавляя темпа, среди деревьев.

Подросток сбегал не от травли поселковых ребят или издевательств со стороны приютившей его семьи. Хотя все основания и для того и другого были. В одних шортах он ходил круглый год, отказываясь от любой одежды. Со сверстниками общался редко. Жил сам по себе. С восьми лет - то у манси, в семье которых в честь его прибытия хозяин сочинил стихи, а вечером долго и заунывно, нараспев их читал гостю. То - у язьвинцев, исповедовавших старообрядчество, и из-за гонений что царских, что советских властей, почти оторвались от язычества. То - у зырян, поселившихся, как ему казалось, на самом краю земли. То - у коми-пермяков, в чьих селениях оказалось много украинцев, татар, русских, потомков сосланных когда-то раскулаченных. А также освободившихся зеков, которым некуда было податься или не на что.

И манси, и язьвинцы, и зыряне, и коми-пермяки почитали мальчика за бога. Потомки ссыльных и другие пришлые – за местного дурачка, потому что он круглый год ходил в одних шортах, и не посещал школу, хотя при общении никаких отклонений никто не замечал. Отвечал, если к нему обращались, впопад и вполне здраво.

Однажды, когда мальчику было около десяти лет, он увидел, как местные мужики окружили недавно освободившегося, судя по всему, зека. Их было человек двенадцать, они были держали в руках черенки от лопат, вил. Зек, резко поворачиваясь то к одному, то к другому, держал перед собой нож, делая иногда резкие выпады. Никаких криков, подзадориваний не было – на охоте не принято было шуметь, чтоб не спугнуть зверя, привычка сохранилась и при этой расправе. На зека бросился один из мужиков, показал взмах и тут же отскочил, нож просвистел мимо. В это время сзади зека черенком по голове огрел тихоня, который вроде бы из-за габаритов тела и неповоротливости и не мог так быстро подскочить. Зек упал, а мужики деловито и все так же молча стали запинывать лежащего без сознания, чтобы продлить эффект от процедуры воспитания. Пыль оседала на струйках крови, и красная жидкость на глазах превращалась в самую обычную грязь. Затем увалень, вырубивший зека, увидел мальчика и, перехватывая у кого-то руку, отталкивая мужиков прекратил избиение, показал взглядом на подростка. Затем направился к подростку.

- Санко пиян Коля (Николай, сын Александра), - представился он почтительно мальчику, - вечером приду к тебе.

Вечером он и вправду пришел, и принес мальчику корзину пирожков с пистиками. Их испекла жена Николая, и пока на сковородке пели пистики, Николай рассказал, что они с мужиками сделали на глазах бога, а потому требуется загладить вину. Угрызений совести он не испытывал, зек получил по заслугам, но боязнь прогневить мальчика его пугала. Жена поворчала, разумеется, но лишь для виду – гневить высшие силы она бы не решилась. С тех пор Николай регулярно на протяжении нескольких лет приносил мальчику пироги.

У племен, у которых мальчик жил и где его привечали, язычество и вера в него въелись в организм на клеточном уровне. Ни христианские обряды, но советское воспитание за многие десятилетия не могли никак истребить это глубинное мировоззрение. Пермяки крестили младенцев в церкви, но при этом при рождении маленькому пермяку смачивали ушки соляным раствором для защиты от злых духов. В родительский день Семик (день поминовения усопших) взрослые сначала шли в церковь, а затем на могилы предков. Могилы накрывали скатертью, раскладывали приготовленную обильно еду, сур, вино и водку. Считалось, что в этот день у покойников отпуск, и мертвецы смогут отпраздновать его с живыми родственниками. Бабы жаловались умершим на свою горькую долю (даже если она таковой не была), укоряли покойников за то, что оставили их. Мужики напивались, порой до беспамятства, тем самым как бы настраиваясь на одну волну с усопшими. Полагая, что трезвый покойника не поймет, как и покойник – трезвого. В общем, не получится общения.

Все эти противоречия достаточно органично сосуществовали и в Николае. Он был, как и многие, октябренком, затем пионером и комсомольцем. Хотел и в партию вступить, но настали смутные времена, для роста карьеры этот шаг оказался неактуальным. Николай долгое время не ходил в церковь, скорей чувствуя, чем осознавая фальшь эпидемии религиозности, но со временем под напором жены, когда ажиотаж спал, тоже становился участником некоторых христианских обрядов. Без особого, однако, погружения и веры в них.

С мальчиком, которому он принес пирог с пистиками, было все по-другому. При подношении Николай, достаточно строптивый и своевольный мужик, почувствовал, что ноги сами собой подкашиваются, а спина ломится в поклон. Так и вручил пирожки – в полупоклоне с робостью в голосе, и, не смея поднять глаза. Возможно, именно эта робость помешала ему крикнуть вслед пробегающему что-то свойское и спросить насчет стряпни.

Много лет спустя, Николай с веревкой на шее в сеннике в последние минуты жизни, как ему казалось, вспоминал эту встречу и никак не мог объяснить свое подобострастие. Эта заминка и спасла его от самоубийства.

В сенник бесцеремонно вошли два сурового вида мужика. Тот, что моложе, увидев хозяина с петлей на шее, мгновенно выхватил пистолет, приставил его к голове Николая и скомандовал: «Не вздумай вешаться, а то башку прострелю!» Городские бандиты зачем-то искали губастого подростка, и кто-то из сельчан им сказал, что Николай с ним общается, подкармливает стряпней. То ли кто-то из бандитов заболел смертельной онкологией, и кто-то им сказал, что губастый мальчик может вылечить, то ли подросток побил кого-то из них, вот они и приехали отомстить. Николая не интересовало – бога ищет каждый по-своему. Тот, что старше, убрал руку младшего с пистолетом, потому что глупо угрожать человеку, решившему лишить себя жизни, прострелом башки.

В это время из угла вылезла крыса, встала на задние лапы и с любопытством уставилась на людей. С минуту она пристально всматривалась в глаза Санко пиян Коле, взглядом как бы проникая внутрь его мозга, и тогда он довольно четко ей ответил: «Я все понял, Альве. Спасибо за жизнь!». Затем бандиты помогли ему снять веревку с шеи и спуститься с табуретки. Николай рассказал, что знал о подростке. Хотя, собственно, рассказывать было нечего. Никто не знает, где живет подросток. Он сам находит тех, кто ему нужен. И зло ему причинить не получится. Он сам, кому захочешь, его так причинит, что мало не покажется.

Подросток, которому Николай принес пирог, не был богом. Он был лишь подручным бога, у которого было множество имен. Подручный был последним из племени человеколосей, а бога манси называли Светлым мальчиком, ханты – Мось-хумом, коми - Альве. Крыса, проводившая Николая в последнюю дорогу, не была воплощением Альве, просто ее глаза стали на некоторое время глазами Альве. Через них Альве сообщил Николаю то, что беспокоило человека, а человек через свои глаза поблагодарил бога за последнюю милость.

Подросток, миновав заснеженное поле, ворвавшись в ельник, остановился, и жадно стал вдыхать носом воздух и холодные запахи. Как последний из племени человеколосей, он, как и все его предки, оберегал Альве. При том оберегал не столько бога от людей, сколько людей от бога. У Светлого мальчика одна рука всегда была связана за спиной, потому что он обладал неимоверной силой, и если освободить вторую руку, то мальчик может невзначай натворить много бед. Человеколось регулярно проверял, не развязались ли узлы на руке бога. На очередную проверку губастый подросток и бежал.

После встречи с бандитами и кратким разговором с Альве, Николай не оставил мыслей о самоубийстве, но решил, что его смерть не должна быть бесполезной. Он отправился на СВО, где геройски сражался. Получил медаль «За отвагу» за то, что вынес раненных сослуживцев с поля боя, а видеокадры, где он увернулся от дрона-камикадзе, и отбил его прикладом автомата, разлетелись по всем СМИ.

Его шестилетнему сыну мать и сестра говорили, что отец - космонавт и отправился на Луну, а там связь плохая и пообщаться с отцом не всегда можно. Обычно удавалось поговорить, когда приезжала сестра. Она ставила перед малышом ноутбук, сама вместе с матерью уходила в сенник, чтоб не мешать мужскому разговору.

- Папка, а еще я научился говорить на языке собак. Одно «гав» означает – хочу гулять, а два – буду ждать. Еще могу допрыгать на одной ноге до луны. А когда мама заставляет пить молоко, я пенку в цветок скидываю. А блин сестра ябедничает. Ну, когда приезжает. Ты скажи ей. Не люблю я пенку, че, блин, такого?! Мама говорит, что на Луне связь плохая. Я еще чуть-чуть потренируюсь и допрыгаю до тебя. Скажи по-собачьи, что будешь ждать!

- Гав-гав!

- Ооо! Крутяк! Ты тоже научился! Ладно, короче, папка, не отвлекай! Меня парни ждут – будем лягушку в космос запускать, Никитке коптер купили… Долетит ведь, да? А ты мне коптер подаришь? Ну, все пока. Не знаю, че еще говорить!

Примерно такие разговоры с отцом случались у малыша. А мать с сестрой сидели в это время в сеннике с другим ноутбуком. Сестра через программу подмены лица и голоса на фоне унылых пейзажей Луны разговаривала с братом от имени Николая. Они и сами не понимали, почему не рассказали о том, что отец мальчика погиб, не увернувшись от очередного дрона-камикадзе. Так и не сказать, что соврали. Николай ведь действительно сейчас на Луне общается с богом Альве, а Человеколось кормит их пирогами с пистиками, которые при жизни приносил ему Николай.

- Альве, поди, ест обеими руками, - почему-то сказала вслух жена Николая, прикидывая куда потратить страховые выплаты за гибель мужа, и пояснила, - обе руки у него свободны.

Но дочь отвернулась и ничего не ответила. Ей почему-то подумалось, что Альве, Светлый мальчик, обязательно должен быть похож на брата.