Саша

С квартиры на квартиру, с квартирника на квартирник скакала Лена в Питере: пиво, пирсинг, патлы — пушка! За спиной вяли Москва, мама, МГУ — она и не скучала. В паспорте девятнадцать, а значит жизней семь, как у кошки. Сбежав из прошлой с тоскливыми парами по психологии и одногруппниками-невротиками, девушка с головой окунулась в новую глянцевую в самом прямом смысле: ноябрьская стена дождя превратила город в чудной аквариум, а горожан — в флегматичных, покачивающихся на ветру рыб. Вот щука-автобус проезжает мимо нарядного дома Зингера, а зубастые акулы-автозаки мчат по Невскому.

Когда рог социального изобилия истощился, и в окружении не осталось ни одного близкого знакомого, чьим гостеприимством тунеядка Лена не воспользовалась, она, лишь легко пожав плечами, оглянулась, выдернула из компании парней, игравших на кухне подружки в маджонг, самого опрятного и в лоб спросила:

— Выпьешь со мной?

— Я на таблетках, — тот попытался сесть обратно за стол к ребятам.

— Девушка есть?

— Я на таблетках, — избегая смотреть в глаза, продолжал давить он.

— Буду за неё, решено. Сегодня еду к тебе, — новоиспечённая любовь вцепилась ему в плечо в самой наглой манере.

— Как хочешь, — лишь и бросил безразлично.

Тем не менее в одиннадцать вечера, уже укутанный в чёрную куртку с огромным смешным капюшоном, молодой человек сунул острый нос в гостиную, где в синей полутьме девчонки, развалившись на диване, пересматривали «Сумерки».

— Ну, вострушка, пошли, — со слышимой ухмылкой позвал её из коридора.

Перешагивая через ряды зевающих Ань, Тань, Насть, Кать Лена, хихикнув, шепнула им на прощание:

— И правда, дед.

Сашу любили в гостях, да Саша не любил появляться: он писал многострадальную диссертацию по славянскому погребальному обряду, запершись в Парголово, и из берлоги друзья его выманивали разве что на ежемесячную партию в маджонг и сет «Филадельфия». Подобно всякому филологу, он при необходимости шокировал окружающих самым изысканным матом и называл это «фольклором». Больше, чем браниться, аспирант обожал то здесь, то там употреблять подобранные им не самые используемые современной молодежью словечки, поговорки — за это и прозвали «дедом». И за тысяча девятьсот девяносто шестой год рождения.

— А че так рано? Одиннадцать ж, детское время, — уже в прихожей спросила Лена.

Обулась в лёгкие, никогда не просыхавшие красные кроссовки. Иной обуви не имелось. В таких вычурных адидасах разве что щеголять по Красной Площади.

Второй раз взглянув на Сашу, она вдруг стушевалась. За игрой на кухне парень казался сверстником: в растянутом тёмном свитере и с отросшими до плеч лохматыми каштановыми волосами, вечно падающими на лицо, ничем не отличался, например, от тех же бывших сокурсников. Теперь же при свете лампы-груши в покоцанной прихожей ей открылись резко прорезанные мешки под уставшими серыми глазами и редкая, только-только проклёвывающаяся щетина. Полоска будущей морщины едва-едва заточилась на лбу. Ещё одна тонкая кривая шла от носа вниз. Обман зрения? Или блестел седой волос в убранной за ухо пряди?

По Саше было видно, в двадцать восемь жизнь — одна. И он чертовски от неё устал.

— На последнюю электричку надо успеть, в посёлке живу, — коротко объяснил тот и широко двинул в парадную.

Без эпилогов хором гаркнули «пока!» утомившимся ребятам, которые лениво помахали им руками в ответ.

— А зовут-то как? — уже за дверью квартиры опомнился Саша.

— Лена, — на просторной лестничной клетке последняя буква её имени гулко отскочила от холодных стен.

— Алё-ё-ё-ё-нушка, — глупо улыбнулся он, перепрыгивая через ступеньку.

— Какая я тебе Алёнушка, у меня пирсинг в носу, э.

— Какая есть.

До электрички добирались молча: юноша в огромной куртке-туче, ссутулившись, засунув руки в карманы, летел прямиком в озёра луж без обхода, — разве что не Иисус, — а неловко семенившая за ним девушка до последнего зачем-то кокетничала со сломанным зонтом и скакала по краю тротуаров. Дождь лил сверху вниз, снизу вверх, с востока, с запада, с севера, с юга, по вертикали, по горизонтали. Спасти могло только смирение. Ровно такой покорностью к обстоятельствам встретили их печальные алкоголики на железнодорожной станции Парголово. Саша не проронил ни слова и в пустом ночном поезде, несмотря на несколько Лениных попыток его разговорить: молодой человек хмурился собственным мыслям и порой будто бы дремал с открытыми глазами. Однако стоило им выйти к розовому зданию вокзала, тот сразу оживился и снова искренне улыбнулся, совсем как когда назвал Лену «Алёнушкой».

— Как тебе, а? Финская архитектура, — почти гордо махнул он ладонью на башни.

Потёмки тому шли, они прятали неприглядную, худо сделанную штукатурку, поэтому вокзал почти походил на замок из мрачной сказки. Днём же образец северного модерна имел самый жалкий вид оборванца. Сквозняк скучающе пнул переполненное мусорное ведро: оттуда вылетели пивные банки и покатились по перрону. Какой-то бездомный сипло обратился к перепуганной женщине, ехавшей с ними в одном вагоне: «Не найдётся сигаретки?». Крыса проскочила по рельсам.

— А внутри там изразцовые печи, зелёные, — почему-то Саша понизил голос, словно доверяя секрет, слегка наклонился боком к гостье из столицы. — Я днём покажу, завтра. Сейчас нам на другую сторону. До дома ещё идти и идти. Почесали?

Алёнушка чихнула в ответ, до самых слёз и боли в почках. Звучно шмыгнув, она хило дёрнула уголками рта: замёрзшую, мокрую, её старинные изразцовые печи не грели, а потому не представляли ни малейшего интереса, но той стало тепло на душе от милой гордости Саши. Место страшное, а не замечает — любит ведь. По голосу слышно, по блеску в глазах видно.

— Давно живёшь здесь? — на затопленной Первого Мая Лена сдалась и вслед за своим проводником гребла кроссовками ледяную дождевую воду. Тем более, посёлок освещался хуже города, под ногами всё одно.

Лишь бы в собачье говно не угодить.

— У бабушки часто гостил, а потом она квартиру оставила мне. Сама переехала к подружкам, мы буквально соседи. Чтоб не так одиноко; чтоб веселее. Деда-то давно нет.

— А на что живёшь?

— Ты до грубости прямолинейна, — от возмущения собеседник, резко остановившись, развернулся к ней. — Но мне нравится. Продолжай.

Ленка легонько толкнула его локтем, Сашка не остался в долгу — минутку, хохоча, так и шли, как раззадорившиеся школьники, прыгали, шлёпали по лужам, в шутку ругались.

Когда надоело пихаться, после короткой паузы добавил:

— В одном кармане смеркается, в другом — заря занимается. Курсачи студентам пишу. Репетитором хожу. Когда совсем плохо было… — веселье мгновенно сошло с его раскрасневшегося от смеха лица. — Когда совсем плохо дела были, продал на «Авито» бабушкины бусы. Коралловые.

Девушка утешающе похлопала его по плечу. Мокрая куртка от света редких уличных фонарей блестела. От озноба зуб на зуб не попадал, ноги постепенно отнимались — и тем отчаяннее она цеплялась за нить разговора, пытаясь отвлечь себя. Из джинсовки с тёплой подкладкой предстояло по прибытию выжимать океаны, судя по всему.

— Ж-жалеешь?

— Очень. Ей дед… на свадьбу... Понимаешь? Но я бы пропал без них.

— А она?

— Что она? — не понял Саша.

То ли потому, что одет оказался лучше, то ли от привычки — юноша словно бы и не замечал непогоды. Лена не удивилась бы, позови он её прямо сейчас гулять по району. Наверняка найдёт что показать, даже гадать не нужно.

— Искала бусы потом?

Сморгнув тяжёлую каплю дождя, Саша коротко кивнул.

— Искала. До сих пор ищет. Знаешь, ты не пугайся…

— Так. Ты меня уже напугал, — в напряжённом голосе не прозвучало ни ноты сарказма.

Мимо пронеслась машина, окатив их волной грязи. Филолог за словом в карман не полез и смачно, со вкусом пожелал водителю счастья-здоровья. Отчислившаяся студентка психфака обошлась лаконичным: «Ублюдок! Чтоб понос тебя замучил!». Ловко воспользовавшись инцидентом, парень не дал девушке вернуться к прежней теме разговора: вместо этого махнул направо, на улицу Ленина.

— Там чудно́й храм деревянный, зимой его очень люблю. Знаешь, в снегу он… Это, Алёнушка, видеть надо. Может, и увидишь. Уже ноябрь. А дальше — там избушка с верандой, с наличниками… Тоже чудо. Чудо хороша, — убрал лезшие прямо в глаза тёмные, приставшие к бледной обветренной коже волосы. — Может, и увидишь. Не Эрмитажами едиными. У нас здесь красиво. Лишь бы… не понастроили дури, в очередное Мурино не превратили.

— Ч-честно, я в музеи не ход-док. С классом ездили. Но… Но вот погулять, посмотреть, побродить — это я люблю, — громко шмыгнула она носом.

— Совсем-то ты у меня заболеешь, Лен, — обеспокоенно покачал Саша головой. — Но ничего, чаем отпоим. С лимоном и мёдом. Ромашку заварю.

— Т-ты говори, г-говори, — почти взмолилась она, жмурясь от холода. — Ч-что ещё посмотрим? Может, мне и понравится здесь, может, и задержусь, — с её посиневших губ это звучало, как вызов. — Я, конечно, бродяга, но…

— Бродяга-доходяга, Иван непомнящий, — ласково пожурил тот её. — Церковь Петра и Павла покажу, она на другой стороне от станции, в Шуваловском парке.

— Ц-церкви-х-храмы… кроме них д-другое есть?

— Так та — готическая.

— Готическая? Г-готику я уважаю.

— Вот и не гунди.

— Я-я и не гунжу. А е-ещё что?

— Дачу Шварца. Она убитая, конечно, но я б там жил.

— Это писат-теля?

— Не, тот Шварц — банкир.

— Всё-то т-ты знаешь.

— А ты? На кого учишься?

— А я с психфака московского с-сбежала.

— Мозгоправ?..

— Несостоявшийся… Мои познания в п-психологии начинаются и заканчиваются на Б-Блюме Вульфовне Зейгар-рник.

— Ну, Блюму Вульфовну и я знаю. Не на улице ж себя нашёл.

— Это я тебя н-нашла. На кухне. За игрой в мад-джонг. Выиграл х-хоть?..

— Не-а. Я никогда не выигрываю, — простовато признался Саша без обиды.

Миновав череду ветхих заборов, за которыми прятались маленькие домики посёлка, стену соснового леска, заброшенное поле, двое свернули направо с главной улицы на дорогу поуже. Чем больше в глушь те продвигались, тем меньше местность выглядела обитаемой — ничего кругом, кроме гаражей и рыхлых деревянных сараев посреди свалки. Из-за голых цепких ветвей деревьев показался тусклый оконный свет трёхэтажного здания, и оттуда же донёсся отчаянный вопль. Душа у Лены ушла в пятки, она невольно ухватилась за Сашин мягкий рукав куртки. В голове с трудом укладывались байки про готические храмы, деревянные церквушки, избушки, наличники, дачки — в таком-то жутковатом и убогом квартале. Главное, ни одного прохожего. Даже на помощь не позовёшь. В уме замелькали криминальные сводки, зачитываемые голосом Леонида Каневского.

— Это Кузьмич, не переживай, — поспешил успокоить её молодой человек. Очевидно, звериный вой его не смущал. — Он только по выходным по-настоящему буйный.

Под козырьком над дверью в дом, выглядевшим единственным худо-бедно обжитым на всём тупике, в припадке метался бородатый мужчина под шестьдесят в армейской тёмно-зелёной ветровке. Кузьмич бился крепкой головой об выкрашенную в коричневый створку, и вблизи его рёв приобрёл очертания имени: «ЗИНА-А-А-А!». Тянулся крепкий шлейф перегара. Ливневые шторы капель переливались на жёлтом свету мигающей лампы, зазывая пройти сквозь них поскорее в сухую квартиру, расположенную где-то в каменном чреве. Москвичка поспешила спрятаться по правую сторону за своим проводником, чтобы держаться от незнакомца подальше. К её искреннему удивлению, парень не побоялся перекинуться парочкой слов с соседом, прежде чем нырнуть в парадную.

— Ведьму видел?

— Ха, у тебя за спиной! — зло рявкнул Кузьмич, показав редкие зубы. Красное пятно жирным блином расползалось по ушибленному лбу.

Саша рассеянно повернулся к Лене. Та прижалась сильнее.

— Да я про кошку, — устало пояснил он, снова обращаясь к нему. — Серую, Кузьмич. Ведьму. Три дня не приходила, я переживаю.

— ЗИНА-А-А-А-А! — послужило ответом.

С третьего этажа пророкотал мужской бас: «ЗАВАЛИ!».

Диалог явно не строился. Не успели за собой закрыть дверь — сосед им в спину огрызнулся:

— Кто ж в красных туфлях ходит, если не ведьма!

На лестничной клетке Саша щёлкнул крупной бензиновой зажигалкой — электрические колбы давно перегорели, а новые никто не ставил. Под ногами хрустнуло битое стекло: оно блестело, будто конфетти, разбросанное на свадьбе. Огонёк танцевал под напором резвого сквозняка, тени бились в истерике на облупленных голубых стенах.

— Выпендриваешься? — шепнула Лена. — Двадцать первый век, дед, проснись. Я б могла телефоном.

— Свет у огня живой, тёплый, а здесь тьма — нехорошая, — так же тихо ответил Саша. — Даже лампы не выдержали, видишь, — подниматься не пришлось, хозяин остановился у второй двери на первом этаже. Среди прочих та производила, пожалуй, самое приятное впечатление. — Да и пришли уже.

— Так ты ещё и внизу живёшь… — разочарованно вздохнула девушка, и словно бы в подтверждение её самым мрачным догадкам о предстоящей ночи с улицы послышалось очередное: «ЗИ-Н-А-А-А!».

Замок нехотя поддался ключу, ржаво щёлкнули три оборота, а потом клацнул выключатель в коридоре, и жёлтый искусственный луч услужливо прокатился к ногам Лены, точно красная дорожка.

— Аккуратно, Ведьма у порога иногда оставляет подарки: крыс, жуков… Извини… Знаю, жутко… — смущаясь, молодой человек предупредил перед входом в квартиру. С пола парадной он подобрал два нетронутых блюдца: одно — с молоком, а другое — с давно остывшей надкусанной сосиской. — Всё отучить пытаюсь, а она дальше несёт, паразитка. Да и разве кошке прикажешь? Если выбрала, изволь тащить крест.

Не снимая куртки, мигом раздобыл тапки для гостьи, потом пролетел куда-то вглубь коридора, на кухню, чтобы заранее поставить электрочайник кипятить воду. Девушка нерешительно шагнула за порог, прикрыла за собой обитую кожей дверь, покрутила головой и, кажется, даже попыталась принюхаться, но вместо этого только раззадорила сопли в ноздрях. Из комнаты справа, в которой парень скрылся после кухни, тот прокричал проклятия:

— Твою мать! Оставил окна открытыми! А я гадаю, почему такой холод, хоть зайцев гоняй!

Лена молча посмотрела на себя в ростовое зеркало в прихожей. Ветер и ливень превратили её темно-русые волосы в паклю. Вид у неё был самый жалкий после марафона, под стать местечку.

Щёлкнув внутренним механизмом, настенные часы показали полночь — коротко ударил металл. Вешалки для одежды, крючки для ключей, советские антресоли и глянцевые шкафы, рябые коврики и пару оленьих рогов под потолком тянули куда-то назад в прошлое. Даже непривыкшая оглядываться назад Лена почувствовала сладкий привкус ностальгии, пусть сама и не застала эпоху. Песочного цвета обои добавляли колорита. У зеркала подвесили на гвоздики небольшую плетёную корзинку: в ней нетронутыми валялись старые помады, карандаши для глаз, небольшие флаконы с остатками туалетной воды на самом дне. В накатившей задумчивости гостья взяла одну из помад в чёрном футляре, открыла её, раскрутила и практически сточенным ярко-красным обрубком написала на стекле поверх собственного отражения гигантскими печатными буквами: «Шлюха». Последнюю «а» она довела как раз, когда в коридоре снова появился Саша, собиравшийся что-то её спросить. Он замер при виде проделки Лены, вскинул брови и… вдруг усмехнувшись, с жалостью в севшем голосе сказал:

— Дура ты маленькая… Есть в сухое переодеться?

— В рюкзаке что-то есть, да, — флегматично пожала она плечами, убирая помаду на место.

— Тёплое дать?

— Толстовка сгодилась бы. Свитер. А то у меня только футболка и штаны домашние, — расстегнула девушка джинсовку, сняла с плеча сумку и небрежно бросила ту на пол.

После горячего душа Лена с огромным удовольствием утонула в огромном чистом тёмно-синем худи с нарисованными черноморскими млекопитающими: афалины и белобочки плавали между складок. Надписи на рукавах призывали на английском беречь фауну Чёрного моря — Саша нашёл эту истёршуюся кофту на Уделке. Сели пить чай в угрюмой комнате, откуда он раньше орал про открытые окна: книжные шкафы обступили массивную двуспальную кровать и не менее внушительных размеров рабочий стол. На столе под куском прозрачного толстого стекла выложили цветные и чёрно-белые фотографии, очевидно, чтобы посматривать на дорогих людей во время очередного творческого кризиса в поисках вдохновения. Или, наоборот, чтобы они с иронией безмолвно наблюдали за интеллектуальной пыткой. Особенно привлекал внимание старый портрет кудрявой женщины среднего возраста. Саша очень походил на неё своими острыми чертами лица — разве что глазами та глядела тёмными, круглыми, точно монеты, полными какого-то отчаянного гнева. И рот сжала недовольно, скривила. Смутно догадываясь, что это за родственница, Лена не хотела вслух признавать — ей не нравилось чувствовать на себе взгляд незнакомки, пусть и с неживой бумажки под стеклом. Повозившись в мокром рюкзаке, она выудила оттуда пачку мармеладных червей и положила её ровно поверх.

— К чаю червяки, — коротко крякнула.

— К чему? — громко отхлебнул Саша кипятка с лимоном.

— К чаю.

Вместе фыркнули.

— Как я в гости, и с пустыми руками? — вздёрнула Ленка нос. — Я ж порядочная.

Сашка чуть не подавился.

Предпочитая лёгкий полумрак, он включил только настольную лампу — так казалось уютнее. От чашек валил столбом белый пар. За окном дождь стих, лишь редкие капли долбили по козырьку подъезда. Кузьмич плакал кому-то в телефон, и ему сочувственно отвечали по громкой связи. Девушке хотелось локтем опереться на стол, чтобы устроиться поудобнее, но везде под руку лезли книги. Пропп раскрылся на главе про сказку о царевне Несмеяне. Рядом блестел незаконченный блистер флуоксетина. Хозяин сам еле-еле поставил собственную кружку со сколотой ручкой — мешал чёрный ноутбук. В тесноте, да не в обиде.

Будто назло, парень сдвинул пачку с мармеладом, и женщина снова выглянула на поверхность.

— Бабушка в школе преподавала… русский и литературу, — ковыряя пальцем стекло, начал Саша. От него не ушло незамеченным, Лена чаще всего косилась именно на большой портрет. — В молодости красивая была… — Чуть тише с неожиданным укором добавил, — только вот вещи больше людей любила.

Москвичка, нахмурившись, пожевала мармеладного радужного червяка, наконец-то умудрилась усесться по-турецки на скрипучем деревянном стуле и ответила в свою очередь:

— У нас дома из старых фотографий… прадед. Тоже большой портрет, — после короткой паузы, вздохнув, через силу продолжила. — Мне было семь. Я… Я хотела как лучше, я от… я от любви, слышишь? — собеседница второй раз за вечер открыто посмотрела Саше в глаза.

Тот впервые приметил, у Лены — зелёные.

— Взяла красные нитки, иголку, вышила поверх птичек, цветочки… Ничего такого! Пусть веселее деду будет, думала. А мать скандалище устроила, мне крупно влетело. Я до сих пор обижена. Я ведь… Я ведь не со зла. А она: «Он в войну погиб, не стыдно?! Кощунство! Грех! Иуда!».

— Поминальный обряд — буквально тема моей диссертации, и, как специалист, с уверенностью тебе говорю, ты ничего плохого не сделала, — положа руку на сердце, заверил её филолог. — Славяне на похоронах фактически оргии устраивали, единство мортального и смехового дискурса, смех на могилах в праздники, тыры-пыры, то да сё, а ты из-за цветочков и пташек переживаешь, Алёнушка. Сама говоришь, от любви. Твоя мама перегнула палку по незнанию. Можешь спать спокойно.

Она опустила голову, раздумывая, принять ли совет. Саша тут же добавил, вставая:

— Я тебе в гостиной постелю.

Однако Алёнушка не дала ему сразу уйти: она ткнула пальцем на цветное фото поменьше в самом низу. На ней полненький очаровательный карапуз в одних трусах жевал арбуз, сидя на гальке на берегу моря. Казался довольным до безобразия.

— Ты? — девушка теперь почти смеялась.

Он, не сдерживаясь, и сам усмехнулся, тоже постучал пальцем по пузу ребёнка под стеклом.

— Да-а… — грустно протянул юноша. — Было время… когда я был не таким унылым.

— Да ты и сейчас ничего держишься, — тут же поспешила добавить, — но тебе видней, конечно.

Гостиная, расположенная напротив кухни, слегка напугала Лену: она насчитала аж шесть чучел белок. Одна с шишкой замерла на обеденном столе, укрытым белой скатертью, другая висела на стене на специальной подставке, третья с веточкой чего-то ждала у пыльного телевизора, и ещё три прятались в серванте среди хрустальной посуды и фарфоровых балерин. От мысли, как они будут таращиться на неё своими неживыми чёрными глазками, пока она спит на кушетке, кровь стыла в жилах. Лена не считала себя трусихой, уж после прогулки-то по Парголову в полночь и встречи с Кузьмичом — всего-навсего неприятно. Белкам место в лесу, а не в квартире у пенсионерки с внуком-филологом.

— Тебе самому-то нравится? — кисло спросила девушка, махнув рукой на мебель.

— Советский китч, — пожав плечами, тот показал зубы в кривой улыбке. —Так и не нашёл в себе решимости тут что-то изменить.

— Давно пора, — плюхнулась она в кресло, покрытое ковровой подкладкой. Тут же чихнула. — Или бабка не даёт?

Вместо ответа Саша молча принялся готовить узкую кушетку у дряблой стены: расстелил голубую простыню, ловко заправил одеяло в такой же голубой пододеяльник, принёс подушки. Перед уходом, пожелав доброй ночи, сказал:

— Буду писать у себя, мне видеоматериал с экспедиции обрабатывать, поэтому не пугайся, если старики запоют из соседней комнаты. Я бы рад в наушниках, да мои сломались ещё месяц назад.

— Я обычно крепко сплю, — заверила его гостья.

Прежде чем поставить телефон на зарядку Лена проверила сообщения от друзей, похихикала над присланными мемами, уже думала отключаться и на боковую, но ей стало любопытно, где они находятся на карте. Столько шли — куда хоть пришли? Москвичка и в Питере неважно ориентировалась, а тут — Парголово, посёлок где-то в пригороде. GPSнашёл её в прямоугольнике 78к1Ч. Если продолжать спускаться по дороге, которая привела их к дому, то дальше расстилается впечатляющих размеров зелёный участок. Увеличенное изображение сообщило, что объект, на первый взгляд казавшийся невинной парковой зоной, на самом деле — кладбище. Белки словно жаднее впились взглядом в Лену. Сказки про бабушку, переехавшую к подружкам, чтобы веселее было, резко загорчили в памяти.

Соседи, ага.

Гаджет она оставила заряжаться на чёрном комоде подле бежевой шкатулки почти в каком-то отвращении. Смешанные чувства переполняли её: Саша ей искренне нравился, но вокруг того чертовщина творилась.

Из другой комнаты тихо запели:

… душе усопших раствори …

… упокой, Господи …

… убиена воина …

… помяни, Господи …

Следуя зову своей любопытной натуры, Лена приоткрыла крышку поманившей её коробки: внутри с педантичной аккуратностью были разложены катушки разноцветных ниток, пуговки, десяток иголок на любой вкус, пара напёрстков, крючки, лески, замочки для украшений. От азарта девушка аж облизнула губы. Столько всего можно на джинсовке вышить, когда высохнет. Да и носки б заштопать — те сейчас отдыхали на батарее.

В сон провалилась легко и безболезненно, как это бывает (и не ценится!) в ранней молодости. Уронила голову на подушку — и пропала. Словно бы пару минут назад её не раздражали чучела, поминальные песни или кричавший всё ещё время от времени «ЗИНА-А-А!» Кузьмич под окнами. Тёплое мягкое одеяло сладко грело, даже никакая толстовка была не нужна. Точно белочка в дупле. В животе — горячий чай с травами, с лимоном. Сквозь дрёму Лена улыбнулась — так к Сашиной заботе и привыкнуть можно. Видимо, под грузом впечатлений ей начало казаться, будто бы рядом мирно трещит огонь в печи, берёзка душисто горит. Кто-то бережно подоткнул одеяло, чтобы наверняка не замёрзла, и над головой хор бабок протяжно завыл:

… новопреставленную Елену, и сотвори им вечную память …

… ве-е-е-е-е-е-е-чная-я-я-я-я па-а-а-а-мя-я-я-ть …

… Святы Боже …

… Святы предки …

… Святы бессмертны …

… Помилуй нас …

… Святы Боже …

… Святы предки …

… Святы бессмертны …

… Помилуй нас …

Обеспокоенно нахмурившись, Лена открыла глаза: тёмный деревянный потолок, — точно не тот, под которым она заснула, — напоминал крышку гроба, и тонкие колонны держали его совсем неубедительно. Хруст брёвен звучал теперь куда явственнее, в помещении действительно топили.

Пытаясь пошевелиться, девушка поняла, что лежит буквально в коробке. Вместо футболки и домашних клетчатых штанов на ней неприятно кололось старомодное свадебное платье. Чем больше она дёргалась, тем теснее жала одежда, тем сильнее давили стенки нового ложа, тем громче выли песню.

… Помяни Господи …

… Душе усопши раствори …

… Упокой Господи …

… Убиена воина …

… Помяни господи …

… Отрока младенца …

… Господи помилуй …

… Господи помилуй …

… Господи помилуй …

Морщинистые шершавые руки бабок трогали её лицо, а она ничего не могла поделать, и это приводило в животный ужас. Незнакомки в платках нагибались, целовали в лоб, крестились, что-то в исступлении шептали. Приложив невероятные усилия, Лена всё-таки приподняла голову и краем глаза заметила изразцовые зелёные печи, точно из самих покоев Хозяйки Медной горы. Одна из старух, с самым лютым взглядом, вдруг резво подскочила к гробу, впилась костлявыми пальцами в горло и затрещала редкими зубами ей в ухо, обдавая кислым дыханием:

— Моё! Моё ме-е-есто! Моё! На моём лежишь! На моём сидишь! Моё ешь, моё пьёшь! Перегрызу обоим глотки, пообломаю шейки! Не дам хозяйство, пока бусы не покажешь! Не дам дом! Не пущу Сашку на другой перрон с нашего берега! Не пущу!

Откуда-то сзади с глубоким вздохом поддакнули:

— Иуда!

Лену разбудил раскат грома, и она вмиг слетела с кушетки. Дом зашатало, словно при землетрясении. Посуда в серванте зазвенела, белки закачались, будто готовясь вот-вот прыгнуть. Москвичка с огромной радостью встретила бы крик «ЗИНА-А-А!» Кузьмича, — мужик теперь даже казался по-своему очаровательным персонажем, — но тот так и не раздался. С улицы потянулся гул, хоровой стон толпы, затем раз удар по оконному стеклу… два… три…

Когда десятки бледных кулаков застучали в ночи, Лена без оглядки ринулась в сторону Сашиного кабинета. В коридоре дела обстояли не лучше: во входную дверь кто-то ломился с такой чудовищной силой, что та подскакивала, вот-вот готовая сдаться. В хозяйской комнате творился бедлам: размахивая бензиновой зажигалкой, Саша гнал обратно в разбитую форточку тощего голодранца неопределённого возраста — тот походил скорее на ходячий скелет, чем на человека. Снаружи поджидали такие же упыри, норовившие влезть в квартиру. Масса белых полуголых тел неслась со стороны кладбища куда-то вглубь посёлка, в поля, в сосновые леса, на свалки, точно обезумевшие петербуржцы в час пик на станции Площадь Восстания. Настольная лампа разлетелась на куски, видимо, от удара, и теперь, помимо небольшого огонька, только слабый свет экрана ноутбука с открытой диссертацией помогал ориентироваться в потёмках. Турка с пролитым кофе перевернулась — значит, хотя бы полчаса гостья точно дремала, если не больше, при ней парень кофе не ставил.

Молодой человек, схватив не глядя ворох бумаг со стола, скрутил рулон, подпалил его, и теперь пламя вспыхнуло куда ярче. От дыма глаза заслезились. Жёлтая вспышка ясно показала Лене: у Саши кровь из носа шла, и крупные капли на полу напоминали следы воска от красных церковных свечей, возжигаемых в Пасху.

Почему-то именно вид Сашиной крови заставил Лену окончательно очнуться. Она с надрывом рявкнула толпе:

— Красных бус хотите?! Будут вам красные бусы!

И скрылась в темноте коридора.

Страницы распечатанных поминальных песен быстро превратились в пепел. Зажигалка начинала сдавать — огонёк плясал не так радостно, как раньше. В окно комнаты снова бились смрадные волны — белая кожа покойников походила на морскую пену. Дождь лил стеной с хмурого неба, ветер дул с прежней яростью. Этажом выше кто-то до хрипа плакал. Семья в соседней квартире ругалась: муж в очередной раз уродовал до чёрных гематом жену. Подростки на чердаке издевались над бродячей кошкой. Безумие куполом накрыло дом.

Сбросив футболку, Лена творила новые бусы: там, где раньше красовалась в прихожей Зинаида Княжина, девушка глядела на собственное отражение, расплывавшееся в полумраке, и втыкала швейную иглу за иглой в ключицы. Войдёт серебристое острие в кожу и тут же выйдет — торчат лишь ушко да макушка. Точно птица крылья расправила, разошёлся ряд ожерелья. В унисон мерцало кольцо в носу. Так и не смытая помадная «Шлюха» кричала поверх её лица. Медленно из новых проколов стали показываться редкие бордовые бусинки.

Топливо в зажигалке закончилось, но вдруг в комнате вспыхнул новый живой свет — это бусы из крови и металла горели на оголённой груди вернувшейся Лены. Вскинув руки, она заревела не своим голосом — здание зашатало пуще прежнего:

— ВОН! ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ, ОТКУДА ПРИШЛИ!

Саша только и запомнил: глаза её сверкали, как у кошки Ведьмы, когда та таинственно глядела из темноты лестничной клетки.