Дворец

Посвящается Андрею «Кранку» Кузьмину,

чья фантазия простиралась дальше мира.

– Слабое у тебя Ба, Скитник, – печально сказал Ползец. – Не ведома тебе радость чистой дофы, ведущей нас, истинных детей Венады, по Пути перерождения. Чуждо тебе стремление к птицам. Так и быть тебе невольником испокон веков. Моё Ба – сильное. Указывает нам путь дофа, собираемся скоро в паломничество последнее.

Ползец разлёгся на липкой плаценте, радостно тыкаясь мордой в дофу.

– Не надо идти, – ответил я. – Хотите дофу – привезу, сколько смогу. Мне найти нетрудно – было бы к кому возить.

– Привёз, привё-ё-ёз, железка! – радостно проквакал Ползец, – Так что ж плаценту тянешь! Давай скорее, выгружай.

Я открыл кузов и начал выливать мутную жижу. Вокруг тут же возникло с десяток аморфатов. Обычно неповоротливые и обрюзгшие, они менялись, когда я привозил им очередную порцию этой дряни. Но делать нечего. Моя миссия – оттягивать их паломничество как можно дольше. Зачем? В моих программах нет ответа. Они просят, я вожу. Что ещё делать?

Аморфаты будто бы в трансе задрыгали атрофированными лапками и залились заунывной песнью. Это у них называется литургией. В моих базах данных литургия – важнейшее богослужение. А что для аморфата важнее дофы? Пожалуй, ничего. Даже их природная трусость отступает, как только учуют возможность вдохнуть, вылизать, а то и рухнуть всей тушей в муть заветного нектара.

– Пять ямбов, – отрапортовал я. Но аморфаты уже не слышали. Так всегда бывает: затянув литургию в честь Святой Венады, они начинают сбоить. Полагаю, это похоже на перезагрузку – раз в протокольный год у меня случается подобное. Только их перезагрузка безрезультативна: мои программы в это время проводят анализ систем, оценивают общую функциональность, исправляют дефекты. Они же какими были, такими и остаются. И впоследствии только сильнее требуют дофу.

Я переключил режим передвижения на гусеницу и покинул плаценту. Пусть резвятся. Главное, чтобы не уходили. Иначе случится критичный для системы сбой.

*****

Ямб – это мера величины.

В моих базах данных обнаружена информация о том, что во времена Колыбели значение этого слова было другим. Ямб – стихотворный метр с сильным вторым слогом. Но я не предназначен для сочинения стихов. Я только храню информацию. Навигатор записывает – я храню. Навигатор просит – я воспроизвожу. На данный момент моя библиотека насчитывает 30 тысяч произведений в стихотворной форме. Навигатор говорила, что это – малая часть художественных достижений человечества. Включаю режим воспроизведения. Случайный объект из всей выборки.

Номер 17432:

Киплинг. Дворец.

Каменщик был и Король я — и, знанье свое ценя,

Как Мастер, решил построить Дворец, достойный меня.

Когда разрыли поверхность, то под землей нашли

Дворец, как умеют строить только одни Короли.

Он был безобразно сделан, не стоил план ничего,

Туда и сюда, бесцельно, разбегался фундамент его.

Кладка была неумелой, но на каждом я камне читал:

«Вслед за мною идет Строитель. Скажите ему — я знал».

Выключаю режим воспроизведения. Запись не повреждена.

Как бы там ни было: десять ямбов – это один хорей.

Десять хореев – один амфибрахий.

За 15 системных лет моего функционирования в Саваджии я привёз аморфатам 17 тысяч 502 амфибрахия дофы. Мой срок службы до перепрошивки – 60 лет. А значит, я способен привезти ещё 52 тысячи 506 амфибрахиев при нормальном функционировании системы.

*****

Сомнолий сидел на ветке иньяни. Со стороны выглядело так, что он спит, но я знал, хитрый юстрин просто выжидает добычу. Аморфаты редко вылезают из своих плацент, предпочитая пользоваться моими услугами. Но одного экстрактора не хватит на всех. Временами они осторожно показываются из своего убежища, но стоит им лишь почуять дофу – теряют самоконтроль и начинают работать как сломанный механизм. В это время их и хватают такие как Сомнолий. Юстрины.

Юстрины стоят на вершине пищевой цепочки Саваджии. Это раса хищных птиц, чьё оперение похоже на буйную листву иньяни. Я переключил зрительный аппарат в инфракрасный спектр и заметил стремительно бледнеющий жёлтый цвет у корней растения. Короткие вычисления помогли опознать фибру. Статус – уничтожена. Остывает.

Подъехав к дереву, я обнаружил вязкую дофу, сочащуюся из раны фибры. Сомнолий максимально эффективно поразил добычу, сделав из неё приманку для сбоящих аморфатов. Сомнолию уже больше пятидесяти, и в его базе данных достаточно информации для организации себе успешной охоты и пропитания.

Собирать дофу я не стал. Программные алгоритмы запрещают мне посягать на чужую добычу.

– Баланс, – подал голос Сомнолий. – Только он имеет значение, Скитник.

– Только он, – поприветствовал я юстрина.

– Опять ищешь дофу для несчастных? – спросил он.

– Процесс активен, – ответил я. – Но, не волнуйся, на твою добычу не покушаюсь. Нарушать пищевую цепь Саваджии мне запрещено.

– Это правильно, – похвалил Сомнолий. – Судьба уже занесла когти над безумцем. Нам ли ей не следовать?

– Извини, но в моей базе данных судьба и ты – разные понятия.

– А это неважно, важен лишь баланс, из которого и происходит мир. Аморфаты же вне баланса, а потому и обречены, – рассудил он.

– Если рассматривать баланс как нормальное функционирование системы, то, конечно, у аморфатов есть баги. Режим их существования – противоестественен. И всё же, пока будут аморфаты, я буду возить им дофу.

Длинный клюв Сомнолия покачался в разные стороны.

– Помнишь, в день, когда Хор Баланса уже отшумел, а кораллы небесного океана ещё не скрылись в лохмотьях иньяни, ты рассказывал мне истории. Я говорил «Ещё», и ты рассказывал одну историю, я повторял «Ещё», и ты говорил вторую. И длилось это до наступления полдня Двух Солнц. И в одной из историй некий невольник сделал себе и сыну своему, Икару, крылья. И не дано им было летать, но воспарили, нарушили баланс. Не мог остановиться Икар и всё летел выше и выше, обгоняя отца и каждую встреченную птицу. Всё выше, прямо к одинокому Солнцу вашей Колыбели. Но вот не выдержали крылья Икара, и начал он падать прямо в бурное море... Ты помнишь, что я сказал тогда, Скитник?

– Он до сих пор летит по небу, обгоняя стремительных птиц, обгоняя бремя неволи и сжигая свои крылья в солнечных лучах. Он бы и рад остановиться, но не сможет уже никогда. Так ты сказал.

Сомнолий помолчал и наконец тряхнул клювом, будто просыпаясь.

– Красиво. Хорошо это тогда я сказал...

После этих слов он затих, став почти неотличимым от спящего.

*****

Живую фибру я деактивировал спустя три системных часа.

Первое условие: мои детекторы обнаруживают свежий след дофы. Ответное действие – включить инфракрасный анализатор и двигаться вдоль этого следа.

Второе условие: опознан соответствующий инфракрасный диапазон на глубине полметра-метр. Фибры не закапываются дальше, иначе выделяемый ими феромон попросту не доберётся до поверхности и не привлечёт податливых аморфатов. Ответное действие – активировать ультразвуковой подавитель. Воздействие ультразвука нарушает циркуляцию жидкости в теле фибры, что приводит к повреждению нейронных связей. В зависимости от частоты тварь либо цепенеет, либо окончательно деактивируется. Второй вариант неэффективен по причине того, что слишком высокие частоты влияют в том числе и на дофу: топливо для аморфатов будет испорчено.

Третье условие: детекторы сообщают о том, что фибра обездвижена. Ответное действие – откопать тварь при помощи манипуляторов, ввести под её хитиновый слой трубку экстрактора.

Я проделал всё по алгоритму, однако раскопанная тварь пришла в себя быстрее запланированного и кинулась на меня, атакуя мощными передними ногами. Она колотила мой стальной корпус, оставляя на нём неглубокие царапины. Потеряв равновесие, я свалился в разрытую яму, однако успел ухватиться манипулятором за тушу фибры. Пока тварь балансировала на краю ямы, я схватил её вторым манипулятором и с силой дёрнул вниз. Существо зависло в воздухе, дергая лапами во все стороны, однако теперь его короткие отростки не представляли никакой опасности. Я перевернул фибру, опустил в яму рядом и выключил несколькими сильными ударами. После этого вонзил в неё трубку экстрактора и начал заполнять резервуар в кузове.

*****

Фибры – это нимфы, не способные стать имаго.

Их главная функция при помощи феромона, известного как дофа, привлекать аморфатов к Святой Венаде.

Дофа влияет и на самих фибр, посредством феромона они посылают друг другу простейшую информацию. Изредка фибры сбоят: следуя друг за другом, они сбиваются в группы и начинают ползать кругами, ведомые дофой. Вторая нимфа получает информацию от первой, первая – от последней. В итоге, эта ошибка становится фатальной: фибры ползают до полной потери сил, пока их хоровод не превращается в могильник. Спасти от деактивации их может только внешнее вмешательство. Но вмешиваться некому. Юстринов фибры интересуют лишь как приманка. Аморфаты же создают в таких местах свои колонии. При деактивации фибры выделяют большое количество дофы, которая быстро застывает, обволакивая туши нимф. Так появляются плаценты – колонии аморфатов.

В основе прокладываемых мной маршрутов – перемещение между плацентами и охота на фибр. Так как стадия охоты была завершена, я взял курс на ближайшую колонию.

*****

Я остановился у болот для того, чтобы переключить режим движения с гусеницы на ходули. Во время трансформации мои детекторы зафиксировали странное явление – прямо посреди болот сидел аморфат и охотился на куздр. Его язык вылетал из пасти, словно змея, обвивал очередную мошку и стремительно исчезал вместе с добычей во рту, делая морду аморфата довольнее с каждой итерацией.

Далеко же он заполз! До ближайшей плаценты добираться пару системных часов моими темпами, у неповоротливого аморфата эта задача займёт в два раза больше времени. А учитывая юстринов – смертельных врагов этих существ, что выжидают добычу в густой листве, – подобное путешествие вполне можно отнести к классу «опасное».

Мне было необходимо получить от аморфата информацию о причинах столь непривычного поведения. Я воспроизвёл короткий отрывок из Хора Баланса. Растерявшийся аморфат начал быстро вертеть головой, выискивая источник звука. Наконец обнаружив меня, он расслабился и двинулся навстречу. По виду жёлтых глаз приближающегося объекта я определил его состояние как «любопытство». Данный статус является одним из предпочтительных для успешного обмена информацией.

– Крепкого тебе Ба, Скитник, – поприветствовал меня аморфат. Это была ещё совсем юная особь, всего лишь раз или два сбросившая кожу.

– Крепкого тебе Ба, неопознанный системой объект, – ответил я.

– Вака, – ответил он, ненадолго сменив статус на «растерянный». – Мне дано имя Вака.

– Что ты делаешь на болотах, Вака?

– Ловлю куздр, – признался он. – Болотные куздры – особенно вкусные. Старшие не видят разницы. Они вылезают из плаценты, сцапают парочку и сразу обратно – в липкую безопасность, в комфортную темноту. А мне не нравится так. Когда ты преодолеваешь полный опасностей путь, то и добыча вкуснее.

– Я обязан донести до тебя сведения, что такая долгая дорога может быть очень опасной.

– Вот и старшие так говорят: мол, мне нужно думать о паломничестве и готовиться к этому единственному путешествию всю свою жизнь. Мол, мы невольники, а путь невольника – выдержать все трудности и сохранить своё Ба для перерождения. Но не понимаю я этого. Ведь если у меня не будет своих поступков, решений и мыслей, как я смогу стать вольной птицей? Там, в плаценте, только и говорят, что о небе. А сами даже вылезти из-под земли лишний раз боятся! Разве такое Ба – сильное? Разве, не поборов свой липкий страх, невольник способен стать птицей?

– Аморфаты не перерождаются птицами, – предупредил я. – Юстрины – это другая ветвь эволюции.

– Конечно, другая, – закивал Вака. – Разве наши потомки стали бы есть себе подобных?

Мы выбрались из болот и двинулись в сторону плаценты.

– Когда-то из этих болот все мы вылезли, – философски заметил аморфат. – Были смешными такими рыбами с большими головёшками, превратились во взрослых. И ринулись мы в сторону ближайшего убежища по следу из дофы, оставленному старшими. Ползли тем самым путём, по которому сейчас с тобой до плаценты добираемся. Многих тогда поклевали яростные юстрины. Дрожал я как лист иньяни, а сам думал: «Не боюсь хищных птиц». Приполз в плаценту, а там старшие нам в первую же ночь инициацию провели: рассказали об устройстве мира, и, главное, о том – кто в кого превращается. И знаешь, Скитник, что я тогда решил?

– Что же?

– Сломать ход вещей, – торжественно произнёс Вака. – Сам посуди, когда-то мы потеряли всё и стали тем, кого ты знаешь как аморфатов. Ты долго живёшь, Скитник. Старшие говорили мне, ты прилетел на огромном домене в те времена, когда зародилась Святая Венада. Тогда нам дарована была вера, дарован был и ты, пророк, что дары приносил.

– Бойтесь данайцев, дары приносящих, – процитировал я из своей библиотеки. – Не дары я вожу, а мутную отраву. Просто пока вам будет хватать дофы, вы будете тянуть с паломничеством. Проблема только в том, что каждый раз вы просите всё больше и больше этого ресурса, и когда требуемое плацентой количество превышает объём моего резервуара, вы уходите. Наступает тот самый момент, что известен среди аморфатов как «паломничество».

– Поддержание Ба сильным требует больших ресурсов: когда мы рождаемся Ба – слабое, но вырастаем, и оно крепнет. Лишь крепкое Ба позволяет невольнику стать птицей. Невольнику тесно в своих оковах, и лишь в открытом небе, а не в безопасной тесноте плацент, может он их порвать. Так невольник становится сильным, освобождается. Летящая в небе птица способна делать то, что ей вздумается. Ведь она уже – хозяин мира.

Я обратил внимание на то, что Вака дважды пропустил поворот направо, по направлению к ближайшей плаценте.

– Вака, какова финальная точка твоего маршрута? – перебил я его пространные рассуждения.

– Так я об этом и рассказываю! Беда Саваджии знаешь в чём, Скитник? Хозяева её злые. И как только я пройду обряд перерождения, и станет моё Ба птицей, то покажу миру, что сила должна быть доброй.

– Что же ты собираешься делать?

– Первым делом, отказаться от поедания разумных существ.

На какое-то время он замолчал. Тишину нарушил я, предложив свернуть направо, по направлению к плаценте. Однако Вака лишь покачал головой.

– Аморфаты оттуда ушли в паломничество двое суток назад. Нам прямо.

По моим расчётам это должно было случиться десятью циклами позже, однако несчастные существа покинули своё убежище раньше надлежащего срока. Пришлось обновить информацию. По итогу поблизости оставалась только одна плацента. Та, в которой обитает Ползец.

– Есть у меня один секрет, – сообщил Вака, – Пообещай, что никому не расскажешь, Скитник.

Я дал обещание.

– Сюда, – сообщил аморфат и нырнул в кусты в стороне от проложенного его сородичами маршрута.

*****

Вака резво полз сквозь густые заросли баранца. Среди юстринов существует легенда, что дикие отроки рождаются из этой шерстяной травы. Поначалу они соединены с баранцом пуповиной, но по мере роста, поедают растения, породившие их, и освобождаются, становясь взрослыми особями. Возможно, эта легенда зародилась из-за причудливых форм растений, напоминающих юстринам различную тварь с высоты их полёта. Отроки и вправду подъедают баранец, но появляются на свет более привычными методами. Однако, фольклор и верования Саваджии представляют определённую ценность, и потому у меня нет миссии переубеждать хозяев здешних земель. Возможно, когда-то навигатор внесёт эти данные в бортовой компьютер Интеграла, пока же хранить собранную информацию о здешней мифологии надлежит мне.

Аморфат между тем остановился у небольшого грота и кивком пригласил меня проследовать внутрь. В темноте неглубокой пещеры я активировал режим ночного видения и тут же заметил небольшого отрока, робко сиганувшего в угол. Тварь ткнулась в твердь горных пород и развернулась, оскалившись на нас. Приготовилась отстаивать свою жизнь в неравной борьбе с потревожившими его покой чужаками.

– Тише, тише, Ушан. Скитник – друг, – пропел аморфат.

Я осторожно приблизился, стараясь не спугнуть существо, нелепо закрывающее морду от нас своими огромными ушами. Отрок скалился и жалобно сипел.

– Нашёл его израненным около дороги и решил где-нибудь укрыть. Забочусь о нём, поем сам, потом отроку пищу заношу. Что бы он без меня делал! – пояснил Вака нетипичным голосом. «Забота» – проанализировал я.

Ушан понемногу успокоился. Он так же дрожал, но уже не скалился, признаки агрессии сменились нерешительностью.

Зоб Ваки сузился. Мгновение – и он отрыгнул липкую тушку куздры прямо перед отроком.

– Кушай, кушай, дружок.

Зверёк осторожно приблизился к добыче аморфата, обнюхал, и после жадно вцепился острыми зубками в мёртвую тушу.

– Что ты думаешь с ним делать? – поинтересовался я. – Отроки – хищники, пусть они и малы, но стая Ушанов и вашего сородича сожрёт, не поперхнувшись.

– Знаю, – ответил Вака. – Но помнишь, Скитник, что я тебе говорил? Хочу сломать ход вещей. Но всё, что я могу до перерождения, это помогать миру малыми делами. Ими я и занимаюсь. В злом мире добро – великая сила, возможно, потому что его так мало.

– Ты сам дошёл до этих размышлений?

– Сам. Когда мы лишены дофы, в голову лезут разные мысли. И я их впускаю. А что ещё делать, кроме как думать? Мысли ведь не чужие, без спроса в голову не ходят. И дошёл я до того, что Ба нужно развивать в любой ситуации, и не важно невольник ты или птица. Дела невольника – малые, но даже они оставляют след в мире. След этот слабый, но, возможно, кто-то из Монад вспомнит когда-то, что был такой Вака, и дела его были благи. И пусть сдвинул он мир на миллиметр, но, возможно, именно этот миллиметр спас мир от падения в Огненную Гордь.

– Вака, мне не понять сути вашего перерождения. Я сконструирован полноценным, и когда мои механизмы износятся, и дальнейшее функционирование станет невозможным, я просто деактивируюсь, стану бесполезным хламом с извлекаемой базой данных. И я твёрдо знаю, что не будет у меня иных форм существования. А потому считаю нужным сказать тебе – перерождение это не только про форму тела. В моих библиотеках есть история про икринки. Это разумные существа, которые появляются на свет и ведут свою органическую жизнь на положенном им уровне: едят, спят, спариваются. Удовлетворяют первичные потребности, не задумываясь о том, о чём рассуждаешь ты. И так они могут всю жизнь, оставаться икринками. Но иногда случается так, что отдельные особи прыгают выше головы, даруя потомкам память, достойную занесения в базу данных даже не мою, а Интеграла. Икринка лопается, и наружу вырывается нечто большее. И именно оно двигает цивилизацию на миллиметр вперёд.

– Что ты хочешь сказать? – непонимающе уставился на меня аморфат.

– Тебе не нужно идти в паломничество. Святая Венада не сделает тебя птицей. Ты уже ступил на новую ступень развития. Вы переродитесь в труде. И когда мысли вашего вида убегут вперёд, то, оглянувшись назад, ваши потомки поймут, что проделали путь дальше птиц и инфанов, прямо к Монадам.

Вака замолчал, обдумывая сказанное мной. Наконец, аморфат тихонько тряхнул головой и произнёс:

– Монады красивы. Я знаю легенды о высоких шпилях, устремлённых в небеса, о повёрнутых вспять реках, о садах, созданных посреди пустынь… Будучи столь совершенными формами жизни, они могли творить. Мы же – уродцы. Наш предел – мечтать о небе. Без перерождения никак, Скитник. Только паломники способны порвать невольничьи цепи и стать творцами жизни. Мы все – жалкие потомки Монад, получившие по заслугам за слабое Ба. И лишь жертва ритуала способна сделать нас прежними. Твои предки не были прекрасными Монадами, друг, но ими ты был сконструирован. А потому, несмотря на знания столетий, ты не сможешь понять нас.

Ушан довольно заурчал, пресытившись едой, и беспомощно плюхнулся на брюхо.

– Наши дела здесь закончены, Скитник. Пойдём к плаценте. Ты ведь везёшь туда свежую дофу?

У выхода из грота Вака обернулся.

– Прощай, Ушан. Будет Венада благосклонна, свидимся.

*****

Мы приблизились к плаценте в то время, когда уже начинался люстр. Багровое небо запрещало юстринам охотиться до появления одного из солнц Саваджии. Аморфаты в это время оживлялись и использовали его для обучения молодых особей. Они также не покидали свои плаценты из-за тумана, густо стелящегося по земле во время люстра. Дело в том, что среди аморфатов распространено убеждение будто в это время Святая Венада не присматривает за миром, потому они предпочитали делиться с подрастающим поколением знаниями и заучивать литургию, не вылезая на поверхность.

В плаценте было оживлённо: аморфаты собрались вокруг Ползеца, что-то громко декламирующего. За 15 протокольных лет я ни разу не становился свидетелем подобного. Обращение к системным библиотекам дало ответ, что схожая форма досуга существовала когда-то у Монад и называлась творческим выступлением.

Дитя, родившись, в пузыре

Бредёт, не ведая о праве,

Что, подпирая небосвод,

Всё мчит его путём Венады.

И, выстрадав последний путь,

Он, позабыв своё вчера,

Вглядится в отраженья суть

Кого увидит он тогда?

И будет он? И буду я?

Я включил режим записи. Вот так, копаясь в земле и прячась от сурового мира в безопасном коконе плацент, аморфаты дошли до простой поэзии. Конечно, с точки зрения мировых шедевров, записанных в мою базу знаний, их творчество пока было примитивным. Но ведь и Монады когда-то начинали с изображения сцен охоты на стенах пещер. Аморфаты развиваются, я считывал это. И лишь фатальное следование путём, ошибочно принимаемым ими за перерождение, мешает этому развитию. Навигатор должна услышать. Эта информация поможет ей выработать подход к аморфатам, а возможно, и сохранить их вид.

– И будет он? И буду я? – обречённо повторил Ползец. Существа задрыгались в возбуждении.

Пока Ползец получал свою порцию признания, я проанализировал сочинённые им слова. Похоже, аморфаты сами боятся будущего и где-то в спрятанных архивах своих операционных систем, осознают пагубность выбранного ими пути. Однако, манящая дофа как надёжный антивирус блокирует эти архивы, помечая их «вредоносными». И такие моменты кратковременного озарения неизбежно сменяются перенастройкой программы. Возможно, будь у этих существ больше времени, они смогли бы переформатировать себя, уничтожить ошибки, заложенные системой, и медленно, пошагово проводить апгрейды. Развивать систему в более созидательном русле. Но, к сожалению, именно времени дать им я не мог.

Наконец, Ползец остался один и, приметив меня, приблизился.

– Не давай, пожалуйста, оценок, Скитник. Знаю, что плохо, – заявил он, – Порой я думаю о том, что зря всё это. Как ни готовься, а подготовиться к последнему пути нельзя. Зачем тогда мы здесь, невольники слабого Ба?

– Вы невольники своих убеждений, – ответил я.

– Надежда нужна даже сильным, Скитник, а мы слабые, – парировал Ползец, – Век барахтанья в грязи, нелепое существование, слабость, неволя. Но дай слабому мечту, и он будет способен горы свернуть. Путь перерождения – это наша мечта, которой ты пытаешься нас лишить.

– Мне чужда концепция мечты, – признал я, – Но проанализировав петабайты данных, записанных в мои библиотеки, данных, сохранившихся от Монад, я могу сделать весьма неутешительные для вашего вида выводы. Мечта – придаёт силы живым, побуждает их к действию, творению, борьбе за идеалы, сконструированные вокруг мечты. Это – позитивная сила, способная поднять цивилизацию до неведанных ранее вершин. Но этой силой невозможно управлять, напротив, это она управляет разумом, порой вырождая саму жизнь. Если в основе действия стоит изначально губительная, неосуществимая мечта – она перерождается в эскапизм, в уход от действительности. И сидя в пучинах безысходности, существам, уверовавшим в такую неподъёмную идею, остаётся только мечтать, взирая покрасневшими глазами на неприступное небо. И тихо доживут такие существа, и тихо угаснут, с мыслями о том, что сделали всё во имя мечты. Тогда как, возможно, стоит лишиться мечты, и в открывшейся пустоте отыскать новую возможность.

– Да ты поэт, железка, – заключил Ползец, – Пуще меня – поэт, хотя сам говорил когда-то, что в твоей, позволь сказать, «голове» сплошные нули и единицы.

– Не стоит недооценивать кремниевые кристаллы моих микросхем. Я был сконструирован потомками Монад, пускай и не самыми близкими, а оттого способен к анализу. Вмешиваться в ход жизни на Саваджии мне запрещено, тем не менее цели у нас схожи. Да, я машина. Хранилище информации. Но ещё и экстрактор, собирающий вам дофу. Когда вы, обитатели последней плаценты, уйдёте в паломничество, я лишусь этой функции. И стану подобен строителям освоенных миров. В десятках пройденных Интегралом миров были оставлены подобные машины. Они терраформируют почву, строят гигантские купола для последующей жизни, но заселять эти купола уже некем. Это – бессмысленная работа брошенных машин. Строители следуют заложенным в них программным функциям. Только вот сама функция бессмысленна без второй переменной. Без разумных жителей, что заселят освоенные миры.

Ползец молчал, явно осмысляя сказанное мною.

– Сложными материями ты меня кормишь, Скитник. Нравится мне вот так беседовать с тобою, железка. Только вот мы пугливы, слабы. Разве с такими исходными данными возможно освоение этого мира? Освоение – удел более совершенных существ, коими мы можем стать только благодаря перерождению. А потому, прошу тебя, железка, прошу ради всех не родившихся пока головастых рыб, не отнимай у аморфатов их мечту. Не вставай на пути их стремления к Венаде!

После этих слов глаза Ползеца расширились, и он снова попросил дофу. Пяти ямбов плаценте уже не хватало.

*****

В фазу сидерия меня позвали к казану. Когда-то я отлил этот казан на своей станции подзарядки по просьбе Анрох. С тех пор несколько юстринов придумали себе традицию – мормышить. Сделав гнездо на широком дереве адана, они взгромоздили туда казан, наполнили водой и запустили в неё болотных вермсов. Процесс мормышества заключался в ловле ловких водных отроков. Двое юстринов поочерёдно запускали клювы в воду, до тех пор, пока кто-то не поймает вермса. Победитель нарекался слушателем, проигравший – сказителем. Задача сказителя – поведать слушателю новую информацию о Саваджии. Такой информацией могло быть описание нового места охоты или история из моих библиотек. Из вежливости юстрины каждый раз приглашали помормышить и меня, я же каждый раз отказывался из-за отсутствия функции уступки.

– Баланс, – пропела Анрох, – Только он имеет значение, Скитник.

– Баланс, – подхватил Сомнолий, – Не хочешь ли ты сегодня немного помормышить, а, Скитник?

Я поприветствовал юстринов и добавил, что готов рассказать историю и без проигрыша в их занимательном увлечении.

– Что ж, опять вдвоём, до самого синода, – заключил Сомнолий.

Они принялись запускать длинные клювы в казан – Анрох оказалась проворнее.

– Тебе, тебе вещать, сказитель, – она возбуждённо захлопала крыльями, предвкушая очередную байку от Сомнолия.

Но рассказ сказителя оказался краток:

– Сегодня я упустил аморфата, – признался он.

– Сомнолий промахнулся? – удивилась слушательница.

– Отнюдь, – ответил тот, – Я поймал его, но вмешалась судьба. Свернувшись и дрожа, несчастный выронил из своих слабых лап миску. Это была грубо сделанная посудина из дерева иньяни, однако именно она стала роковым велением судьбы. Как мог аморфат этими крохотными, жалкими лапками сделать нечто подобное? Мы разговорились. Он трясся пуще листвы иньяни в непогоду, но всё же держал ответ. Многие фазы, синод за синодом, он выдалбливал эту миску из мягкого дерева. Хотел оставить что-то после себя. Но тут его настиг я, готовый пронзить острыми когтями. С громким звуком миска упала на каменистую почву, и я застыл как сражённый. Вдумайся, Анрох, мы, со всем нашим интеллектом, со всеми знаниями и величием, мы – смертоносные охотники, хозяева Саваджии, никогда не смогли бы создать нечто подобное. Кто же смог стать творцом в нашем мире? Несчастные существа, боящиеся и солнца, и тьмы, бегущие как от жизни, так и от самих себя.

Анрох сосредоточенно слушала, изредка вскидывая крылья.

– Дар творить не должен пропадать напрасно. Ты верно поступил, Сомнолий.

– И всё это время мы охотились на существ, наделённых этим даром. Обречённые и слабые, тем не менее, они попытались сдвинуть мир вперёд на маленький шаг. Это подобно первому, неловкому взмаху крыльями юного юстрина. Только вот за всеми этими нелепыми движениями всегда следует полёт. И аморфаты полетят, Анрох, полетят, если только не уползут от страха перед собственными крыльями в пасть своего жестокого божества.

Я проанализировал информацию, данную Сомнолием. Аморфаты определённо развивались: они научились заботе о беспомощных отроках, стали слагать пусть простые, но стихи, взялись за создание утвари. Пусть пока подобные потребности проявлялись у единиц, этого было достаточно для того, чтобы дать им шанс. Теперь перед аморфатами стояла непростая задача – дать этот шанс самим себе. За время моего взаимодействия с этими существами я пришёл к выводу, что для разумных видов это подчас труднее.

– Скитник, ты не будешь мормышить? – поинтересовалась Анрох.

– Вынужден отказаться. Меня вполне устраивает функция слушателя.

– Тогда я сообщу тебе ещё кое-что: незадолго до наступления сидерия я видела огромное гнездо, парящее в небесах. Гнездо светило мириадами огней, проплывая над лесами Саваджии. Никогда не видела я подобных конструкций – будто и не из веток сделанное, а из ровных чёрных камней, слитых воедино. Заворожило меня гнездо своей мрачной монолитностью, своим хтоническим размахом. А потом я подумала о тебе и осознала: Интеграл вернулся. Твой домен снова парит над Саваджией с какими-то своими, одним лишь силоксийцам ведомыми, целями…

– Спасибо тебе, Анрох. И тебе, Сомнолий. Значит, моя миссия в вашем мире выполнена. Настал час возвращаться.

*****

Станция подзарядки находилась на опушке густого леса, обиталища юстринов. Лес обрывался обширной степью, за которой чернели горы. Именно там – в цепи возвышающихся горных пород был когда-то открыт портал, сквозь который прошли Интеграл и Фаэтон. Один домен вскоре покинул этот мир, продолжая свои странствия, другой – навсегда остался в Саваджии. В горах началась жизнь аморфатов, в горы же они навсегда уходят, влекомые зовом Святой Венады.

Интеграл завис над станцией, заслоняя небо. Силоксийцы уже были здесь. Крупные кремниевые тела упаковывали механизмы в стальные ящики, разбирая станцию. Были среди них и те, кто сверял данные с бортовых систем, отмечая результат в голографических планшетах. Погружённые в решение собственных задач, они не замечали меня. Я же проследовал прямо на станцию: мимо опустевшей генераторной и литейного цеха прямо в дата-центр. Навигатор Мария уже была здесь. Она подключилась к хранилищу данных при помощи универсальной шины и анализировала информацию, собранную мной за 15 лет функционирования на Саваджии. Мне оставалось только ждать окончания анализа. Наконец, она вынула провод из разъёма и аккуратно поместила его обратно в шею.

– Ну здравствуй, Скитник, – обратилась она, – Так и возишь дофу для несчастных?

– С тех пор как вы улетели, мне не поступало других команд, – ответил я.

– Я здесь как раз для этого. Ты возвращаешься на Интеграл. 15 системных лет наблюдения за аморфатами не выявили никакого развития их вида. Сама Саваджия не является перспективным местом для создания здесь новой колонии. Я проанализировала все данные и пришла к выводу, что твоя миссия здесь – окончена.

– Но аморфаты ещё населяют плаценты, им требуется проводник в новом мире.

Навигатор лишь печально покачала головой.

– Дети Фаэтона – системная ошибка. Их существование – противоестественно с тех самых пор, как начались эти мутации в результате их отчаянного симбиоза с новой фауной. Кто мы такие, чтобы быть прогрессорами, и искусственно развивать целый вид под лабораторным наблюдением? Разбей стекло, выгони учёных – и вид вымрет. Беда в том, что для успешного существования стекло необходимо разбить. Ты и сам пришёл к этим выводам, Скитник. Твои рассуждения строятся на аналогичных алгоритмах, а значит, ты также пришёл к тому, что шанса у аморфатов нет.

– Недавно я собрал новые сведения, – парировал я.

Навигатор посмотрела прямо на меня. В этот момент я считал, что в её системе, такой совершенной и непохожей на человеческую, борются два начала – математический расчёт силоксийца и желание вернуться к своему подобию, к чистой Монаде, со свойственными им эмоциям, утраченным в ходе длительного преобразования.

Что-то подобное возникало и у меня, ведь я тоже силоксиец, пусть визуально и отличающийся от Марии и от других. Иногда в нас просыпается нечто, именуемое тенью Монады, и мы также совершаем поступки, противоречащие собственным расчётам.

Я принялся рассказывать о преобразованиях аморфатов, обнаруженных в последние системные часы. О попытках слагать стихи, о пробуждающихся эмоциях, желании созидать, о том, что отличало их от тех себя, что жили в Саваджии прежде. Вид развивается, я стремился донести это до Марии.

Облик Навигатора всегда был печален. Её чёрные волосы и тени под глазами дополнительно подчёркивали бледность идеального лица. Мне всегда было трудно анализировать действия Марии из-за того, что тень Монады у неё была особенно сильна. Навигатор, несомненно, стремилась к человечности, но была, как и все мы, лишена возможности вернуться в Колыбель и преобразиться обратно в тех, кем когда-то были наши предки. Несмотря на кропотливо собранную Интегралом информацию, мы могли лишь походить на тех Монад, не понимая их концепций: мечты, эмоции, жажда, разочарованность – для нас это набор понятий, далёких и непостижимых. Словно тень.

Мария подняла руку.

– То, о чём ты рассказываешь, – лишь единичные проявления их сути. Но помогут ли они уйти от губительного фатализма? Победят ли аморфаты тот сбой, что дан им монстром, обитающим в горах?

– Я выполню любую миссию, которая потребуется для сохранения их вида, – ответил я. – Если только вы дадите мне её.

– Как же ты определяешь свою функцию в этом мире? Ты станешь пастырем аморфатов? Или прогрессором, направляющим их цивилизацию по верному пути?

– Нет, я останусь Скитником. Машиной, необходимой для освоения мира. Если дать аморфатам пастыря – они просто поменяют пристрастие. И тогда я займу место Венады. А им нужно функционировать самим, без указаний самозванца, выдающего себя за божество.

Навигатор слегка улыбнулась. Её улыбка всегда была слабой, и оттого действенной. В этот момент я понял, что если и остались в бесконечных мирах разумные сущности, подобные Монадам, то одна из них сейчас была передо мной. Угадал я и ответ, который она дала.

*****

Машина-терраформер была оставлена рядом со станцией. Она ощупывала почву огромными манипуляторами. В её спинном отсеке находилась дюжина строительных дронов, только закончивших переносить на станцию необходимые инструменты.

– Теперь ты ставишь им задачи, Скитник, – сказала Мария.

Я поблагодарил Навигатора.

– Мы вскоре покинем тебя. Но перед этим мне хотелось бы дать тебе ещё одну задачу. Дело в том, что силоксийцам нужны постоянные обновления. Наша система регулярно находит новые виды сплавов, раз в протокольный год делает перепрошивку для всех устаревших особей, вносит новый функционал, исходя из особенностей среды каждого из посещённых миров. Мы продолжаем развиваться, но с каждым обновлением только уходим от Монад. В базах данных остаётся всё меньше места для библиотек, хранящих произведения их культуры. Они не нужны для выживания, а потому система заменяет их более приоритетной информацией. К сожалению, мы не можем повлиять на это. По этой причине мы хотели использовать датацентр, оставленный на Саваджии. Возможно, его библиотек пока хватит.

– Вы хотите, чтобы я сохранил культуру Колыбели?

Навигатор кивнула.

– Да, мне кажется, что ты с этим прекрасно справляешься. Ну-ка, проиграй мне что-то из своих библиотек. Последнюю запись.

Ловкий, в моих проходах, в подземных траншеях моих

Я валил косяки и камни и заново ставил их.

Я пускал его мрамор в дело, известью крыл Дворец,

Принимая и отвергая то, что оставил мертвец.

Не презирал я, не славил; но, разобрав до конца,

Прочел в низвергнутом зданье сердце его творца.

Словно он сам рассказал мне, стал мне понятным таким

Облик его сновиденья в плане, задуманном им.

– Видишь, – сказала Мария, – мрамор у тебя уже есть. Осталось только решить, как его сохранить. Взойди же на Интеграл и сохрани необходимые библиотеки.

*****

Я направлялся в последнюю известную мне обитаемую плаценту сквозь густой туман люстра. Ломая густые заросли, следом двигалась машина для терраформинга. Свет от её фар разрезал туман, и тот послушно отступал, открывая дорогу прямо к трусливым аморфатам. На этот раз я вёз им не очередной ямб дурманящей жидкости, а новость о том, что прошлая жизнь в земле – закончена, шанс сам пришёл в их слабые лапы, осталось только всеми силами вцепиться в него и не отдавать свою судьбу уже никому.

Свет фар вырвал в земле тёмную впадину – вход в плаценту. Дав машине команду ожидать, я зашёл внутрь.

Плацента оказалась пуста.

Я знал, что это значит, но почему-то задержался. Видимо, дала о себе знать непознанная тень Монады – я не мог это проанализировать, не мог объяснить, но принялся искать оставшихся аморфатов. Заглядывать во все углы плаценты, искать оставленные послания, проигрывать имена ушедших. Вака… Ползец… Всё громче и громче.

Движение. Небольшой объект падает, и я быстро еду туда на своих гусеницах… Ушан трусливо жмётся к застывшей слизи плаценты. Прямо перед ним – опрокинутая миска.

– Тише-тише, Ушан. Скитник – твой друг, – как можно мягче проиграл я, протягивая манипулятор к отроку. Зверёк вцепился в меня и остался висеть на механизме беспомощной тушкой. Я аккуратно взял его и усадил на себя. Открыл дверцу пустующего резервуара и поместил миску туда. Следует отдать её тому аморфату. И я сделаю это.

*****

По моим расчётам, времени должно было хватить. Я задержался на станции подзарядки на полный цикл фаз, но медлительным аморфатам не хватило бы прыти доползти до обиталища Венады. Соответственно, высок шанс перехватить их на пути. Свежий след фибры я обнаружил почти сразу. Вместе с оставленной машиной мы последовали по нему. Грозно ломались ветви древних растений, пару раз я засекал даже юстринов, в страхе взмывавших в небо. Но времени объясняться с ними не было. Ушан поначалу в ужасе завывал, но со временем успокоился, приспособившись к моей скорости.

На опушке леса тёмный силуэт спикировал на терраформера. Он сел на машину – длинный и грозный. Я опознал Сомнолия.

– Баланс, – напомнил юстрин. – Что это ты распугал юнцов? Они подобных ходоков отродясь не видали. Всю чащу переполошили.

– Нам надо угнаться за аморфатами, – ответил я. – Они ушли в паломничество. Помнишь, как в фазу сидерия ты говорил про шанс? Вот он. Времена меняются, Сомнолий, и старые пути сменяются новыми.

– Времена меняются, – задумчиво ответил юстрин, – но аморфаты за ними не поспевают. Не поспевают в том числе и из-за тебя, Скитник, ведь это ты возил им дофу. А на чём строилась идея пути? На дофе. Именно она влекла их к перерождению. Возможно, хоронясь в своих гнёздах, они и успели бы. Не потеряли инстинкты и врождённую трусость. Теперь же ты решил сломать ход вещей, которому сам беспрекословно следовал.

– Я не мог вмешиваться в ход вещей на Саваджии. Теперь могу. Навигатор дала мне право.

– Подчас мне жаль, что ты всего лишь машина, мой старый друг. Ты не можешь без приказа, а потому вынужден следовать балансу, установленному кем-то другим. Но когда последует приказ – воля баланса уже свершится. И во время Хора будем мы петь скорбную песнь об ушедших, что в потёмках забрели в тернии, да и остались там, не разглядев звёзд. Ты знаешь, я видел их две фазы назад на этой самой опушке, пытался им сказать, но что толку – они уже помешались так, что не восприняли мои слова. Они даже не испугались. Всё ползли себе и ползли прямо к чернеющим зубьям гор…

Мы ускорились. Я рассчитал, что настигну аморфатов уже на подступе к горам. Сомнолий так и остался сидеть на терраформере, ведя монолог больше с самим собой.

– Баланс – не добр и не жесток, Скитник. Он скорее про сложившийся ход вещей, и всегда выдавливает тех, кто не укладывается в его рамки. Но это не значит, что его нельзя поменять. Создай необходимые условия, и баланс шатнётся, перестроится. Аморфаты найдут своё место и полетят. Беда в том, что они не разглядели, не приняли баланс, слепо доверившись судьбе. Ведь не существует никаких перерождений, кроме перерождения духа. Ты не станешь ни птицей, ни инфаном, но стать творцом своей судьбы тебе никто не запрещает. С этим ты и взлетишь. Ведь тем, кто не создан с крыльями, должно стать комфортно и на земле.

След фибры постепенно становился всё более свежим. Я определил, что на равнине к одной из тварей присоединялись и другие, иной раз они ползли так близко к поверхности, что была видна разрыхлённая земля. Мы приближались к Венаде.

– Скитник, могу ли я слопать твоего отрока? – обратился Сомнолий.

– Нет. Он тоже своего рода акт творения.

– Интересно… – пропел юстрин.

Почва под моими гусеницами грубела, пейзаж стал меняться – из-под земли выдавались крупные заострённые камни, мы начинали подъём на холмы. На данном этапе пути фибры уже вылезли из своих тоннелей – я засекал груды земли со следами вязкой субстанции, ведущими в глубь горной гряды.

Когда впереди замаячил пик Скорбного Фалкона, уже начинало светать. Узкий серпантин вёл прямо к пику, под ним же земля резко обрывалась. Именно там, в округлой низине, был открыт когда-то портал, в ней же до сих пор обитала Венада, не способная самостоятельно выбраться из своего заточения.

Я устремился на пик…

…столько слов придумали Монады в своих художественных произведениях для описания утраты. Пронзительные и сильные, они бы рухнули на колени в отчаянии, увидев картину гибели того, чему посвящали свои короткие, но такие цельные жизни. Я же не мог осознать происходящее, только считать, проанализировать, поставить себе новую цель. И, тем не менее, где-то в недрах двоичного кода ярко вспыхнула и отступила навсегда необъяснимая тень Монад. Я понял, что значит рвущееся от потери сердце, и тут же утратил это понимание навсегда.

Гигантская, наевшаяся гусеница с многочисленными отростками допивала остатки чужих жизненных сил. Присосавшиеся к столь вожделенным отросткам, тела аморфатов безжалостно выпитые, чернели вокруг неё. Я опознал и Ползеца, и Ваку, и десятки других. Их паломничество было окончено вместе с их жизнями, как и многих других ранее. Убийственная мечта поглотила всех без остатка.

– Ты нёс им крылья, Скитник, – подал голос Сомнолий. – И сейчас я отчётливо вижу вырванные перья там, в этой безжалостной низине смерти.

*****

Древнейшее искусство Монад началось в пещерах: их своды расписывались сюжетами охоты на доисторических животных, простыми образами божеств, сценами мореплавания. По этой причине для своей новой миссии я избрал именно пещеру. Строить дворец надлежало именно здесь. В лесах прямо над последней плацентой возводила другой бессмысленный дворец машина для терраформинга. Я поручил ей это, отдавая себе отчёт в ненужности подобной работы. И всё же пустой купол посреди леса будет построен. В память об аморфатах. Ведь был в Саваджии смельчак Вака, был и поэт Ползец. Время смыло их жизни бурной волной, остался лишь дворец. И если когда-то разумные существа вновь посетят этот мир, аморфаты оживут в памяти новых колонистов.

Вырезая на сводах пещеры тексты из Платона, Шекспира, Достоевского, многих других, я не знал, обнаружат ли когда-либо и этот дворец. Тем не менее это здание должно было быть построено, и мне как строителю оставалось только завершить его. Слово в слово. Так, как было в начале.

Каменщик был и Король я — в полдень гордыни моей

Они принесли мне Слово, Слово из Мира теней.

Шепнули: «Кончать не должно! Ты выполнил меру работ,

Как и тот, твой дворец — добыча того, кто потом придет».

Я отозвал рабочих от кранов, от верфей, из ям

И все, что я сделал, бросил на веру неверным годам.

Но надпись носили камни, и дерево, и металл:

«Вслед за мною идет Строитель. Скажите ему — я знал.»

_______________________________________________

В произведении использовалось стихотворение Д.Р. Киплинга «Дворец»
в переводе А.И. Оношкович-Яцины