Сжечь ненаписанный сценарий

Трагедия в двух явлениях

Словарь терминов Театра, приведенных в произведении:

Акт – аналог одного месяца в Театре. Всего существует 8 актов: Нато, Пикколо, Джоване, Крещуто, Адульто, Матуро, Веккьо и Морто.

Антагонист – актерское амплуа главного злодея пьесы.

Действие – эквивалент одной недели в Театре.

Декорации – украшения и костюмы, существующие для создания полной аутентичности атмосферы места и людей, участвующих в пьесе.

Жен премье – актерское амплуа первого любовника в произведении.

Занавес – граница между территориями Актеров и Персонала; выделена колоннами цвета слоновой кости, между которыми висит достающее до пола полотно, украшенное геральдикой города.

Инженю – актерское амплуа наивной, невинной и простодушной девушки.

Либретто – жизнеописание актера в одной книге, дополняющейся и хранящейся в архив Театра.

Мельпомены – один из городов Театра. Расположен у моря, доступ к которому актерам закрыт. Назван в честь музы Трагедии.

Пульчинелла – маска комедии дель арте – прародительницы театра драмы и трагедии; ловкий горбун с крючковатым носом и пронзительным голосом. Может быть как глупым и недалеким, так и хитрым и умным, выходя за рамки обычного комедийного персонажа.

Персонал – низший социальный слой в Театре. Актерскому составу про Персонал известно немного, а в светских кругах артистов упоминание Персонала нежелательно. Персонал ни в коем случае не должен пересекаться с Труппой.

Репетиция – особое явление, организующееся два раза за акт. Во время Репетиции актеры на время прекращают Игру, чтобы узнать о новостях и изменениях в Театре.

Герб Мельпомен – символ города: герб, на котором изображен фрагмент маски тристе, украшенной терновым венком, и геральдическая лилия с сидящей на ней вороном, клюющим глазницу театральной маски.

Суфлер – лицо, подсказывающее актеру действия во время Игры. Суфлер следит за каждым движением и репликой артиста, чтобы тот не перечил Сценарию. Суфлеру дозволено применять любые средства для охраны целостности Сценария. Суфлер не относится ни к Труппе, ни к Персоналу, являясь исключительной фигурой, почитаемой артистами всех амплуа.

Сценарий – писание о прошлом, настоящем и будущем Театра.

Сцена-фатале – сцена смерти одного из персонажей пьесы. Для актеров Мельпомен сцены-фатале стали обыденностью, в то время как в остальных городах Театра сцены-фатале происходят достаточно редко. Мнения артистов касательно этих сцен разнятся: кто-то их побаивается, а кто-то принимает за достойнейшую из смертей.

Труппа – то же, что и Актерский состав.

Явление – эквивалент одного дня в Театре.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Вам когда-нибудь приходилось думать о том, как лежится в гробу? Что же, а мне Сценарием была отведена достопочтимая роль вампира, что спит в сем хранилище плоти человеческой. Но вчера, 21-го явления акта Морто[1] на очередной Репетиции после некоторой паузы мне выдали Либретто. На руки.

Вы не подумайте, что я не был к этому готов. Каждого из нас от начала и до самого конца приучают к обыденности смерти. Иные мысли просто недопустимы для любого уважающего себя актера. И все же, как бы ни была сильна вера моя в Сценарий и в его провидение… думаю, любого из нас смутила бы подобная новость.

В труппе на это объявление отреагировали по-разному. Кто-то сухо посочувствовал, кто-то удивился, самые же театралы с жаром поздравили меня с такой грандиозной партией.

Голоса вокруг. Вот уж воистину великая сцена! Нет сомнений, вы справитесь более чем достойно, господин вампир, – доносились до меня обрывки слов после того, как все объявления были сделаны и оставшиеся часы мы были предоставлены сами себе. Сдержанно поклонившись и ответив на многочисленные вопросы скопившихся около меня актеров массовки, я постепенно двинулся по направлению к выходу. Как оказалось, среди интересующихся моей персоной были далеко не только статисты; мои глаза то и дело цеплялись за явных персонажей второго плана. Да что уж, вдалеке я даже заметил, как жен премье, окруженный, по обыкновению, ворохом других актеров (или, выражаясь конкретнее, актрис), пристально глядел в мою сторону чуть поодаль. Удивительно, как изменилось отношение к вампиру, когда тому совсем скоро предстоит отыграть свою партию-фатале.

Стоит уточнить, что я далеко не первый актер, играющий роль величественного антагониста. Амплуа злодея нашей уже почти вековой пьесы прежде исполняли еще пять артистов, и на то есть причина.

Известно, что вампиры – нестареющие существа, и поэтому, дабы не перечить Сценарию, актер вступал в роль с 20-ти лет, и лет до 35-40 новому исполнителю, помимо службы Театру, необходимо было оставить после себя достойного преемника, способного продолжить его великое дело. Естественно, ни о каких романтических отношениях с антагонистом пьесы не шло и речи: мальчика Вампир лично выбирал в течение двух лет из статистов. До тех же пор, пока наследник не достиг двадцатилетия, ему отводились роли второго плана, чтобы набраться опыта. Мне Сценарием было прописано исполнять роль Травести.

Когда же наставало время выйти на сцену новому Джованни Кьюзо (ибо таково имя вампира), артисту перед последним явлением выдавали Либретто – книгу с его жизнеописанием – и на следующее отправляли в Персонал. Само Либретто при этом возвращалось на свою полку в Архив Театра. К сожалению, этот страшный уход ждал каждого, несшего на себе крест Злодея… Каждого, кроме меня.

Еще раз поблагодарив всех за оказанное мне внимание, я, наконец, протиснулся к двери и покинул Репетиционную. На улице меня встретил холодный ветер и привычные улочки Мельпомен. В обычное время занавешенный Декорациями, дважды за акт, в явления Репетиции, город перевоплощается, избавляясь от наложенного на него грима. Персонал снимает со зданий театральную вуаль Декораций, и темную готическую атмосферу на короткий срок подменяет не менее мрачный ар-деко. Вдали, позади высоких зданий и тусклых фонарей, резало глаза кроваво-красное закатное солнце, оставляя алый след на глади моря. Славный портовый город Мельпомены…

Прикрыв глаза одной рукой, я запустил другую в карман плаща за сигаретой, а затем и за зажигалкой; вскоре в моих зубах теплился ярко-красный огонек. Подняв воротник макинтоша, я предался мыслям о завтрашнем явлении. Тяжелые, давящие думы налезали одна на другую, смешиваясь в голове в тягучую, едкую темную массу, застилавшую глаза и душу… Когда же я очнулся, ноги уже донесли меня к приоткрытым дверям некоего заведения. Перед глазами темнел вход в “Ла-Нотту”. Помешкав всего пару мгновений, я решил довериться воле случая и сделал шаг внутрь. Полагаю, мне просто захотелось насладиться бокалом хорошего вина. Хотя кого я обманываю…

“Ла-Нотта” располагался в центре города, но об этом баре знал далеко не каждый. Кто-то обходил его стороной из-за недостаточной престижности, предпочитая заведения более высокого класса, наподобие “Элизиума” - шикарного ресторана, освещающего своим крикливым светом всю центральную площадь Мельпомен. Однако, в отличие от остальных, “Ла-Нотту” можно было, как неоднократно подмечал сам ее владелец, описать одним словом: “лагуна”. Воистину, то была лагуна для каждого, страдающего от жажды, причем не только спиртного. В обычные явления там, в основном, заливали душу неприкаянные статисты, поскольку все остальные были заняты исполнением своих партий. Когда же приходил черед Репетиции, большая часть массовки всегда старалась подольше пошататься по городу в его истинном облике, общаясь то тут, то там о всяких мелочах; “Ла-Нотту” тогда заполняли, порой, актеры самых разных амплуа.

Так оно было и теперь. Открыв дверь в зал и сев за стойку, я почти машинально ответил на вопросительный взгляд бармена и лишь больше предался своим размышлениям. Я думал и о Сценарии, и о Герое, и о своей грядущей партии-финале. Интересно, от чьей руки мне прописано погибнуть? Где падет знатный отпрыск рода Дракулы? Что будет… когда для меня на сцену навсегда опустится занавес?

И Бог знает, до каких запретных мыслей могли дойти мои отчаянные рассуждения, если бы не вовремя подоспевший бокал. Поднеся его к глазам, я слегка шевельнул рукой. Вино начало плавно и грациозно перекатываться от одной стенки к другой, оставляя темно-красные дорожки на стекле. В голове у меня, словно с усмешкой, пронеслось: “Каким бы дорогим ни было вино и как бы оно ни плескалось в бокале, единственное, что ему суждено оставить после себя – лишь едва заметный бордовый след, который вскоре и сам испарится, да послевкусие и недолгую память у тех, кто испил самую его суть. Ну не портрет ли самой госпожи Жизни?”

Все пристальней вглядываясь в содержимое бокала, я с удивлением заметил, что на дне сосуда сидит девушка. Я опустил мешающую чашу. Вдали от остальных, за небольшим столиком в конце бара моему взору предстала… интересная особа лет двадцати двух. Вперив свой взгляд в спинку дивана напротив, она сидела неподвижно и, казалось, даже не моргала. Между красивых винно-красных губ тлел огонек. Тонкие белоснежные руки в дамских перчатках сжимали стакан виски, но незнакомка его даже не пригубила. Элегантное черное платье вкупе с черной фетровой шляпой обволакивало весь ее образ едва уловимой дымкой загадочности, которая витала теперь и перед моим взором. Прекрасный цветок, по случайности заблудший в это совершенно неподходящее столь хрупкой даме заведение. Так мне показалось, или, вернее, в этом я постарался себя заверить. Но эти пальцы, в отчаянии схватившиеся за напиток и ищущие в нем спасительную соломинку, эти плотно сомкнутые губы… этот взгляд. В них угадывалась гораздо больше, чем простая прихоть случая.

Так я почти с минуту разглядывал удивительную гостью “Ла-Нотты”, пока разум не начал безжалостно корить меня в бестактности. Я уже решил отвести взгляд и окончательно потонуть в рубиновой усладе и собственных мыслях, когда девушка вдруг отняла руку от стакана и едва заметно, одним движением руки пригласила меня за стол. Мимолетное удивление сразу же сменил разгоревшийся интерес: что же нужно таинственной незнакомке? Быть может, я ошибся, и этот жест был адресован вовсе не мне? Голова пребывала в смятении, тело медлило не более пары секунд… сердце решило все сразу. Я отошел от барной стойки и направился к даме, стараясь как можно деликатнее взглянуть на нее и изучить повнимательней. Предстоял внесценический диалог, так что придется импровизировать. Благо, для исполнителя роли первого плана это не составит труда.

Вампир. Добрый вечер, синьора. Вы хотели меня видеть?

Незнакомка. Вы так пристально разглядывали меня, что подобный вопрос впору задать мне вам – ответила мне юная леди, слегка улыбнувшись. Сквозь эту улыбку, светлую и прекрасную, можно было разглядеть глубочайшую усталость, скрытую настолько глубоко в женском сердце, что заметить ее можно было, лишь имея на своем такие же шрамы. Прежде мне никогда не доводилось видеть подобного в глазах других.

Вампир. Прошу прощения за свою дерзость – смутился я. – Мое праздное любопытство перешло все допустимые границы.

Незнакомка. Не извиняйтесь, прошу вас. Ваш интерес избавил меня от мучающих мыслей, по крайней мере на короткий срок.

Вампир. Рад, что моя бесцеремонность не принесла вам неудобств. Если вы позволите…

Мое внимание вновь притянул бокал. Невольно хотелось продолжить топить свои мысли на дне кроваво-красного моря, так просто помещающегося на ладони и так сладко обволакивающего тело и душу.

Незнакомка. Прошу, составьте мне компанию.

А когда я перевел взгляд обратно на загадочную девушку… Внутри все похолодело.

Ее глаза, все такие же усталые и слегка задумчивые, смотрели прямо на меня… Более красивых глаз я прежде не видел. Внешне таинственные и неприступные, чуть глубже в них тускло тлел еще теплый уголек жизни, стойко держащийся, несмотря на сильнейшую бурю в душе; дальше – невыразимая печаль, когда-то оставившая вековую печать на бедном сердце. И, наконец, в самой глубине отчаянно скрывалась тихая мольба не покидать ее. Первый раз в жизни кто-то смотрел на вампира – антагониста, злодея, тварь без права быть в обществе – таким взглядом. Так мы смотрели друг на друга всего пару секунд, прежде чем она отвела глаза… но этого было достаточно. Прежде кажущаяся прекрасной возможность утопить свои запретные мысли в вине потонула на дне этого бесподобного взора вместе со всей моей жизнью до этого дня. Вся моя импровизация мигом растворилась где-то в этом океане чувств, и я лишь молча сел напротив незнакомки. Подумав о слове “незнакомка”, я спросил:

- Прошу прощения, я до сих пор не поинтересовался насчет вашего имени… Я, как вы, возможно, изволили заметить на сегодняшней Репетиции - Джованни Скуро, антагонист, к вашим услугам.

- Рада знакомству, господин Скуро. Сегодня, впрочем, я не посещала Репетицию… так что ваше имя мне известно лишь понаслышке. Ах, как досадно, что мы с вами прежде не встречались ни в одной партии... Впрочем, это и неудивительно: едва ли мне с моей ролью суждено встретиться со Злодеем на сцене… или, скорее, с исполнителем такого амплуа. Однако, прежде чем ответить на ваш вопрос… вы ждете от меня моего имени или имени моей роли?

И снова удивительно колкий вопрос. Как давно никто даже не задумывался о том, что у некоторых людей еще существуют внесценические имена… Многие уже давно их потеряли. Тем неожиданнее была ее реплика… или, вернее, ее слова.

- Кажется, я вас немного смутила. Если вас не затруднит, мы могли бы продолжить этот диалог в менее людном месте… - она кинула короткий взгляд на окружавшую нас публику, и я вслед за ней. Сейчас, оглядывая это место, мне почему-то совершенно ясно виделось: этот бар – действительно лагуна. Лагуна для отчаявшихся. Пристанище для обедневших душой… и падших духом. “Ла-Нотта” помогала артистам оставаться на сцене, но не залечивала раны – лишь давала действенное обезболивающее. Полевой госпиталь, где из всех лекарств имелся лишь морфин. Тут ко мне вновь пришла мысль, которую я не мог не озвучить:

- И все же…

- Как я оказалась в подобном заведении? – Прочла мои мысли девушка. – А вы, верно, считаете, что я совсем сюда не вписываюсь… - Она мягко улыбнулась, но я заметил, как эта улыбка на миг дрогнула.

- Пойдемте же – сказал я, вставая из-за стола. Девушка поднялась вслед за мной, затушила сигарету, и мы вышли из бара. Все, что осталось после нас – это нетронутый стакан виски, полный бокал вина да недоумевающий взгляд бармена.

***

Минуту спустя мы уже прогуливались по мощеной дороге вдоль тянущихся вдаль огней Мельпомен. Алый закат уже уступил место сумеркам, и свет от фонарей пятнами ложился вдоль улицы, освещая редкие силуэты прохожих. Долгие ночи и короткие дни – вот, чем меня всегда привлекал акт Морто. Впереди темнел маленький кусочек морской глади.

- Вы так и не ответили на мой вопрос.

- Да, точно…

Я задумался. Говоря откровенно, я и сам не знал ответа. В Театре настолько привыкли говорить и думать от лица своей роли, что никто уже давно и не задумывался о том, чтобы назваться настоящим именем. Если, конечно, оно у них осталось…

- Я… раз уж я назвал вам имя своего персонажа, то и не смею спрашивать большего у вас.

Прежде смотря лишь на темные стены зданий, я слегка покосился на незнакомку. В ее взгляде я прочел разочарование. Снова небольшая пауза.

- Я – Клариче Тезоро. Зовите меня Клариче.

- Как скажете. И все же, Клариче, позвольте узнать: что привело вас в столь… специфическое место?

Она посмотрела куда-то вдаль. В темноту. Одними лишь глазами она тяжело вздохнула.

- Хотелось отогнать навязчивые мысли. Не правда ли, в ночное время и без декораций Мельпомены очень интересны?

- С вами невозможно не согласиться.

Мы с Клариче еще некоторое время вели беспрестанный диалог о всяких мелочах. Так мы понемногу, сами того не заметив, достигли границы города – вдали уже виднелся Занавес. На улицах никого не было – статисты, живущие на окраинах, будут гулять по центру вплоть до комендантского часа. Завидев ограду, я начал понемногу сбавлять шаг.

- Судя по всему, наша беседа завела нас не в самый благополучный район. Давайте возвращаться в центр, впереди больше ничего, лишь стена, – я кивнул в сторону зоны Персонала. Мисс Тезоро остановилась. Тень от шляпы закрывала ее лицо, и лишь губы, как бы сами по себе, тихо ответили:

- Вы не возражаете, если мы все же дойдем до конца? Возможно, в темноте вы могли ошибиться.

- Однако же…

Я хотел было возразить, но, посмотрев сначала вдаль, – там отчетливо виднелся вышитый герб Мельпомен, - а затем на Клариче, ко мне пришло четкое осознание: я не смогу ей отказать. Да и чего ради? Признаться, мне жутко хотелось узнать, куда приведет меня эта девушка-загадка, появившаяся из ниоткуда и ведущая меня по тропам прошлого.

- Как пожелаете.

- Благодарю вас, - губы слегка улыбнулись. – Вы прежде бывали близ Занавеса?

- Лишь в детстве. Вас, верно, удивит, но почти половину жизни мне довелось провести совсем недалеко от этого места. – синьора на это лишь отрицательно покачала головой.

- Почему-то я так и думала. – Она взяла меня за локоть. – Идемте же.

Чем дальше мы отходили от центра Мельпомен, тем приземистей и коренастей становились здания. Нарядные, светящиеся жизнью изнутри и освещенные многочисленными фонарями снаружи, многоэтажные дома сменились неказистыми, угрюмыми постройками в 3-4 окна высотой. Кое-где даже стояли чудом сохранившиеся деревянные ящики, какими пользуются моряки на кораблях. Подобные я видел в книгах по мореходству, которые когда-то стояли во внушительной – у нас было целых 17 книг, сохранившихся с давних времен - библиотеке матери…

Когда-то, действительно, я жил здесь. Всего парой улиц правее прошло добрых 10 лет моей жизни, пока прежний Джованни не выбрал меня в качестве своего преемника. Ничего не поменялось… Те же заплесневелые домики, та же плитка, местами выбитая, но при этом даже умудряющаяся выглядеть аккуратно, те же пустые глазницы окон, будто смотрящие куда-то сквозь тебя и дальше. И все же… стуча каблуками своих туфель по мостовой, я рад был вновь услышать звук потрескавшихся камней, где однажды, играя с друзьями на улице в актеров, мне захотелось изобразить из себя вампира. Кто мог подумать, что мои кривляния по воле случая увидит сам Наставник. После, в дни наших с ним диалогов, он признался, что прежде никто из детей на его веку не хотел быть похожим на Злодея. Быть может, сам Сценарий свел меня с ним…

- Вот мы и здесь – услышал я голос Клариче. Засмотревшись на места давно минувших дней, я и не заметил, как мы остановились почти вплотную у Занавеса. Театральная маска тристе на гербе Мельпомен смотрела на меня сверху вниз единственной прорезью для глаза, даже в ночи необычайно темной. За что эту маску изобразили со слезой на щеке, обрекши ее на нескончаемые боль и страдания? Почему ворон на гербе навеки застыл, клюя ее единственный зрячий глаз?

- Господин Скуро! – Девушка легонько дернула меня за руку. Я, наконец, очнулся.

- Да? Ох, простите, синьора, меня унесло потоком мыслей. – В ответ на ее взгляд я смог лишь виновато улыбнуться и пожать плечами. – И все-таки, что сподвигло вас прийти сюда?

Девушка, не ответив, спросила:

- Кажется, Джованни, вы недавно говорили, что дальше – ничего, только стена. Вы и сейчас видите лишь стену?

Я на это лишь кинул короткий взгляд на Занавес.

- Право, никогда прежде не имел проблем со зрением. Возможно, вы говорите про герб… да, он необычаен, – Улыбка непонимания осталась у меня на губах.

- Совсем нет. Да и стены я, знаете ли, не вижу.

Бровь на моем лице вскинулась и чуть не встала на дыбы.

- Кхм… Прошу прощения?

Мисс Тезоро же отошла от меня на несколько шагов и направилась к одной из колонн, поддерживающих Занавес.

- Клариче, вы ведь знаете, актерам запрещено находиться так близко к зоне Персонала. Не приведи Бог нас встретиться с кем-то из них…

Моя новая знакомая в ответ на это лишь сказала:

- Подойдите, Джованни. Я хочу вам кое-что показать.

Мне в голову вдруг пришла мысль, что, если я останусь, хоть ненадолго, с этой девушкой, я точно нарушу устав Театра. Но, вспомнив ее взгляд, ее губы, ее тонкие руки в перчатках… я понял, что не могу так бездарно потерять свой шанс. По крайней мере, сейчас, когда на улицах пусто, можно не беспокоиться об окружающих. Тем более, повернуть назад можно в любой момент.

Словом, юношеское любопытство взяло верх над здравым смыслом. Оглядевшись вокруг – вроде, никого поблизости нет – я приблизился к Клариче.

- Что же вы хотите, чтобы я увидел? – Я выжидательно посмотрел на нее. Тезоро стояла около колонны, поросшей каким-то кустарником, облокотившись на старый, но все еще крепкий мрамор.

- Для вас это стена, Джованни… Но в стенах положено быть дверям, - с этими словами Клариче рукой наклонила куст. Я отшатнулся.

За ветвями зиял небольшой проход, вырезанный прямо в полотнище. В него спокойно мог залезть человек, – стоит только пригнуться, – однако сам проход был надежно скрыт за ветвями растения, так что у прохожего не было ни малейшей возможности его заметить.

Я машинально обернулся, боясь увидеть за спиной суровое лицо Суфлера, и лишь в следующий момент вспомнил, что на день Репетиции, благо, он вместе с другими отправляется пьянствовать. Так уж вышло, что после инцидента с Наставником к прошлому Джованни, а затем и ко мне приставили Суфлера, так что для подобной паранойи есть все причины. В большинстве случаев Суфлеры присматривали за актерами, которых Театр… сломал. В случае со мной… Сломался мой наставник. Он пошел против Театра, а теперь влачит существование – если еще влачит – где-то среди Персонала, а единственную память о нем, Либретто, безжалостно сожгли. Такова работа Суфлеров.

Я перевел взгляд обратно на загадочную девушку.

- Клариче… - Я не знал, что сказать. Мысли вдруг перепутались, цеплялись одна за другую, трещали без умолку. Я уже знал, какой вопрос последует за этим молчанием.

- Джованни… Вы пойдете туда со мной? – Она подняла на меня глаза. Снова этот взгляд. – Вы… доверитесь мне?

В голове зашумело. Нет, заорало. Бесчисленное количество мыслей – все, абсолютно все и каждая мысль, скопившаяся с того момента, как ко мне приставили Суфлера, все за 2 с лишним года существования в теле Джованни помыслы, созданные где-то в чертогах моего разума и столько времени проведшие там в кромешной тьме – всё разом вырвалось наружу, дало о себе знать. В первый момент мне показалось, что я сошел с ума – отшатнувшись, я лишь прикрыл рукой один глаз; другой переводил взгляд с дыры в Занавесе на Клариче, потом на дыру, потом снова на Клариче…

А потом – еще одна мысль. Она вдруг совершенно ясно возникла у меня в голове, затмив остальные. Будто мои глаза вдруг прозрели, очнувшись от долгого сна.

Мне осталось жить чуть больше суток.

Это осознание вихрем пронеслось через каждую частичку моего тела, обдало холодным душем, охладившим мое разгоряченное состояние.

Мне осталось чуть больше дня.

Эта мысль вдруг привела еще одну, тоже очень ясную: “Так что же, Джованни, если Либретто уже у тебя в кармане, – для уверенности я даже нащупал рукой твердый прямоугольник под плащом, - чего тебе опасаться, Джованни? Боишься, что обесчестишь себя? А ты уверен, что там… есть слово честь?”

Все эти мысли заняли у меня не долее секунды. А потом я снова посмотрел на Клариче. Театру я отдал всю свою жизнь… Театр взрастил меня, дал роль в этом мире и вел меня на моем Пути. А ей, этой загадочной девушке, с которой мне довелось провести всего пару часов и о которой я знаю лишь имя ее роли, скажу:

- Я верю вам, Клариче.

Она улыбнулась мне одними глазами. Этого было достаточно.

***

Мы осторожно прошли за Занавес. Вокруг не было ни единого фонаря, но жизнь в замке, где единственным источником света в любое время дня была разве что тлеющая восковая свеча, научила меня довольствоваться лишь лунным отблеском на ночном небе. Я огляделся. Разбитая плитка отходила от Занавеса еще на пару шагов, но затем зарывалась куда-то в крупный песок. Зданий поблизости не было – лишь где-то справа вдалеке можно было разглядеть очертания крыш. Но привлекло меня вовсе не это.

Совсем рядом, метрах в пятидесяти от нас, волны с ровным шумом разбивались о прибрежные камни.

Пока я, как ребенок, вертел головой, попутно стараясь унять запрыгавшее от волнения сердце, Клариче тронула меня за плечо и шагнула к морю. От ее прикосновения сердце стало биться еще чаще, но мысли, наконец, успокоились. Теперь до моих ушей доносился лишь шелест песка под нашими туфлями, да шум прибоя. Шум прибоя… Прежде мне никогда не доводилось слышать ничего подобного.

Неожиданно для самого себя я вдруг ускорился, поравнявшись с Клариче, и взял ее за руку. Так мы и шли до самого берега. Она осторожно присела на край камня. Одна рука лежала на коленях, другая – на груди, а взгляд ее, вновь задумчивый и глубокий, загорелся какой-то неуловимой теплотой изнутри. Уголек жизни с новой силой вспыхнул в этой девушке, несмотря на холодный ветер, дувший откуда-то… оттуда.

С моря.

Узрев этот профиль, – профиль девушки, за которой я пошел против Театрального устава, нарушив главнейший его догмат, – мне вдруг подумалось, что я запомню этот портрет до конца своей жизни, сколь бы долгой или короткой та ни была. Именно этот портрет, на фоне неспокойного ночного моря, на фоне белой пены волн, где на небольшом камне сидит, сложив руки, Клариче Тезоро – загадочная леди, перевернувшая весь последний день моей жизни. Но постойте…

- Мое настоящее имя – Марджори Кьяра, - донеслось до меня из-за волн. Клариче – вернее, Марджори – не сводила взгляда с бушующих волн, уходивших куда-то в темноту и туман. Вокруг – снова лишь одинокий портрет… Марджори. Ей удивительно шло это имя, равно как бушующая стихия лишь подчеркивала Ее красоту.

- Джанни, - услышал я свой голос. – Джанни Скуро. Мать решила дать мне фамилию в честь вампира еще с рождения. Наверное, уже тогда надеялась, что мне повезет, - я ощутил упершийся в грудь уголок Либретто и вздохнул. – Что ж… повезло.

- Вы удостоились роли первого плана… Это уже большая честь, да и вам меньшее не к лицу. Я же… простая инженю, - вдруг промолвила Марджори. В этот момент я сидел, закрыв половину лица рукой, а от неожиданности даже пошевелиться не решился – только мой глаз совсем уж бестактно уставился на Марджори, а уголок губ воскликнул:

- В-вы? Инженю?! – Моя душа была готова разразиться сомнениями, но во взгляде этой девушки я прочел ту же печальную усталость… Мне ничего не оставалось, кроме как поверить ей. Подумать только – амплуа наивной, романтичной и глупой девушки было отдано обладательнице этих глаз. – Строки Сценария неисповедимы… - только и прошептал я.

Марджори ничего не ответила. Мы снова предались созерцанию волн, каждый со своими мыслями. Не знаю, сколько точно прошло – час или минута – но через некоторое время Марджори повернулась ко мне. Вдруг, совсем по-детски, она наклонила голову набок и спросила:

- Джанни, как думаешь, ты – свободный человек?

И снова ее взгляд. Усталый, но такой глубокий…

Я удивился вопросу не меньше, чем переходу на “ты”.

- Едва ли есть кто-либо свободнее, чем актер первого плана… - начал было я, но осекся.

- А что для тебя театр и актеры?

- Это странный вопрос, Марджори…

- И все же.

Я тихо вздохнул, и решил напрямую процитировать первый догмат Театрального устава.

- Ты ведь и сама слышала это много раз. “Весь мир – Театр, а люди в нем – Актеры, и каждый в нем играет свою роль”.

- Но знаешь ли ты, для чего изначально был создан театр?

- История Театра в Архив, как я мог…

- Не только в них, – В ее глазах загорелся огонек. – И прежде, чем я продолжу… вы мне верите, Джанни? Ты мне веришь?

Глядя на пламя в ее очах, на языки его, доходившие аж до ресниц, будучи свидетелем этого таинства Красоты, было ясно, как день: Марджори безумна в своей истине, и это безумие поглотило меня безвозвратно.

- Да, верю.

Она улыбнулась.

- Спасибо. – Поправив шляпу, чуть не сдутую резким порывом ветра, она продолжила. – Как мне говорила мать, прежде – очень и очень давно – театр был создан людьми для людей… Для души…

Марджори много рассказывала про театр: про то, что раньше так звали всего-навсего одно здание, что раньше и актеры, и персонал были самыми обычными людьми, что прежде на сцене все смерти были лишь фальшью, что раньше все, абсолютно все могли передвигаться и вне городов, и даже по морю…

Впрочем, хоть я и слышал ее, мысли мои увели меня куда-то далеко – туда, куда уже не долетал смысл сказанных мне слов. Мне вдруг ясно представилось, что мы – просто дети. Мальчик и девочка, сбежавшие от родителей и болтающие теперь о всякой всячине. Я чувствовал себя именно так. Легко и… свободно. Какое забытое чувство…

- Марджори… - Я невольно произнес ее имя, и она сразу же остановилась. Я не знал, что сказать, но слова сами вылетели из моих уст:

- Сейчас, здесь, - я махнул рукой в сторону моря, - я правда свободен. Я свободен… с тобой.

Она посмотрела на меня своими ясными, чистыми и глубокими глазами. Больше я в них не тонул; я нырял в ее прекрасный взгляд, видел сквозь толщу мыслей и чувств ее душу. Под этими ресницами скрывались воспоминания всей моей жизни – и ключ к ней.

- Давай сбежим отсюда, - резкий порыв ветра донес до меня фразу, которая бросила меня в жар.

- Но как?

Вместо ответа она лишь посмотрела в сторону бескрайней водной глади. В темно-карих глазах море, озаренное лунным светом, светилось, отражаясь и освещая мне мир. Но…

- Марджори, как ты хочешь преодолеть… это?

- На корабле.

- Но как мы будем им управлять?

- С большим кораблем нам вдвоем не управиться, но маленькие… Мы могли бы уплыть вдоль берега на катере – так называется быстрый маленький корабль. Он почти не требует человеческих усилий, а вся работа приходится на механизм. Ты ведь знаешь, что такое корабли?

Я коротко кивнул – благо, помогла все та же книга по мореходству с материнских полок. Марджори говорила быстро и четко. Эти мысли жили в ней, быть может, не один год, с тех самых пор, как она когда-то узнала об истинной свободе…

- Я здесь уже была дважды. Насколько я могу судить, большая часть кораблей, включая катера, находится там – она указала направо, туда, где чернели причудливые очертания труб и черепичных крыш домов. – Мы могли бы попробовать пройти туда сейчас, ночью, под покровом темноты… - Девушка вдруг замолчала и взглянула на Занавес. Затем, вздохнув, промолвила:

- Джанни… мне нельзя терять ни дня. Уже завтра вся моя жизнь изменится навсегда… я этого не хочу. Завтра по Сценарию… - Марджори запнулась, не договорив. - Я лишь желаю покинуть это место… уехать куда-то далеко, - она закрыла глаза. Еще один вздох – тяжелый и трагичный – вырвался из ее груди. – Прошу, Джанни, давай уйдем отсюда. Я больше не хочу… так.

Она открыла глаза – в них стояли слезы. В этот момент в моей голове успела промелькнуть только одна мысль: “Какая же ты все-таки сильная, Марджори”.

И тут я чуть не вскрикнул. Справа от нас, вдоль Занавеса, я заметил черный силуэт в капюшоне, по-кошачьи движущийся в нашу сторону. Я лишь успел подумать о том, как бы нас не заметили…

- Во имя Талии!

Силуэт остановился. Я онемел от ужаса. Судя по всему, это был кто-то из Персонала. Все кончено…

Я перевел взгляд на Марджори – та лишь глядела на человека у Занавеса. В ее глазах не было страха – лишь напряжение.

Она не хотела уходить отсюда вот так.

- Черное и белое, свет и тьма, - Продолжала фигура в капюшоне. – Фонарь потухнет, тьму рассеет… Вон, уж в тени и луч алеет. Не суждено Луне и Солнцу уйти с небес, оставив кольца. Ой, уж и час почти настал… Пора вам все-таки вернуться в зал. – Тут он замолчал. Постояв еще с секунду, он вдруг подпрыгнул, громко хлопнул в ладоши и закричал:

- Караул! Постулат нарушен! Печати сорваны! Срывайте маски, господа, не надоело вам их носить? Весь мир – театр, да в театр весь мир не уместишь, ха-ха! - мне вдруг показалось, что из-под капюшона выглядывает ужасно длинный нос, принадлежавший, быть может, даже и не человеку, но маске. Но на это у меня не было времени.

В отчаянии схватив Марджори за руку, я помчался к дыре в Занавесе. Нужно было как можно скорее вернуться до наступления Комендантского часа и молиться, чтобы этот безумец не последовал за нами.

- Куда же вы? Вы ведь еще не станцевали свой последний танец! Вернитесь, вернитесь! Кто бы вы ни были, вашей игре найдется зритель!

Я оглянулся. Безумная тень стояла, чуть подпрыгивая и выкрикивая понятные лишь одной фразы, одна странней другой. Мы с Марджори бежали во весь опор и остановились уже лишь по ту, нашу сторону Занавеса.

***

Маска. Ну вот, ушли… Боятся меня. Ну и правильно, мало ли, что там…

Клюв повернулся в сторону морских просторов. Вдруг схватив себя за подбородок, фигура подумала:

Маска. Какой абсурд – пугать самого себя, когда ничто другое уж не страшит. Гм, и как изволите понимать сию ситуацию? Я себя испугал? Или он себя? Быть может, я его? А может… он меня?! А испугал ли я его или же предупредил? А вдруг предупредил не я? Вдруг это все Сценарий? Нет-нет, уж чего нет, того нет… Но если все ж не я… предупредил… или не предупредил, а испугал… я себя или я его… А может быть, я – это и вовсе она?! А может, и их… их Страх, гм!..

Все бормоча себе под нос и, не отрывая одной руки от подбородка, делая странные жесты другой, безумная фигура в маске неспеша побрела по берегу, слегка раскачиваясь на ходу из стороны в сторону, словно маятник, пока окончательно не скрылась в тумане, сгущенном мраком ночи.

***

Дальше шли молча. Сейчас я мог лишь уповать на защиту ночного покрова – быть может, в темноте странная тень не успела заметить наших лиц… Да и вряд ли ему, кто бы то ни был, захочется докладывать об этом инциденте. В конце концов, Персонал никак не должен пересекаться с Труппой – едва ли он захочет создавать себе проблемы. По крайней мере, я всей душой на это надеялся. Конечно, никто из нас уже и не думал о том, чтобы вернуться к гавани… Но каждый думал о том, как хотелось бы ему туда возвратиться. За Занавес.

К морю.

К свободе.

К Жизни.

Я осторожно взглянул на Марджори – и вскрикнул. Подле меня шла маска с клювом. Посмотрев на меня, фигура ответила:

Маска. Что, голубчик, хочется из клетки на волю? Ввысь, навстречу лунному свету? Отнюдь, сударь, отнюдь! Куда бы вы, господин вампир, ни пошли, куда бы ни хотели пойти… куда вы ни пойдете, – маска прищурилась, а ее клюв презрительно вздернулся кверху, - всюду, милый господин, один Театр! Да, да! Куда ни глянь, весь мир – Театр! – Фигура широко раскинула руки в разные стороны. Произнеся эту реплику, маска вдруг разгладилась и совершенно серьезно посмотрела прямо на меня своими пустыми глазницами. Тут вдруг она, совсем как Марджори, по-детски наклонила голову набок и воскликнула:

Маска. Ты хочешь сбежать… отсюда? Однако же… - Клюв ухмыльнулся. – Тебе не покинуть Театр. Отсюда невозможно уйти. Невозможно уйти… от себя.

Все это время я лишь в ужасе глядел на безумца в маске, силясь вымолвить хоть слово. Однако, когда фигура в капюшоне закончила свой монолог, с меня словно сорвали цепи. Я ясно понял, что ответить этому горбуну с кошачьими повадками и театральными замашками.

- Невозможно уйти от себя, но можно себя изменить.

Глазница маски сначала прищурилась, потом расширилась… затем, переварив сказанную мной фразу, сама маска странным образом раскололась: одна ее половина заливисто засмеялась, другая же вдруг залилась слезами. Тень понемногу отходила от меня и, остановившись шагах в десяти, театрально поклонилась.

Маска. Ответ, достойный Джованни Скуро, синьор. Синьор… Синьор!

***

Бармен. Синьор!

Вампир проснулся. Перед его глазами все стоял напрасно заказанный бокал красного вина.

Снова в “Ла-Нотте”.

Бармен. Синьор, мы уже закрываемся. Комендантский час через полчаса.

Сухо поблагодарив бармена и вручив щедрые чаевые, – все содержимое левого кармана макинтоша - Джованни поплелся в свой особняк. На улице вовсю лил дождь, но все, что оставалось одиноко бредущему сквозь водную толщу синьору – это лишь поднять воротник плаща. Он взглянул на дорогу – сквозь ливень виднелись слабые, едва заметные лужицы света от тусклых одиноких фонарей. Либретто сильно оттягивало внутренний карман, жгло грудь. Он вдруг подумал, что так и не открыл эту странную книжицу… а стоило бы хоть узнать, как запечатлеют в скрижалях Театра последнего вампира. Впрочем, Джованни быстро отмел эту мысль, как и остальные. Сейчас мало о чем хотелось думать. Скорее, жутко захотелось заново научиться не думать, как это было вплоть до сегодняшнего дня.

Дорога до дома как раз заняла полчаса. Едва он закрыл дверь своего дома и снял обувь и плащ, где-то вдали сквозь стену дождя пробился глубокий, протяжный и гнетущий звон – наступил Комендантский час. Не успел он отойти от двери и сесть за стол, как снаружи постучались. Суфлер – никого другого и быть не могло.

Актер отворил дверь. С улицы на него смотрели два пустых светло-голубых глаза на совершенно спокойном идеально выбритом лице, расколотом многочисленными морщинами. Из-под черного котелка выбивалась серебристая седина. “Вот, как должен выглядеть настоящий антагонист пьесы”, - почему-то подумалось ему.

Суфлер. Вечера, синьор Джованни. Всего-навсего хотел удостовериться, что вы там, где вам и положено быть. Прощайте.

Сказав это, Суфлер круто развернулся на месте и, не дожидаясь ответа, ушел в толщу дождевой воды, одной рукой придерживая черный котелок. Вампир еще долго смотрел ему вслед, стоя на пороге, предавшись какому-то… отстраненному состоянию, когда в человеке бушуют сотни мыслей и в то же время он не думает ни о чем. Заметив, наконец, что уже промок до нитки, Джованни Скуро уныло поплелся вглубь своего обиталища. Зажечь камин, переодеться, взять книгу…

Кстати о книге.

Джованни пошел ко входу и вынул свое Либретто из кармана плаща. Вот она – единственная, но вечная память о нем, простом актеришке непростой роли…

Он поудобнее – насколько позволяло ему его нынешнее состояние – уселся в кресле подле камина и, тяжело вздохнув… Открыл книгу. Вернее, книжонку. Небольшую, размером чуть больше ладони и довольно тонкую. Внутри шрифт оказался очень большим, особенно для таких маленьких, тонких страниц. В этой книжонке значилось следующее:

“Джованни Скуро VI – 6-й по счету исполнитель роли антагониста пьесы “Алый Пепел”, Джованни Скуро. Урожден 3-го явления акта Веккьо в год 278 от открытия Театра на улице сен-Сперанца.

До 10 лет играл с в массовке, после чего был замечен Джованни Скуро V, избравшим мальчика в качестве ученика и наследника роли злодея. В период с 10 до 20 лет служил на сцене в амплуа травести, дни Репетиции проводил в обществе наставника. С 20 лет вплоть до 22 лет служил в роли вампира.

Джованни Скуро VI всегда был предан Театру всей душой, посвятив Игре всего себя без остатка. Он прекрасно справился со своей ролью, произведя ажиотаж своей великолепной сценой-фатале. Театр навеки будет помнить его в памяти своих Архив”.

Это все. Все, что было в Либретто.

Вся его жизнь, все 22 года… В этой книжке уложили в сотню слов. Джанни долго, долго всматривался в эти строки, а потом ему пришло… видение.

***

Он снова дома, на улице, где родился. На окраинах Мельпомен. Ему снова десять. Вот он бежит, размахивая руками, к ребятам, с которыми вот уже несколько лет играет в этом самом месте во все, что только их душе угодно. Сейчас, например, они решили в догонялки. Вокруг – дома, дома, дома… милые сердцу потрепанные домишки, прежде они казались ему огромными величественными замкам. В окне одного из таких замков он увидел маму. Она мирно вышивает что-то красивое и, наверняка, очень-очень теплое, сидя в своем любимом кресле около окна. Ой, а вот она и посмотрела на него. Пересекшись с ним глазами, мама замахала ему рукой – играй, Джанни, все хорошо. Вот он и побежал, смеясь, к своим ребятам. Даже сквозь Занавес здесь пахло морем. Морской солью. А еще… эти старые матросские ящики, которые, казалось, стояли на улице целую вечность. Джанни они казались чем-то очень таинственным – взрослые не разрешали их открывать. Вдруг где-то сверху послышался крик чайки. Маленький Джанни тут же поднял голову – ему очень нравились чайки. Да и голуби. И кошек он тоже любил, и собак… Джанни всех любил. Он совсем не понимал взрослых, ведь это так просто – взять и полюбить… Полюбить всех-всех. Ведь…

Разве есть причина кого-то не любить?

***

Всего лишь минута, секунда… миг его жизни был длиннее и красочнее, чем все поганое Либретто, от корки до корки. В Либретто уже даже сцена его смерти была задокументирована – на будущее. Оно и понятно. Сценарием было написано, что сцена его смерти должна стать великолепной – значит, она будет великолепной, сомневаться не приходится.

- Это… все, что обо мне запомнят… - Прошептал он. – Вся память обо мне – это какие-то несколько абзацев, спрятанных в обложке и замурованных в Архив…

Его мысли все возвращались к воспоминаниям из детства… Неужели никто, совсем никто и никогда не узнает больше о том, как весело он играл с друзьями? О том, как он приходил к маме, когда та что-то вышивала, залезал к ней на колени и не слезал, пока та его не обнимала? О том, что было… за Сценой. О его жизни. Все это вместе с ним умрет на Сцене, остановится в Памяти вместе с биением сердца.

На тонкий, дешевенький книжный лист беззвучно упала первая капля. А следующая на книгу упасть уже не успела. Либретто безмолвно, без единого треска всполохнуло на миг, объятое языками пламени камина, а через секунду от него не осталось и пепла. Лишь огонь.

Горящий в дождь огонь.

***

Следующий день, почти вплоть до полуночи, Джованни Скуро проспал в своем гробу, в пустом, длинном зале своего особняка, вдали от города и людей. В 10 часов Суфлер разбудил его громким стуком в дверь – пора.

Джованни поднялся из гроба. Совсем скоро он туда вернется.

Снова полчаса дороги – а дождь не прекращался со вчерашнего. Наконец, дошел до Сцены. Главная площадь Мельпомен.

Отовсюду вышли люди. Много людей. Они кричали свои реплики, охали и ахали, вскидывали руки и с ужасом глядели на него. Но вот пришел и его черед.

Джованни. Нет сил мне больше жить во тьме, не пивши жизни человека! Уж много лет я, долгим сном окован, хранил дворца секрет… Сей фолиант, – Сценарий Жизни, – я всеми силами берег… Он и теперь у сердца моего. И вот, каков теперь итог. Какой же я дурак, себя дал окружить… Спасенья нет. Я, обессиленный, устав, я вас, всегрешных, призываю: о, смерть так быстра и легка! Отдайте мне, во славу Тьме, и жизнь свою, и кровь!

Вампир, не в силах идти более, руками потянулся к прохожим: те в страхе отпрянули от голодного чудовища. Но вдруг...

Голос из толпы. Теперь… чудовищное зло… убить тебя… мне суждено…

Из толпы выходит девушка. Ее голос дрожит, а вытянутая рука едва сжимает дамский пистолет. Джованни вдруг падает на колени, немигающим взглядом смотря на человека перед собой.

На него сверху вниз глядела Марджори. В ее глазах стояли слезы. В тех самых… ее глазах. Этих прекрасных, глубоких и усталых глазах…

***

Мне снова предстояло в них утонуть. Навсегда.

- Я… уж я… и пулю зарядила… сребром покрыта, смерть твоя… - она запиналась почти на каждом слове. Казалось, будто ноги едва ее держат – так неуверенно она делала каждый шаг. – И ты умрешь, вампир… покорный Смерти… Слишком давно уж ждет она…

От этих слов у меня в груди что-то переломилось. Это была она… но ведь то был сон. И все же, смотрящие на меня глубокие, словно океан, глаза были не сном.

Время то останавливалось, то бежало вскачь… Я то не поспевал за ее репликами, то мог часами разглядывать одну зависшую в воздухе каплю дождя. И повсюду меня сопровождало одно чувство.

Мне было больно.

- Марджори… - успел только прошептать я.

А в следующий миг Марджори, почувствовав мою боль, всхлипнула и, опустившись на колени, обняла меня.

Я… не знаю, сколько прошло времени. Где-то далеко я слышал аханье, чей-то едва различимый шепот, какие-то громкие возгласы… Чуть ближе – тихие рыдания. Но я был от них далеко.

Сейчас я сидел с Марджори у моря, обняв ее и чувствуя, как теплые капли волн медленно катятся по щеке. Вдалеке я услышал, как кто-то позвал Суфлера… Слышал топот ног… Кто-то куда-то бежал. Впрочем, это было неважно…

Тут Марджори наклонилась ко мне и тихо, очень мягко и спокойно прошептала:

- Джанни… сбеги вместо меня. Я тебя очень прошу, Джанни. Я буду очень рада.

А в следующий миг мой мир взорвался.

***

Тонкая, почти невесомая, Марджори так и осталась сидеть неподвижно: одной рукой она крепко сжимала мое плечо, в другой дымился маленький пистолет. Я мягко положил ее голову себе на ладонь: та легко и по-детски доверчиво упала набок. По щеке текла тонкая, почти незаметная струйка крови, закатываясь к кончику губ. Глаза были закрыты… Наверное, она и рада была последний миг провести, смотря на дождливое небо, но пожалела меня. Не хотела, чтобы я увидел ее остекленевший взгляд.

Внутри не было ничего. Ни - че - го.

За Марджори я заметил черный котелок. Он осторожно протиснулся между статистами… Я видел, как слегка поднялась, а затем опустилась его бровь. Помолчав несколько секунд, оглядев присутствующих и легонько кивнув, – то ли себе, то ли мне, - он поднял руки в перчатках и неспеша, медленно…

Начал аплодировать.

Толпа разом сначала обернулась на него, затем на меня… К одиноким хлопкам присоединились еще, еще…

Вскоре хлопали все присутствующие. Кто-то в восторге кричал: “Браво, браво, господин вампир!”. Сзади коротко засмеялись, две девушки справа от меня с интересом болтали о фантастически сыгранной партии.

В этот момент я понял, очень-очень ясно и четко: Сценария нет. Его попросту никогда и не было. Вся моя… вся Ее жизнь была служением несуществующей пьесе… ненаписанному сценарию, который творили мы, худшие из созданий.

Теперь я прекрасно понимал, что мне нужно сделать. Все это время сделать это было так просто – так почему же я не сделал этого раньше? Наверное, боялся. Боялся того, что ясно понял лишь теперь.

Я мягко, очень осторожно поцеловал мягкую щеку Марджори. Алая, холодная кровь осталась вечной печатью на моих губах. Я аккуратно опустил невесомое тело на землю. Несмотря на дождь, вынул из глубокого кармана плаща толстую, большую книгу и зажигалку. Суфлер даже дернуться не успел. Огонь объял Сценарий удивительно быстро. Из-под черного котелка на меня смотрели два непонимающих глаза. Черных, неподвижных и пустых.

Мне было плевать.

Я лишь бросил книгу подальше от Марджи и побежал, растолкав зевак. Нужно было бежать.

К морю.

Бежать вместо нее.

Бежать ради нее.

Сзади снова были слышны крики, шум, топот ног… Кажется, кто-то хотел побежать за мной, но я бежал далеко – через центр, мимо бара, мимо фонарей… бежал сквозь стены воды, напролом. Через дождь я мельком увидел свой дом, где я вырос. В следующую секунду он снова скрылся за ливнем.

Вот и Занавес. Я подбежал к нужной колонне и отодвинул куст.

Полотно за ним было зашито.

Плевать.

Взяв в руки кусок ткани, я резким движением разорвал ветхое полотно. Занавес с треском лопнул.

К Свободе.

Криков и топота уже не было слышно, но я продолжал бежать. Бежал к морю и правее – туда, где во сне ждала гавань. Где-то в тумане виднелся яркий маленький огонек… Я кинулся к нему. Вскоре вдали темным пятном появилась лодка.

Море…

Добравшись, наконец, до небольшого суденышка с завернутым белым парусом, я в изнеможении упал на деревянное дно. Где-то надо мной раскрылось белое полотно - крыло корабля. Я повернулся на спину. Ко мне одна за другой приближались крупные капли дождя… Или я приближался к ним. К небу.

Вдруг меня охватило странное ощущение, будто я лежу в детской колыбели, и меня неспеша раскачивает мама. Я вспомнил даже это… вспомнил очень хорошо.

Просто тогда, там… забыл. Забыл о Жизни, увлекся Игрой.

Я поднялся на ноги. Лодка не была привязана, и теперь, с раскрытым парусом, быстро отчаливала. Я повернулся к берегу.

На побережье не было никого – только на одиноком камне сидела девушка в черной фетровой шляпе и смотрела на меня, одну руку держа на коленях, а другую приложив к груди, да рядом, безотрывно на нее глядя, темнела фигура с длинным крючковатым клювом.