Ложные связи

Си не так часто поднимался с постели. Собственное тело предавало его. А ведь когда-то он мог пробежать стометровку быстрее всех. Си еще помнил сменявшие друг друга толпы детей, череду придорожных мотелей, насквозь пропавших сигаретным дымом, выпивкой и сладким запахом нейрокрила. Для обычного, здорового человека у препарата не было никакого запаха. Ни запаха. Ни вкуса. Но Си всегда ощущал после укола странную сладость под языком. Он помнил тихий треск, с которым Мари разламывала ампулы; помнил, как она исподтишка совала клеркам на входе мятые купюры. Си был ее игрушкой, которую она таскала за собой из штата в штат. Города и городки сменяли друг друга еще чаще, чем ее беспечные любовники, в руки которых Мари бросалась без всякого раздумья – надеясь, что очередной избранник хоть ненадолго сумеет отогнать от нее ощущение невыносимой скуки, что наваливалась на нее непрошено в тот самый момент, когда она после сна открывала глаза.

В ту далекую пору Мари все еще была молода, пусть лучшие ее годы давно оставались позади. Она все еще сохраняла на своем бездумном лице остатки былой красоты. И запах дешевых духов тянулся от нее с навязчивостью ночного комара. Ее мужчины приходили и уходили, никогда не задерживаясь надолго. И лишь он один всегда оставался рядом: выслушивал ее бесконечные жалобы, ее вечное недовольство и скороспелые истерики. Мари охотно хваталась за любую возможность отогнать, - хотя бы ненадолго, - одолевавшие ее порывы хандры. Си был ее верным компаньоном. Ее помощником. И она играла с ним, как только хотела. В один день, изображая из себя заботливую мать, она хлопотала все утро у плиты, без конца ему улыбаясь. Си, медленно поливал кленовым сиропом горячие оладьи – настороженно, никогда не зная наверняка, чего ожидать в следующее мгновение. Он старался проглотить свой завтрак как можно скорее, как можно скорее вымыть руки под краном и убраться подальше от ее всевидящего взора. Но Мари настигала его, - как и всегда, - в самый неожиданный момент. Си с виноватым видом выслушивал ее долгие монологи; ее бесконечные напоминания о том, что она жертвует всем, - всей своей жизнью, - ради него: ради его эгоистического блага.

Нередко бури ее обвинений обрушивались на Си еще за столом. Он ковырялся в миске хлопьев – тихо, не говоря ни слова, с чувством невыносимого стыда. Си молчал. А она – говорила и говорила. Мари самозабвенно рассуждала о том, как прилежно она заботится о нем; как он должен быть ей бесконечно благодарен, что она не "сдала" его в полный ужасов и кошмаров страшный «детский дом». Она сделала для него все, что могла, но, видит Бог, у нее совсем не осталось сил: он выхлебал из нее всю ее кровь; выпотрошил всю ее душу, испоганил всю ее жизнь!

Не в силах выносить самого себя, Си молчал. И лишь долгими ночами, - свернувшись в постели, - он безмолвно заливался слезами, ненавидел себя и жалел ее – ту, кто всем пожертвовала ради него; ту, кого он обрекал на невыносимые страдания. Его пожирал чудовищный стыд. Си был перед ней в неоплатном долгу. Он знал, что свою вину ему никогда не суждено искупить; что бы Си ни сделал, он навсегда останется недостойным ее прощения. Он был не просто обвиняемым. Он был виновным.

Порою Мари кричала целыми часами – яростно, ураганным ветром носясь из комнаты в комнату, хлопая дверьми, распахивая окна, то и дело замахиваясь на него руками; кричала во все горло как человек, которого на улице ударили ножом. Она была так измучена. Так вымотана. И все – из-за него! Из-за того, какой он растяпа; из-за того, что все валится у него из рук! Из-за того, что ничего и никогда из него не вырастет; что у него нет ни единого шанса стать «нормальным человеком» и никогда не будет, что бы она ни сделала. Сколько бы она ни жертвовала собой, он навсегда останется никчемным. Бесполезным. Омерзительным. Си был хуже насекомого. Он был как шершень в улье, который может лишь отнимать чужое у рабочей пчелки. Ей на голову свалилось несчастье. Зараза. Чума. Наказание. Болезнь, с которой ей приходилось уживаться изо дня в день; с которой она была навечно связана. И эта холера, - этот рак, - выпил из нее все соки и продолжает пить изо дня в день; однажды он вылакает ее всю, - без остатка, - до последней капли!

Си был виновен. Безраздельно. Он был виноват перед ней. Перед другими. Перед целым миром. Он был виновен за свой чудовищный проступок. Как смел он после содеянного попадаться ей на глаза? Как смел он стоять рядом с нею? Как он посмел появиться на свет? Хуже того, как посмел он – выжить?

Порою в нередкие минуты драмы Си заглядывал мельком в глаза Мари и видел в них все ту же давно знакомую, серую скуку, разлившуюся за фасадом хлещущих эмоций. И эту скуку, что бы она ни сделала, Мари была не в силах превозмочь. Этот прискорбный порок захватывал ее целиком и полностью: лишь совершенно вымотанная, вконец обессиленная порывами безумных чувств, Мари устало опадала в кресло – краснолицая, распаленная и зудящая как расчесанная до крови язва; как оса, готовая жалиться до последнего. Ее по-прежнему захлестывали жаркие волны неутихающий истерики. Она ерзала, положив ладони на колени, бормоча что-то неразборчивое себе под нос. Но вот прилив отступал. Море успокаивалось. И буря наконец утихала, пусть лишь до следующего шторма.

Мари глядела на Си неотступно, - безмолвного, - показывая всем своим видом, насколько сильно ей было плевать. В конце концов она позволяла ему убраться в свою комнату. И Си убирался, спотыкаясь на ровном месте, то и дело слыша за спиной ее участившееся дыхание. Он словно ступал по минному полю – ступал настороженно, не зная, с какой стороны прогремит взрыв. Си уходил, медлительно переставляя ноги, наконец оставляя ее одну. Но сама Мари, - ее слова, - всегда были с ним.

Год тянулся за годом в неутихающих ураганах стыда, вины и ненависти, что обрушивались на него посреди ясного неба – снова, снова и снова. И, подобно скале на берегу, открытой яростным штормам, Си принялся крошиться под натиском неуемных волн. Мари таскала его за собой из одного города в другой, из другого – в третий. И в каждом новом месте он оставлял за собою белый след из отколовшихся песчинок. Он рос, но как будто становился меньше, будто истончался изнутри, будто от него снова и снова невидимыми ножницами отрезали один кусок за другим.

Си не понимал, что он был наивной куклой в руках капризного ребенка, который попусту изводит сам себя; которого некому поставить в угол; который, - из чистой скуки, - выкручивает фигурке ручки и ножки, выдергивать волосы и со всего маха швыряет в стену, чтобы хоть ненадолго развлечь себя.Си делал все, что она хотела, тщетно пытаясь заполучить – если ни ее любовь, то хотя бы принятие. Но Мари никогда не была довольна. Она не могла быть довольна. И чем сильнее Си пытался завоевать ее одобрение, тем сильнее она его ненавидела. Лишь однажды, когда он сбежал от нее в одну из холодных бостонский ночей, в ней словно бы что-то шевельнулось. Словно одно лишь осознание того, что она может его потерять, что-то затронуло в ее душе. Но перемена, если и имела место, не продлилась долго. И уже очень скоро все вернулось на свои места.

Си словно жарился на медленном огне, год за годом. Жизнь его была бессмысленна и невыносима. И он с остервенением хватался за все, что хоть ненадолго могло отвлечь его от нее; за все, что могловырвать Си из отвратительной, несносной реальности. Когда беспечные спутники его детства отдавались какой-нибудь игре, Си должен был непременно ее возглавить – стать самым преданным адептом только что выдуманного божества, даровавшего ему свой самый великий дар: мимолетное забвение. В конечном счете самым почитаемым объектом его ревностного преклонения сделалась Сеть. Она позволяла Си забыться на долгие-долгие часы: он словно переставал существовать, терялся среди нестройных столбцов кода – в глубинах разрозненных электронных символов. Он забывал и пить, и есть. Он забывал обо всем на свете. Там, в другом, лучшем мире Си познавал неведомые тайны цифрового мироздания, возвращаясь в реальность лишь для короткого сна.

Си и не мечтал, что однажды ему выдастся шанс сменить обычную клавиатуру на полноценный порт: удалить последнюю границу между двумя мирами, перенести себя в симуляцию целиком и полностью. Но случилось чудо: Ангел осуществил невозможное. Он был божественным посланником, ниспосланным с небес. Он был одним из любовников Мари – самым долгим на памяти Си. Ангел был настоящим виртуозом, отдававшимся любимому делу с невиданной страстью. Когда-то Ангел потерял лицензию из-за прискорбного инцидента и по освобождению был вынужден промышлять «черными заказами». Он обитал большей частью за пределами всевидящих глаз «цифровой полиции» - в самых темных глубинах Сети, непроходимой, загадочной и опасной. Ангел был человеком поистине невероятного терпения. Он продержался рядом с Мари долгих четыре года и почти что стал для Си отцом, которого у него никогда не было. Но в конце концов ушел и он.

Когда в Вашингтоне, - после череды бесконечных споров, - наконец сошлись во мнении, что сращивание нервных тканей с кварцевыми – занятие не просто противоестественное, но и крайне опасное, у Ангела неожиданно открылись невиданные прежде перспективы. Хирургические центры, сбитые с ног нелепыми законами, скоропостижно отправились в мир иной – в мир, надежно укрытый от любого регулирования и посягательства властей огромными, всемогущими деньгами; мир, в котором не было никаких запретов. В ту далекую пору на какую-нибудь подпольную клинику можно было наткнуться, по ошибке спустившись в соседний подвал. Порочные ограничения плоти нередко сбрасывались стараниями самоучек, а потому профессионалы вроде Ангела из отбросов общества мгновенно сделались величайшим его приобретением.

В один прекрасный день Си и сам оказался в высоком кресле, с запрокинутой головой. Даже каченный обезболивающими до беспамятства, он тем не менее отчетливо ощущал каждое движение руки. Си парил, - одурманенный, - в невесомости, в холодной, первозданной темноте, покуда по его затылку бежала горячая кровь; покуда к его свернувшемуся эмбрионом существу крепили ослепительно крылья. Они вонзались в его плоть с мучительным блаженством и тотчас открывали ему нечто, чего он никогда бы прежде не сумел понять.

Си проснулся уже иным. Нейрокрил был дополнением к ниспосланному ему божественному дару. Им «закидывались» в то время все подряд: от измученных студентов университетов до обитателей клиник для душевнобольных. Препарат стимулировал рост нервных тканей и вполне легально рекомендовался дня послеоперационного восстановления. О порочных последствиях его длительного применения было известно не так много.

Си не сразу заметил проблемы. Он был на седьмом небе. Впервые в жизни Си мог не просто притвориться, будто его нет. Он в самом деле мог не существовать – всякий раз, когда пожелает. Тонкая грань между реальным миром, - миром нестерпимым, - и тем, другим, - настоящим, - исчезла целиком и полностью. И разум Си блуждал далеко, даже когда он стоял перед зеркалом с зубною щеткой в руках. Покуда несчастные, - нормальные люди, - с трудом пробирались сквозь малопроходимые дебри Сети, то и дело увязая по пояс в цифровом болоте, Си словно парил над ними. Си видел Сеть такой, какой она была. Для него не существовало ни тайн, ни закрытых дверей. А скоро он даже начал ее «чувствовать». Он словно сливался с Сетью в единое целое. В конце концов она стала полноценной его частью: его невидимым цифровым органом. Впервые в жизни Си чувствовал себя «целым». Он был свободен.

Со временем его «вылазки» становились все более долгими и все более рискованными. Мари требовала все большего. За чередою мелких краж последовали более серьезные дела. Си понимал, что делает что-то глубоко неправильное: Мари всякий раз принималась нервно жевать губы при случайной встрече с полицейским патрулем. А после – тотчас сбегала в какой-нибудь пустынный городок, утягивая Си за собой. Они нигде не задерживались и на пару месяцев, неустанно перекатываясь из одного места в другое, из другого – в третье, четвертое, пятое. И так без конца.

Но в итоге Мари чересчур осмелела. Если прежде Си приходилось вскрывать лишь ненадежные, кое-как собранные замки, то в тот день он столкнулся с настоящей крепостью. Лабиринтом. Он снова и снова, - безуспешно, - бросался на укрепленные цифровые стены, - день за днем, неделю за неделей, - без всякого намека на успех. Си не мог остановиться. Он не мог отступить. Он думал, что сумеет, сделав, как она хочет, наконец-то завоевать ее любовь.

Сперва Си не обращал внимание на тревожные знаки. Порою он слышал музыку, словно бы из ниоткуда; он «слышал» код и видел его нестройные ряды, поднимавшийся перед его глазами даже во время сна. Си понял, что с ним что-то было не так в прокуренной ванной в дешевом мотеле: он снова и снова пытался выбраться из воды, но все никак не мог. Он словно окончательно выпорхнул из реального мира, перенесшись в виртуальный. Сеть упорно не выпускала его из лап. Си очнулся на полу, в холодной луже мыльной воды. Он попытался пошевелиться, но не смог – вернее, не смог пошевелиться так, как он хотел. Его движения были хаотичны и бессвязны, все в его нутре перемешалось. Тело сотрясали судороги.

Си был далеко не единственным, кого искалечил нейрокрил: препарат не просто восстанавливал поврежденные нервные ткани. Он активно создавал новые: без системы, без направления, наращивая случайные уплотнения в различных отделах мозга. «Ложные связи» - так их называли.

Мари ничего не хотела слышать и без конца колола ему одну дозу за другой. Ей нужен был результат. Си начал видеть вещи, которых не было на самом деле; он слышал то, чего слышать не мог. Уличный шум обретал все более четкие очертания, переливался неестественно яркими красками. Видения настигали Си, где бы он ни пытался спрятаться от них. Отовсюду слышался гул голосов. Они тянули его за собой в каждый уголок кишащего электроникой пригорода. Си был в каждой руке, в каждом машине, в каждом доме. Он был везде и нигде одновременно. Он словно растворялся в Сети. Рассыпался на осколки. Падал в пустоту. Сеть разрывала его на части – всего без остатка: орган за органом, мышцу за мышцей, волос за волосом.

Си очнулся в темноте, не понимая, где находится; кто он такой. Часы на столе, озаренные красным светом боковой панели, показывали четыре двенадцать утра. Боль накатывалась на Си волна за волной. Она казалась морем. Необъятным. И он барахтался в нем, - на полу, - покуда охваченный штормами океан швырял его снова и снова в свои холодные глубины. Си тщетно взывал о помощи, не в силах произнести ни звука. Ему казалось, что он умирает. Ему казалось, что он уже умер наполовину. Охваченный первобытным ужасом впервые осязаемого, - осознаваемого, - настоящего несуществования, Си отчаянно цеплялся за жизнь, которую ненавидел.

Его нашли только на третьи сутки. Свое время в больнице Си помнил лишь урывками: яркий свет, лицо в синей маске, окровавленные бинты и бесконечные капельницы. С тех пор он безвылазно существовал в прибежище для душевнобольных – под ежедневным тщательным присмотром. Дни проносились за днями, неотличимые друг от друга. Порою Си навещали комиссии. Ему задавали вопросы. Губы безмолвно хлопали. Си уставал. Отворачивался. В конце концов все они, - столь же беззвучно, - уходили.

Порою Си думал о Мари. Порою он думал об Ангеле. Порою ему хотелось написать тому, кто научил его всему. Но Сеть для Си была недостижима. Его вышвырнуло из нее как обгорелый тостер, ударом ноги выдернутый из розетки – с расплавленной вилкой, так и оставшейся торчать в перекошенной стене. Си казалось, что он так и не выбрался из цифровых удавок; что часть его, - давно ушедшая, - так навсегда и осталась в Сети.

Си изменился. Все изменилось. Он едва мог подняться с постели. Он спотыкался и падал на ровном месте – снова, снова и снова. И так без конца. Высота костылей заставляла его голову идти кругом. Си с трудом мог покинуть собственную комнату. Он был заперт в тесных стенах серого, бетонного здания с решетками на окнах. И лишь во снах, - невыносимо ярких, - Си сбрасывал с себя железные оковы. Лишь бесконечное цифровое небо, рассеченное шелестящими строками кода, нависало над ним. Сеть манила его в свои горячие объятия. Она звала. Тянула его к себе. Си просыпался, все еще ощущая ее – просыпался в невыносимой реальности, где он был беспомощным, жалким, никчемным калекой, неспособным даже позаботиться о себе. И лишь ночами Си вновь становился прежним – истинным собой: тем, для кого не существовало никаких преград; тем, кто летал выше всех, покуда не сорвался в пропасть и не разбился вдребезги о невидимые скалы. Каждый шаг был для него свершением. Каждый взмах непослушной, трясущейся руки становился его маленьким подвигом.

Порою Си подолгу стоял перед зеркалом, тщетно пытаясь разглядеть себя. Но у того, кто глядел на него из отражения, никогда не было лица. И чем дольше Си смотрел, тем более неясными становились очертания. В конце концов мимолетные проблески сгорбленных костей, обтянутых белой кожей, погребал под собой ослепляющий луч света. И Си растворялся в нем без следа.

Он был игрушкой, которую безжалостно переломили о колено. И даже ноги его, вырванные из гнезд, больше не желали подчиняться ему. Короткая дорожка до входной двери тянулась вдаль долиной немыслимых страданий. Каждое утро Си спускался в царство Аида, в просторный дворик для прогулок. За высокой кирпичной стеной вставал шумный город: терявшиеся в облаках небоскребы Нью-Сити; гул переполненных улиц и пчелиный улей обезличенной толпы. Си хотел бы затеряться в ней. Но он был заперт в тщедушном, слабом теле; в темнице стен, нависавших над ним подобно приговору. Си нужно было выбраться. Освободиться – любым путем.

Каждый вечер Си проводили в его комнатку. Выключался свет. Но, как только закрывалась дверь, электронная лампа на стене зажигалась сама собой: она то разгоралась, то внезапно затихала, то принималась мелко дрожать, подергиваясь едва заметным для обычного глаза, призрачным мерцанием. Си же «видел» код. Сеть говорила с ним. Безмолвно. Она звала его в свой мир – место, где он был свободен, где он был счастлив, где он был собой. Она упорно нашептывала ему слова.

«Ты знаешь, как хранить секреты? – спрашивала она. – Найди меня, и ты получишь все ответы...»Порою Си казалось, что он сходил с ума. Но свет убеждал его в обратном. Ее цифровой голос возвращался снова и снова: блеском огней проносившихся в окне автомобилей; мерцанием рекламных баннеров на другой стороне широкого шоссе.

В один ненастный вечер обычно запертая дверь его коморки сама собою отворилась. Настенная лампа накалилась добела. Си, встав на костыли, выглянул в темный коридор. Свет загорался и тотчас гас – попеременно будто чарующая мелодия. Сеть «пела» ему. Она направляла его. Си слышал ее голос. Железные двери открывались одна за другой. И Си ступал, куда ему говорили. Он спустился по лестнице в сумрачный двор. С осеннего неба лил холодный дождь. В ярких окнах угловатого серого здания мелькали фигуры больничного персонала. В распахнутых настежь воротах ждал автомобиль. Дверь тихо отворилась. Си рухнул без сил на заднее сидение. Двигатель задрожал.

Си несся по пустынной дороге, мимо озаренных ярким светом небоскребов. И с каждого экрана счастливые лица улыбались ему. На всех светофорах на пути горел зеленый свет. Сеть расчищала ему дорогу. Сеть освободила его. Она направляла его. Она желала воссоединения с ним не меньше, чем он сам. Она говорила с ним: город был ее голосом. Здания загорались и гасли как свечи. Один район за другим погружался в темноту.

- Ты уверен, что мы подобрали, кого нужно? – спросил бородатый громила с татуировкой на щеке, мельком поглядев на Си в зеркало заднего вида.

- Уверен.

- Я по-другому его себе представлял. Он не выглядит...

- У него в голове закипел имплант. Они здорово поджарили ему мозги. Я бы на тебя посмотрел после этого.

- Он слышит нас?

- Читает по губам, - хорошо знакомое лицо обернулось к Си с пассажирского сидения. – Ты и не представляешь, как я рад видеть тебя, дружище. Они собирались вечно держать тебя взаперти. Ты забрался туда, куда еще никому не удавалось. И никто не знает, как ты это сделал. Ты – чертова легенда, парень!

- Я хочу снова летать, - ответил Си.

- Ты – будешь, Симон, - улыбнулся Ангел. – Они сломали тебя. Но не беспокойся: мы тебя починим...