Зависть

В маленькой серой квартире горит только экран ноутбука, телефон и индикатор зарядки эмо-батареи. Левой рукой набираю номер, правой подтягиваю ползунок громкости на ноуте. Голос ведущего врывается в комнату:

— Я напоминаю, что у нас в гостях заместитель начальника департамента здравоохранения…

Отлично поставленный голос. Приятный тембр. Дыхалка, как у ныряльщика за жемчугом. Это «улыбающийся» голос, как у большинства радиоведущих. Я бы понял, что он улыбается, даже если бы не смотрел на его веснушчатую рожу во весь пятнадцатидюймовый экран.

— Многим прописывают усилитель эмоций по медицинским показателям, но есть и те, кто устанавливает устройство без назначения врача. Сегодня обсуждаем с нашей гостьей…

Нет мне дела до гостьи. Да и ведущему, судя по всему, тоже. Он говорит и говорит без остановки. И улыбается. Улыбается и говорит, говорит и улыбается.

— Заткнись хоть на секунду! — кричу я, схватив рукой монитор…

Не слышит. Никого не слышит. Наслаждается своим голосом и думает, что весь мир у его ног. Работал ли он хоть один день в жизни? Я не про пустой треп перед микрофоном, а про настоящую работу.

— И вы утверждаете, что современные конструкции эмо-усилителя настолько опасны?

— Да, — кивает гостья. — Технический прогресс в этой области развивается слишком быстро. Необходимо понимать, что…

О, быстро! Очень быстро. Вы даже не представляете себе, насколько, уважаемая госпожа заместитель чего-то там.

Запускаю режим зарядки на панели эмо-батареи. По контактам, вгрызающимся в грудь, проходит сигнал к усилителю. Устройство впрыскивает катализатор в кровеносную систему.

— …не забывать об общих мерах предосторожности. Усиливать эмоции дозированно, одно-два деления в день, не больше. И только гарантированно положительные эмоции. И важно отметить, что это касается батарей от официальных поставщиков. Заряженные же кустарным методом батареи опасны для…

— Извините, перебью. Время эфира ограничено.

Перебьет он, умник нашелся! Чувствую, как электрический разряд пробегает от сердца до самых кончиков пальцев, учащается пульс. Жарко. В груди неприятно покалывает, и мир вокруг становится нереальным, будто смотришь видео с выкрученным до максимума контрастом. Все цвета едкие до боли в глазах, свет резкий. И я вижу таким не только трансляцию, а вообще все: сам ноут, столик, шкаф, вся моя серая квартирка окрасилась едкими цветами.

Чистая, без примесей зависть разгоняет кровь, заряжает батарею. Но этого мало. Остается завершающий штрих многодневной работы.

Жму на кнопку вызова.

— А у нас есть первый звонок. Слушаем, вы в эфире!

— Алло?

— Да-да, мы слушаем.

— Алло? — говорю я в телефон, и эхо вторит из динамика ноутбука. — Алло, я хочу…

— Да. Выключите, пожалуйста, свой приемник, — перебивает ведущий.

Я подтягиваю ползунок громкости к нулю. Жду, вглядываясь в лицо собеседника. Не люблю, когда перебивают.

— Выключили?

— Да.

— Отлично. Можете задавать вопрос.

— Могу.

Жду еще немного. Подаюсь вперед, чуть ли не касаясь носом монитора. Я — охотничий пес, заметивший дичь. Все инстинкты на максимум. Сердце стучит о грудную клетку. Время замедлилось, течет, словно кисель. Вот, ведущий набирает воздух в легкие и… Нет, дружище, даже не думай! Я начинаю говорить быстро, чтобы не дать ему и слова вставить:

— У меня вопрос не гостье, а к тебе.

— Ко мне?

— Да. Как спится по ночам, нормально?

— Эм-м… Прошу прощения?

— О, правильно, попроси-попроси.

Он приподнимает бровь, переглядывается с кем-то за кадром. Видимо, с режиссером трансляции.

— Но не у меня, — продолжаю громко, чтобы режиссер не успел сбросить звонок. — А у своих жертв.

— Жертв?! Вы, кажется, ошиблись номером, но если обладаете информацией о противоправных…

— Да-а-а, да, законопослушный ты наш, обладаю, — начинаю расходиться я. Кровь шумит в ушах, голова сейчас лопнет. — Такой ты честный, благородный, я не могу! Никогда не обманываешь. Ни-ко-гда. А скажи-ка, той милой официанточке, к которой ты сегодня подкатывал, не забыл рассказать, что у тебя и жена, и любовница уже есть?

Ведущий поднимает ладонь и замирает. Вижу боковым зрением, как гостья ерзает в кресле, озирается по сторонам. Но все мое внимание достается ведущему. Я впитываю каждый жест, каждое движение. Эмо-батарея нагревается.

— Вы следите за мной?

Голос уже не такой улыбающийся, но все еще слишком спокойный. Теперь я молчу. Пусть понервничает.

— Алло, вы там? Кто вы и чего хотите?

— Справедливости.

— Это не эфирный разговор. Но вы совершаете преступление, выслеживая меня.

— Это я-то преступник?! Ха! Это у меня серые делишки, дом незадекларированный? Это я инсайдерскую инфу друзьям сливаю? Да-да, не хмурься, я знаю обо всем. Красиво живешь! Будто за нескольких человек сразу.

Я продолжаю напирать, но ведущий не поддается. А в эту игру нельзя играть, если соперник не сопротивляется.

— Я тебя засужу, понял?! — кричу в последней попытке его достать. — За все чужие жизни, которые ты украл. Жди повестки, увидимся в суде!

Вглядываюсь в холодное, непроницаемое лицо. Его губы плотно сжаты, на лбу образовались испарина. Ведущий закрылся. Увы, больше из него не выжать.

Сбрасываю вызов, хлопаю крышкой ноута, падаю лицом в подушку.

Вот и суббота прошла.

***

Я завидую.

Завидую миллионерам и нищим, здоровым и больным, детям и старикам. Кому угодно.

Зачем? А почему бы и нет?! Люди испытывают разные эмоции, в том числе зависть, это естественно. Испытали и забыли, энергия потрачена впустую. В отличие от остальных, у меня хватает ума этим пользоваться.

От меня ничего не требуется. Да, медицинское вмешательство… Но операция не полостная. К тому же, в наше время у каждого третьего возле сердца стоит усилитель эмоций. И у меня такой, только чуть-чуть модифицированный под зарядчика.

Поэтому я завидую. И это весело.

Точнее, когда по плану удается вывести объект из себя, тогда это весело, тогда это бодрит. Жаль, что с ведущим не срослось. Я убил на него дней пять. Записи с камер наблюдения, слитые данные, переписки, почта, фотографии. Я не выходил из дома, изучая его жизнь.

Теперь из зеркала в ванной на меня смотрит уставшая серая тень. Под глазами круги, тонкие сальные волосы облепили череп, ребра выпирают. На фоне исхудалого торса эмо-батарея выглядит особенно громоздкой.

Я снимаю ее. Теплая. Внутри бурлит оцифрованная зависть. Надеваю на торчащие из груди контакты заглушку, оборачиваюсь пищевой пленкой для верности, засовываю голову под кран и включаю воду.

После того, как в грудную клетку вживили устройство, приходится осторожничать. Если контакты намокнут и заржавеют, надо будет менять всю систему. А значит снова: наркоз, операция, восстановление. Несколько недель без работы. За это драгоценное время я потеряю деньги, репутацию стабильного поставщика и строчку в рейтинге. Мое место займут другие, недостатка в зарядчиках не наблюдается.

Предложение не успевает за постоянно растущим спросом, и раз кто-то усиливает эмоции от батарей, значит кто-то должен эти батареи заряжать. Причем, нет разницы, чем именно. Это как с обычным электричеством: раскручивает ли турбину ветер, вода или пар — на выходе мы получаем одну и ту же энергию. Так и с эмоциями.

Схема такая: ставишь усилитель, достаешь разряженные эмо-банки и заряжаешь. В каждой банке три батареи. В батарее восемь делений. Итого двадцать четыре деления, и эмо-банка полная. Выставляем на черный рынок, отсеиваем праздных любопытствующих, мошенников, агентов корпораций и ищеек тайной службы. После парочки таких сделок появляются связи.

У опытных зарядчиков вроде меня, разумеется, каналы налажены давно. Оптовика я знаю под ником «Дионис». Никогда не встречал его вживую, но так спокойнее. Главное, чтобы денежки падали на счет в срок и в должном объеме, а с этим Дионис не подводит. Не подвожу и я: в срок и в должном объеме поставляю банки.

Секрет в том, чтобы выбрать свою эмоцию. Универсального рецепта нет. Кто-то прется с гнева, иные заряжают от обиды. Кому-то удается заполнять деления на радости — да-да, и такие есть. Но на положительных эмоциях работать трудно: они слабее, они случаются реже естественным путем, и их труднее вызвать искусственно. Однако же справляются люди! Хотя я и не видел таких в топах рейтинга.

Поэтому я завидую. И зависть отлично окупается.

Толик говорит, что эта работа меня погубит. Возможно. И что? Его статистика — или чем он там занят? — тоже здоровья не добавляет. Бедолага горбатится на пятидневке. Протирает задом офисное кресло, а кресло протирает его зад в отместку. Девять лет страдает он от этих взаимонаправленных процессов, а меня еще жизни учит!

Помыв голову в раковине, быстро просушиваю волосы полотенцем, ставлю батарею на место и снова смотрю в зеркало. Вчерашний разговор пополнил заряд на четыре деления. Нормально, но можно было бы лучше. Осталось еще два деления, и очередная банка готова к отгрузке.

Натягиваю футболку, хватаю куртку с вешалки, обуваюсь. Уже открыв входную дверь, вспоминаю, что забыл почистить зубы. А впрочем, все равно бы не успел. Мы встречаемся с Толиком в спорт-баре ровно в пять вечера. И он ненавидит, когда я опаздываю.

Я уже нажимаю кнопку первого этажа в лифте, как из коридора доносится крик:

— Подожди!

Придерживаю дверь. Забегает незнакомая девушка.

— Привет! Спасибо.

— Привет.

Едем вниз. Я в нетерпении считаю этажи. Восемнадцатый, семнадцатый.

— Хороший денек сегодня, да? — заговаривает девушка.

— Ничего, пойдет.

Одиннадцатый, десятый.

— Ветер, правда… Но я люблю, когда ветер. Кто-то не любит, а я люблю. А чего мне? Волосы не длинные, прическу не испорчу. Да и вот, — она приподнимает согнутую в локте руку, на которой висит ветровка, — если замерзну.

— Продумано.

— Угу.

Девушка не перестает улыбаться. Она невысокая, с темными волосами и темными глазами, большими, как в мультиках. Эти два блюдца смотрят на меня, будто чего-то ждут.

Седьмой, шестой, пятый… Переступаю с ноги на ногу.

— Спешишь куда?

— Ага.

Первый.

— Ладно. Хорошего вечера, сосед!

— И тебе.

В баре шумно. Я пробираюсь сквозь толпу, скандирующую фанатские кричалки. Толик ждет на нашем месте. Идеально выглаженная рубашка, полосатый жилет, полосатый галстук, будто сегодня и не выходной вовсе. Перед ним два высоких пивных бокала и блюдо с кальмарами. Ни то, ни другое не тронуто, хотя я опоздал на шесть минут. Толик явно в приподнятом настроении.

— Площадь земли — пятьсот десять миллионов квадратных километров, — начинает он, не поздоровавшись.

— Чего? — Я наклоняюсь к нему.

— Пятьсот десять миллионов! — кричит он мне в ухо. — Из них на сушу приходится сто пятьдесят. Даже если отнять горы, ущелья, овраги, пустоши Антарктиды и сибирскую тайгу, останется охрененно много квадратных километров, пригодных для ходьбы.

— Ты этим на работе занимаешься?

— Типа того.

— Как на тебя девчонки клюют, не понимаю!

— Математика — наука возбуждающая.

— Ну-ну.

Он ловит взгляд девушки за соседним столиком, подмигивает, и та улыбается в ответ. Отпив добрую половину бокала, Толик откидывается на спинку дивана, проводит ладонью по блестящим золотистым волосам и шумно выдыхает:

— Хорошо-о-о! — Поправив круглые очки в тонкой оправе, он продолжает еще громче: — Вот тебе другая удивительная цифра: средняя площадь стопы человека — сто восемьдесят квадратных сантиметров.

— Другая удивительная? — Я закатываю глаза. — Подожди, я еще не отошел от удивления после первой.

— Раздели первую на вторую.

Мониторы по всему бару транслируют, как две команды выходят на поле. Становится тише. Сегодня какой-то важный матч, люди следят внимательно. Я не разбираюсь в футболе, как, впрочем, и Толик. Но так уж повелось, что наши встречи начинаются с фразы: «Пойдем, футбол посмотрим».

— И что?

— А то, — он кладет мне руку на плечо, — что нет ничего проще, чем наступить на клочок земли, на котором твоя нога еще не бывала. Статистически. Тем не менее, ты всю жизнь топчешься по собственным следам. Разве это не глупо?

— Ты про меня или человечество в целом?

Толик фыркает. Он опирается локтями на стол, аккуратно берет двумя пальцами кальмара и отправляет его в рот.

— Угадай, кому предложили должность в головном офисе, — говорит он непринужденно.

— Серьезно?! Ты согласился?

— Ага.

— Удаленно или…

— Не, надо переезжать. Квартиру дают.

— И когда?

— Через месяц где-то.

— Удивляешь меня.

— Почему? Отказываться глупо, нет? И я же приезжать буду иногда.

— Удивляешь меня, что такая бестолочь еще где-то пригодилась.

Он притворяется, будто рассердился, но глаза сверкают торжеством. Для него это важно. То, чем занимается Толик, и хобби, и призвание одновременно. Не только с противоположным полом ему везет, этого не отнять.

Я украдкой запускаю руку под футболку, делаю вид, что почесываю живот, а сам привычным движением включаю эмо-батарею. Усилитель впрыскивает катализатор. От сердца до кончиков пальцев пробегает электрический разряд, пульс учащается.

— Опять за свое? — хмурится Толик.

— Что?

— Ты обещал не заряжать от меня.

— Я не заряжаю.

— А ну, подними футболку.

— Воу-воу, полегче, ковбой. Хотя бы угости сначала для приличия.

— Ты с батареей сюда пришел? На ночь снимаешь или спишь тоже с ней?

— Когда как.

— А, ну ясно: вдруг сон подходящий приснится!

— Ой, Толик, иди ты. — Я с досадой отключаю батарею, думая о впрыснутой в кровь и растраченной впустую дозе катализатора. — Два деления всего осталось.

— Сожжешь себе нервную систему этой ерундой, как есть сожжешь!

— Не раньше, чем ты мне ее расшатаешь.

Футбол, который мы как бы смотрели, заканчивается нулевой ничьей. Я окидываю бар наметанным взглядом, нет ли тех, кто поставил на ноль-ноль и радуется теперь… Нет. Два деления остаются незаполненными.

Когда иду обратно, моросит дождь. Возле подъезда под козырьком стоит та девушка с большими глазами. Кутается в ветровку, переминается с ноги на ногу в легких летних туфлях.

— Ключ от домофона в квартире оставила, — оправдывается она, когда поднимаемся на лифте. — А код еще не успела запомнить, только вчера вечером въехали.

— Въехали?

— Я и кошка. Сиамская, капризная. — Девушка заправляет волосы за ухо, но непослушная прядь немедленно выбивается обратно. — Ее Лу зовут. А меня Алена.

Лифт потряхивает. Глаза слипаются. Я стою, привалившись спиной к стенке и сложив руки на груди, киваю. Алена активно жестикулирует и рассказывает про кошку громко и бойко. Она так заразительно улыбается, что и мне хочется. Приподнимаю уголки губ, но получается фальшиво. Какая-то заноза скребет изнутри все сильнее, и я не могу понять, откуда она взялась.

Мы доезжаем до нашего этажа и, попрощавшись, расходимся в разные стороны.

В квартире холодно. Или так кажется. Когда заряжаешь эмо-батарею, жарко, но часа через полтора активные вещества полностью выводятся из крови, и становишься обычным человеком. Даже хуже: холод, голод, жажда теперь чувствуются особенно ярко.

Я скидываю куртку на пол и, не зажигая свет, отправляюсь на кухню. Голова по-прежнему кружится, в ушах звенит после бара. Опускаю взгляд, и мне мерещится, будто в темноте горит неоном дорожка шагов, протоптанных из прихожей на кухню.

В окно светит полная луна, капли дождя стекают по стеклу. Я завариваю чай, сажусь на табурет, закинув ногу на ногу, достаю телефон.

В галерее полно фотографий потенциальных или отработанных объектов. Кто-то сам выставляет жизнь напоказ, другие более скрытны, но все они здесь, в моем телефоне. Я листаю дальше, и десятки жизней пролетают мимо. Мелькают их воспоминания, что стали моими. Я просматриваю три года чужих фотографий, пока наконец не появляются мои собственные. Из унылого времени, когда я завидовал бесплатно.

Среди скучных семейных застолий, размытых снимков с фейерверком и новогодней елкой нахожу то, что искал: фото моей кошки. Кладу телефон на стол и беру в обе руки горячую кружку с чаем. Недовольная серая мордочка смотрит с экрана.

Она так сердилась, когда в доме был беспорядок. Очень чистоплотной была, не любила пыль, грязь, раскиданные по углам вещи. Хотя и в чистоте она постоянно ходила недовольная, мяукала, шипела. Но на самом деле у нее было большое кошачье сердце, которое по-своему любило меня.

После того, как ее не стало, я не разговаривал неделю. А особенно и не с кем было: с Толиком мы еще не познакомились.

«Ее Лу зовут. А меня Алена», — звенит голос новой соседки. Рука тянется к эмо-батарее… Я одергиваю себя. Вскакиваю на ноги, расхаживаю по кухне.

Что это?! Зачем?

Я не собирался завидовать, само получилось. И никому от этого вреда нет, тем более, нет вреда мертвой кошке. Но глупая мысль гложет, будто я оскорбляю так ее память.

— Извини, — шепчу я и кладу телефон экраном вниз.

Под раковиной лежит тряпка, спрей и прочие чистящие средства, которые давно не выбирались на свет. Я достаю их и начинаю мыть окно на кухне. От простых механических движений голова приходит в порядок. Выветриваются алкоголь и тяжелые мысли. Я даже насвистываю под нос, протирая мыльные разводы.

Тут приходит сообщение. Мама пишет:

«Видела твою тетю. У них в магазине открылась вакансия. И платят хорошо».

Весь запал пропадает за мгновение.

Магазин…

Опять она за старое! У меня в груди бьется электрический пульс устройства, которое по конструкции сложнее космического корабля. У меня на ноуте десятки людей, в чьи жизни я проник. Проник в их души, нашел самое ценное, что они прятали ото всех, и вытащил на свет. Сколько еще человек в мире на такое способны?!

Даже та чиновница из департамента здравоохранения не смыслит в этом деле. А я смыслю. Я на переднем краю прогресса, в упряжке, как вол, тащу его вперед, в будущее. Да, я не один из тех, кто изобретает новые штуки. Я не безвестный инженер, который придумал заряжать батареи от реальных эмоций вместо искусственных ферментов — и тем самым оставил с носом корпорации, тратившие на это кучу денег и сил. И я даже не тот, кто вошел в игру с самым появлением черного рынка.

Но я как летчик-испытатель за штурвалом самолета нового поколения.

Уверен, ребятам, заряжающим от гордости, одной этой мысли хватает, чтобы половину плана сделать. Я добился всего без помощи, разобрался, что к чему, стал заметным, получил приглашение от Диониса.

Поэтому я завидую. И в этом деле я лучший.

Магазин…

Я не хочу видеть это сообщение от мамы, не хочу знать, что оно приходило. Я удаляю переписку и отшвыриваю телефон в сторону.

Допиваю остывший чай и сажусь за ноут искать новый объект.

Все тело трясется. Я чувствую себя опустошенным. Так тоже бывает после того, как закончил работу. В каком-то смысле, ты проникаешь в жизнь человека, растворяешься в ней. И этот короткий промежуток времени между тем, как предыдущий объект отправляется в корзину, а следующий еще не нашелся, ты будто бродишь потерянный в тумане.

Поэтому нужно быстрее взяться за кого-то. Первые шаги самые тяжелые, порой даже болезненные, но потом становится легче.

Нахожу человека, который подходит по параметрам. Женщина средних лет, замужем, двое детей. Работает в бутике. Главное, что недалеко, можно будет дойти, когда придет пора вступить в личный контакт.

Я открываю файл с заметками, но усталость накатывает внезапно. Хлопаю крышкой ноута и так и засыпаю с ним на коленях.

Следующие несколько дней я зарываюсь в жизнь объекта все глубже. Параллельно с работой проверяю рейтинги. Когда видишь, как твое имя медленно взбирается по лестнице, опережая опытных профессионалов, появляется азарт. Интересно, как высоко я взберусь прежде, чем меня остановят?

Из-за радиоведущего я недобираю в этом месяце. Четвертое место в команде Диониса и всего одиннадцатое по городу. И даже среди тех, кто работает на зависти, я не первый. Больше нельзя допускать ошибок, нельзя отвлекаться.

Вечером четверга все же отвлекаюсь. Раздается стук в дверь. Я не хочу открывать, но стук повторяется настойчивее. На пороге стоит Алена. Завидев меня, она подается назад. Я с воскресенья не мылся, не менял одежду и почти не спал. Мне даже кажется, что она сейчас развернется и уйдет. Но подавив первоначальную реакцию, Алена делает шаг навстречу.

— Присмотришь за Лу?

— Не могу, — отвечаю машинально, все еще думая о той женщине из бутика.

Большие темные глаза смотрят на меня, будто ждут чего-то. Алена шмыгает носом, и непослушная прядь падает из-за уха на щеку.

У меня есть правило не лезть в чужие жизни, если того не требует работа. Но Алена выглядит чуть ли не хуже меня. Красные, заплаканные глаза, лицо бледное, появились морщины, которых не было видно прежде. Губы плотно сжаты и подрагивают, будто не приспособлены для улыбки.

— У тебя все нормально?

Она мотает головой.

— Только от врача. На операцию ложусь. — Алена кладет руку на живот. Чуть выше, из-под простой синей водолазки проглядывают очертания знакомого прямоугольника. Как же я раньше не заметил?!

— У тебя эмо-усилитель?

— Да, — слабо кивает она. — Под дождь попала, вот, там что-то в батарее окислилось, как врач говорит...

Она бледная, пошатывается, будто вот-вот упадет в обморок.

— Чай будешь? — Я отступаю в сторону.

Алена пожимает плечами.

Мы сидим на кухне, пьем чай. На ее щеках вновь появляется румянец. Не помню, когда в последний раз кто-то нарушал одиночество моего жилища. Из-за этого привычная обстановка кажется чужой. Алена будто принесла свою тишину, отличающуюся от моей, заполнила ею квартиру.

— Да ты не переживай, — я стараюсь, чтобы голос звучал бодро, неосознанно копируя ее воскресную манеру речи. — Сейчас усилитель поменять легче, чем зуб вырвать.

— Все равно же переживаю, — неожиданно резко огрызается она. — Если человек сломал ногу, нельзя просто сказать: «Не болей, не грусти. Поправляйся»! Это так не работает. Нога от добрых слов не срастется.

— Надо же что-то сказать.

— Надо ему! А ты делаешь только то, что надо?

— Я не…

— Вот заболеешь когда-нибудь, а я приду и скажу: «Поправляйся!» — Она с грохотом опускает кружку на стол. — Специально так сделаю. Ты валяешься с температурой, лихорадка, кашель, сопли, голова раскалывается. А я такая: «Поправляйся! Ну же, чего ты не поправляешься? Давай, поправляйся при мне». Посмотрим тогда.

Алена отворачивается и, покусывая губы, смотрит в окно на осень. Ее тишина, выместившая мою, теперь искрит тревогой. Я сижу, как в трансформаторной будке, боюсь пошевелиться.

— Извини, — шепчет она после долгой паузы.

— Да ничего, понимаю.

— Вряд ли. Думаешь, я из-за операции такая?

— Разве нет?

— Ну… Частично. Может быть. — Она встает, проходит кругом по кухне, проводит пальцами по столешнице и снова садится напротив, только в этот раз подтягивает обе ноги на стул, обхватив колени. — Но такой я стала давно.

— На днях ты светилась.

— Раньше всегда светилась. А сейчас только с батареей. А раз усилитель сломался, то и батарея не работает, понимаешь?

— А, так ты была под усилителем?! — восклицаю я громче, чем хотел.

Не знаю, что меня удивило. Из-за профессиональной деформации я в первую очередь думаю о людях с батареями, как о зарядчиках.

— Ну да. А зачем еще нужно эмо-устройство?

Секунду поколебавшись, я приподнимаю футболку и показываю свою, без двух делений заряженную батарею. Алена хмурится, не понимает. И тогда я рассказываю все. Кто я и чем занимаюсь, как это все началось. Сначала подбирать слова трудно. В конце концов, полную историю кроме Толика никто не знает. Но постепенно я чувствую, как становится свободнее дышать с каждым словом.

— Я слышала, — говорит она, когда я заканчиваю, — о таких зарядчиках. Но ты только не обижайся, всегда считала это занятие бесчестным.

— Почему?

— Обиделся?

— Да нет, не обиделся, просто... интересный подбор слов: бесчестное занятие.

— Мне так казалось. Я знаю, что между вами даже какие-то негласные соревнования. Выделываетесь, кто больше зарядит. Впрочем, чего я тебе-то рассказываю? — На лбу у нее появляются тонкие морщинки. — Но для меня чувства, эмоции — это слишком интимное. Как можно испытывать их нарочно? Так использовать самое дорогое, что в тебе есть — это как-то пошло... Ты смеешься?

— Я не смеюсь. Точнее, не над тобой. Ты так говоришь об этом… Больная тема?

— Больная. Не просто так эмо-усилитель прописали. Я без него почти перестала чувствовать. А тут люди чувствуют, так еще используют это в какой-то мальчишеской игре.

— Вся жизнь — игра.

— Зачем ты это делаешь?

— Хм-м, интересно. Я сам над этим много размышляю в последнее время.

— И что надумал?

— Не знаю. Надумаю — скажу.

Вновь нас окутывает тишина, но не та искрящаяся аленина и не опустошающая моя. Какая-то новая тишина, получившаяся от слияния наших двух.

— Извини, — вдруг произносит Алена на вдохе и вскакивает на ноги. — Я не хотела грубить.

— Да нет, нет же!

— Спасибо за чай, — кричит она уже из прихожей.

— Я присмотрю за Лу! — кричу в ответ, и почти тут же хлопает входная дверь. Снова остаюсь один.

На следующий день работа не клеится. Кошка переехала ко мне. Алена сказала, что к новому месту Лу легче приспособиться, чем к одиночеству. Кошка ходит за мной из комнаты в комнату, но гладить себя не дает. Действительно капризная и требовательная.

Еще через день списываемся с Аленой.

«Все ОК. Операцию сделали».

«Тебя навещать разрешают?»

«Да ладно, не надо».

«Навещу».

Небо на горизонте хмурится серой тучкой. Прогноз обещает ясную погоду, но лучше не рисковать. Отстегиваю эмо-батарею и оставляю на тумбочке у кровати.

Когда захожу в палату, Алена улыбается уголками рта. Глаза при этом остаются затянуты какой-то тоскливой пленкой.

— Скажешь «поправляйся», я тебя стукну, — слабо хрипит она.

— Вот, держи, только не бей.

Кладу на тумбочку пакет с фруктами.

— Это что? Апельсины? Не люблю апельсины.

— Ну я как себе. А что ты любишь?

— Черешню.

— Ладно, — говорю я, присаживаясь на край кровати. — Завтра будет черешня. А еще что?

Так проходят следующие дни: просыпаюсь, принимаю душ, кормлю кошку, навещаю Алену, возвращаюсь домой, бесцельно сижу перед файлом с заметками и ложусь спать.

Женщина из бутика не раскалывается. Хорошие отношения с мужем, примерные дети, на работе ее ценят. Она печет овсяное печенье и угощает коллег. Ну кто вообще так делает?!

Она хороший человек. И не то чтобы хорошим людям невозможно завидовать в принципе — как раз наоборот, — но лично я лучше всего заполняю деления, когда чувствую несправедливость. Мне нужно знать, что объект получил что-то, чего нет у меня, совершив подлость. А эта женщина заслуживает жизнь, которую живет.

Меня посещает внезапная догадка. Хлопаю крышкой ноута и откидываюсь на спинку кресла.

Поэтому я завидую. Зависть — это моя форма морального превосходства…

Вот поэтому зарядка доставляла удовольствие изначально: я убеждал себя, что я хороший человек, а если кто-то меня превосходит, то это потому, что они не играют по правилам.

Но что же делать теперь? Месяц на исходе, конкуренты по рейтингу догоняют.

Голова гудит. Чтобы заглушить жужжащие мысли, я иду проветриться. Беру в магазине полкило черешни и отправляюсь в больницу. Мы гуляем с Аленой по светлому коридору кардиологии.

— А почему ты переехала?

— Пришлось, — отвечает она после долгой паузы. — Почувствовала, что еще один день — и все, не вывезу. Напрягла последние силы, сгребла в охапку Лу, вещи кое-какие…

— И как? Полегчало? Здесь лучше?

— Пока сложно сказать, но… Я не первый раз все бросаю и сваливаю на край света. Не нашла еще свой дом. Чувствую, что и тут не задержусь надолго.

— Вот как. И я бы, наверное, уехал. Хочешь, вместе поедем?

Алена удивлена. Я тоже. Не ожидал от себя, но мысли как-то сами организовались в слова, сорвались с языка. «Нет», впрочем, она не говорит.

— А что, — продолжаю я, чувствуя, как резко пересохло во рту, — тебе после выписки будет полезно из нашей сырости смотаться куда-нибудь на юг.

— А Лу?

— С собой возьмем.

Алена отводит взгляд и молчит, думая о чем-то.

— А ты, сосед, давно тут живешь?

— Всю жизнь.

— Ого.

— Ну да. Топчусь по своим следам.

После этого я по своим же следам возвращаюсь от Алены домой. Квартира кажется еще более серой и тесной, чем раньше. Я скучаю по больнице. Когда сам лежал после операции, не чувствовал ничего похожего, но сейчас она приносит умиротворение. В больнице своя атмосфера. Сердце наполняется трепетом, как у верующего в храме, и хочется говорить только шепотом и только о важном. А вот думать о женщине из бутика и ее счастливой жизни вообще не хочется.

Поэтому я знаю, что дорожка следов от дома до больницы станет завтра еще более широкой и протоптанной.

— А на какой эмоции ты заряжаешь? — однажды спрашивает Алена. И добавляет в ответ на мой удивленный взгляд: — Я почитала немного о вас.

— Зависть.

— Ого. Ясно.

— Все еще считаешь это бесчестным?

— Наверное, но больше глупым.

— Ну…

— Каково это, завидовать?

— Будто никогда сама не завидовала?

— Не-а, не так. Я же про тебя спрашиваю. Чувства у каждого свои, хотя им и придумали одинаковые названия. А я думаю, что сами они вовсе не одинаковые. Похожие, но не одинаковые.

— Вроде, каждый завидует по-своему?

— Не только. Каждый злится по-своему, грустит, любит… Вот, интересно, как ты завидуешь.

— Ох, как сказать… — Я закидываю ногу на ногу. — Представь, что ты в кафе, и все вокруг едят пирог с черешней. Каждый посетитель до единого. И официанты тоже, и повар, и уборщица. И собака у входа ест пирог с черешней. Все они громко жуют, мычат под нос от удовольствия, блаженно закатывают глаза. А тебе не досталось: ты сидишь в темном углу и ешь, ну, скажем, пирог с тыквой. И так обидно становится, что кровь, будто кипяток, жжет изнутри. А умом-то понимаешь, что не станет лучше даже если бы ты ел пирог с черешней. И не пирог с черешней тебе хочется, а сдохнуть.

— Ого. — Алена хмурится. Большие темные глаза смотрят с тревогой.

— Но это ничего. — Я разбавляю сгустившийся в палате воздух улыбкой. — Это все искусственно. Просто работа. Поэтому я завидую.

— Ладно, сосед, не переживай. — Ее ладонь опускается на мое предплечье. Я вздрагиваю, поднимаю взгляд. Алена улыбается.

— Не переживай? То есть, тебе можно так говорить?

— Ой, все! Ты меня понял, — посмеивается она и толкает меня в плечо.

Что самое странное, я ее понял.

Очередная неделя заканчивается. В прихожей стоит банка с двумя полными батареями. Третья, без двух делений, так и лежит на тумбочке возле кровати. За рейтингом я перестал следить и перестал беспокоиться, что меня обойдут.

Я завидую. Потому что это моя работа, вот и все.

Работа — не жизнь целиком. С работы уходят — в отпуск или совсем, если надоело. Так живут нормальные люди.

Лу запрыгивает ко мне на колени, сворачивается в клубок. Я просматриваю сайты гостиниц и покусываю ноготь. Целый неистоптанный мир ждет моих следов!

День, когда выписывают Алену, выдается солнечным. Я тороплюсь, едва успеваю выскочить из душа, обмотанный пищевой пленкой, почистить зубы. Лу, недовольная суетой, забирается на шкаф и наблюдает оттуда.

Я выбегаю из подъезда, и тут доносится знакомый голос:

— Эй, чудила!

Самодовольная рожа ухмыляется мне. Радиоведущий! Тот самый! Позади него стоят два качка.

— Думал, я тебя не найду, а? Думал, можешь мне угрожать, и ничего за это не будет?

Я не успеваю ответить, о чем думал. Качки бросаются вперед. Пропустив первый же удар, я оказываюсь на земле, прикрываю руками голову. Тяжелые ботинки проходятся по ребрам, спине.

— Ладно, хватит с него, — сквозь шум крови в ушах до меня доносится голос ведущего. Отлично поставленный, «улыбающийся» голос.

Перед лицом растекается красной лужей сок раздавленной черешни. Когда я решаю, что все кончено, следует последний удар по затылку.

***

Я открываю глаза. Ослепительная белизна окружает, но я знаю, что еще не умер. Даже в аду так тошнить не будет, как меня сейчас тошнит. Голова кружится, будто я летаю под потолком, как случайно залетевшая в форточку муха.

Заходят две медсестры. Они очень похожи, поначалу думаю, что в глазах двоится.

— Вы очнулись, — констатирует одна.

— Мы уже начали переживать, — поддакивает другая.

На тумбочке возле кровати миска с апельсинами, к изголовью привязан шарик с надписью «Поправляйся». Я пытаюсь засмеяться, но грудь болит так, будто каждое ребро сломано. Я охаю. Одна из медсестер приближается, чтобы помочь. Другая возится с капельницей.

— Кстати, мы не смогли отыскать в вашей карте назначение на эмо-усилитель.

— Его нет.

Медсестры переглядываются.

— А что? Это не противозаконно.

— Кхм, пока нет. Но сейчас за них взялись. Говорят, скоро примут закон.

— Можем предложить операцию по удалению усилителя.

— Да зачем…

— Это бесплатно, — перебивают медсестры. — Тоже часть программы. За счет государства.

Я обессилено откидываюсь на подушку.

— Ладно, — шепчу я. — Согласен.

— Отлично, мы подготовим документы.

Они выходят, и тут же в дверном проеме показывается Алена.

— Напугал, сосед.

— Я не специально.

— Да уж. Ты как?

— Пойдет.

Она наклоняет голову. Прядь темных волос выбивается из-за уха, падает на щеку. Большие глаза разглядывают меня с беспокойством. Затем она аккуратно присаживается на край кровати.

— Я подслушала, что ты усилитель хочешь удалить?

— Наверное. От него больше неудобств.

— Согласна. Знаешь, я тоже хочу от своего избавиться.

— Серьезно? — Я пытаюсь приподняться. — Он же тебе помогает.

— Да, но… Не вечно же на костылях скакать. Попробую. Буду учиться ходить заново. К тому же, сейчас моя жизнь — совсем не то, что было раньше, когда все начиналось.

— Рад слышать.

— Иногда надо просто решиться и сделать шаг. — Алена похлопывает меня по предплечью. Она улыбается широко и заразительно, как в первый день знакомства, и я не могу не поддаться: улыбаюсь тоже. — Кстати, а ты тогда шел меня встретить?

— Шел. Видишь, какая фигня получается, когда решаешься и делаешь шаг из дома.

— Ага. — Она смеется. — Не повторяй больше своих ошибок.

— Ну нет, скоро снег выпадет. Буду гулять, как выпишут, воздухом дышать. У нас парк такой красивый недалеко от дома, я тебе потом покажу.

— Блин, насчет этого… Мы уезжаем.

— Мы?

— Ну…

— А, очнулся! — бодрое восклицание заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. В палату заходит Толик в идеально выглаженной рубашке и жилете.

В больших темных глазах Алены вдруг загораются огоньки. Она поднимается и встает рядом с Толиком. Тот приобнимет ее за талию.

У меня уходит несколько секунд, чтобы понять.

— Заставил ты нас понервничать! — басит Толик. — Мы тут день и ночь дежурили.

— Сколько я был в отключке?

— О, кстати! — оживляется Толик. — Знаешь, какое сегодня число?

— Скажи.

— Пятое! Понимаешь, что это значит?

— Я проспал свой день рождения.

— Да. С прошедшим! Ну, чего ты загрустил вдруг? Не переживай, выпишут — отпразднуем как следует. Мы же не прямо завтра уезжаем.

— Не переживаю.

— Тебе не плохо, сосед? — Обвив руку Толика, Алена наклоняет голову набок, хмурит лоб. — Врача позвать?

— Не надо. Все хорошо.

— Бледный какой-то...

— Ну ты скажешь тоже! — перебивает ее Толик. — Конечно бледный. Как не бледным быть? Давай, пойдем, пусть отдыхает.

— Да, идите.

Перед самой дверью Алена оборачивается, но я с трудом различаю выражение ее лица. В глазах мутнеет. Все теперь серое: и потолок, и стены. Апельсин с серой кожурой на тумбочке, серая больничная койка, а на ней серый я. Кто-то стукнул по кнопке и разом отключил цвета, какая-то тень. Я чувствую, она и сейчас висит надо мной. Она шепчет на ухо: «Ничего у тебя не будет хорошо. Ничего. Раньше не было, сейчас нет. И в будущем все станет только хуже».

Толик говорит, что меня убивает зависть. Но меня убивает время. Да, время уничтожает беспощадно. Одного лишь жаль: что мысли, чувства мои так и растворятся в бездне. Никем не услышанные. Никого не тронувшие.

Я беру серый телефон, чтобы наверстать потерянные дни. Пара пропущенных звонков, несколько сообщений, куча рекламных уведомлений. Открываю сообщения.

Дионис отчитывает, что я сорвал сроки. Толик злится, что я не пришел в бар вовремя, потом понимает, что я пропал, и начинает написывать тревожные длинные тексты.

Среди прочих читаю такое сообщение:

«С днем рождения, сынок! Желаю тебе найти счастье в любом деле, каким бы ни решил заняться. Пиши хоть иногда. Скучаю, мама».

Я смотрю на сообщение и не могу отвести взгляд. Отчего-то хочется вырвать эмо-усилитель из груди вместе с мясом и ребрами. Потом вдруг становится интересно, каково это, запустить аппарат не на зарядку, а на усиление. Вот только… мне и усиливать нечего.

Заходит медсестра.

— Бумажки подготовили, вам только расписаться.

— Нет.

— В смысле?

— Я передумал.

— Но это бесплатно.

— Уйдите, — хриплю я сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, уйдите… Уйдите!

Она фыркает, недовольная тем, что я заставил заполнять бумаги впустую. Затем разворачивается и уходит. Я остаюсь наедине со старинной подругой. Единственной, что всегда была рядом и не оставляла ни на минуту. Не я выбрал ее, а она меня.

Закрываю глаза и чувствую, как по нервам до самых кончиков пальцев пробегает электрический разряд, учащается пульс. Жарко. Я инстинктивно кладу руку на грудь, чтобы отключить батарею, но ее нет на месте, на контактах стоят заглушки, усилитель не работает, не впрыскивает катализатор в кровь.

Просто я завидую. И зависть — это все, что у меня есть.