Синтетическая грёза Карамира Крауча
Запах скошенной травы, сена и росы. Вот и все, что осталось у сорокапятилетнего Карамира Крауча от детства. Еще остались оглушительные крики Ма и Мии, капающие с кончика его носа слезы и удары сердца, ухающие в груди. С каждым годом запахи вспоминать было все сложнее, а крики забывать все невозможнее. Грёза помогала.
— Давай застегну, — бархатный голос жены вывел Крауча из задумчивости. Ее фарфоровые руки перехватили платиновую запонку, ловко защелкнули ее, потянулись к левому рукаву.
— Тебе бывает беспричинно грустно, Ребекка? — спросил Карамир. Подошел к панорамному окну их пентхауса, коснулся ладонью холодной глади стекла.
Внизу бушевал город, скалился на Крауча острыми клыками-небоскребами. Словно стеклянные сталагмиты, они разрывали землю, тянули пики к вечно затянутому, серо-песочному небу. Карамир чуть заметно сморщил нос: он всегда любил плавные линии больше, чем неловкие углы. Ребекка была такой — сплошные изгибы, возвышенности и ложбинки — с чащей диких, черных, как ночь, кудрей.
— Грустно? Никогда, милый. — Ребекка по-кошачьи мягко материализовалась рядом. Просочилась своими пальцами между его.
— Там, где я провел детство, было так много красок: зелень травы, синева неба, я рассказывал тебе? Я жил в маленькой деревушке когда-то.
— Милый, слава Вождю, ты уже давно не там! Хорошо, что урбанизаторы вытащили тебя оттуда. Только посмотри, как прекрасна Октавия, — защебетала Ребекка, завороженно глядя в окно. Внизу угадывались артерии дорог, квадраты жилых районов, прямоугольник центрального парка. В неярком утреннем свете огромные плазменные баннеры-рекламы раскрашивали янтарный мир вокруг. Вдруг на одном из них вспыхнула белоснежный полумесяц — смуглое лицо Крауча улыбнулось в окно жене.
— Это все ты, любимый, это все твоя заслуга! Вся наша прекрасная Октавия…
— Мне хотелось бы сейчас полежать на траве, вдохнуть ее запах.
— Ты можешь попросить Иллюзион…
— Иллюзион покрасит мои стены в зеленый, но не подарит ощущений! — нетерпеливо оборвал ее Крауч. — Или запахов.
— Это вопрос времени, Карамир. Ты что-нибудь придумаешь…
Крауч резко поднял на нее взгляд, поджал губы. Закрыл лицо ладонями и глубоко выдохнул.
— Мне пора, — отрезал он и направился к двери. Почувствовал, как Грёза, гонимая норадреналином, заструилась по его венам, потянула за собой, подальше от окна, углов и Ребекки.
***
Октавия рвалась в небо упрямым стеклобетоном высоток и убегала под землю сетью разветвленных корней-туннелей. На верхние уровни с подземных парковок выскальзывали электрокары, по нижним расползались, как гигантские коленчатые черви, черные поезда метро. А средние занимали трущобы. Временно — по подсчетам команды Крауча, последние обитатели этих мест исчезнут из их оптимизированного мира примерно через десять, максимум, пятнадцать лет. А, может, раньше.
Крауч никогда не спускался ниже минус первого этажа, где в черном тонированном лимузине прямо у выхода из лифтового холла его ждал водитель. Карамир, словно тень, скользнул в металлическое брюхо машины, захлопнул за собой дверь. Автомобиль тронулся, зашуршал по туннелю, вынырнул из дома прямо на Диаметр, в спецполосу номер ноль — с максимальным приоритетом. Кроме Крауча, по ней могли ездить не более десяти людей по всему мегаполису.
Карамир устало взглянул в окно. Слева поблескивали маячки чрезвычайных служб — полоса номер один, затем стройными рядами двигались темно-синие машины чиновников из министерств — полосы два и три, и, наконец, бесконечным хвостом тянулись электрокары обычных горожан — крайние левые полосы.
Карамир дотянулся до кнопки коммутатора и спросил у сидевшего впереди водителя:
— Сколько мы знаем друг друга, Вильгельм?
Седовласый мужчина выпрямился — начальник редко снисходил до разговора с ним — расправил плечи и, не отрывая глаз от дороги, ответил:
— Десять лет, сэр.
— Не устал ты еще крутить баранку? — Крауч сам не понимал, зачем спрашивал все это.
— Нет, сэр. Ездить с вами одно удовольствие, сэр. С ветерком. Пятнадцать минут, и будем на другом конце Октавии!
— Сколько времени ты потратишь на дорогу обратно, Вильгельм? — Крауч рассеянно бегал глазами по шумоизоляционным щитам вокруг Диаметра. Следил за пыльными разводами на их пластике. Они напоминали ему узоры мрамора в карьере.
Мия впервые показала их ему: заговорщицким шепотом увлекла вверх по течению реки, заставила переправляться вброд, продираться сквозь колючие заросли дикой малины. Но усилия окупились — камень в карьере был невероятный, как и его сестра. Мия всегда была полна самых невероятных тайн и идей для приключений. Как же хотелось снова бежать по траве, держась за ее горячую ладонь! Крауч сжал руку в кулак, рыкнул.
Вокруг был не мрамор, а пыль… Карамир терпеть ее не мог: обидный просчет в его математической модели. Конечно, спасать Средиземное море было нерационально, чтобы не говорил тогда Патрик. Четыре гидроэлектрические дамбы удешевили энергию, дали возможность втрое увеличить сеть метрочервей, а сухопутный путь между двумя континентами облегчил логистику, но эта пыль… Эта мерзкая вездесущая горчичная крупа: ложится на одежду буквально за секунду. Он три года ломает над этой задачкой голову и пока ничего лучше полиэтиленовых стальных плащей придумать не смог.
— Да добрых два часа на электрокаре будет, сэр, — раздался в коммутаторе скрипучий голос водителя. Крауч вздрогнул, уже забыл, что зачем-то ввязался в светскую беседу. — Но на метрочерве я доберусь примерно за пятьдесят четыре минуты. Отличные эти черви, сэр, удобно вы придумали, чтобы спускаться сразу из дома. Гениально, сэр.
Крауч поморщился.
— Никак не должно выходить двух часов, Вильгельм! По Пятнадцатому Диаметру на восток, даже в пятой полосе, шестьдесят–семьдесят минут. — Цифры всегда спасали Крауча. Он помнит, что Ма перестала кричать на счёт четыреста тридцать семь, Мия — на шестьсот шестнадцать. Первая порка железной кочергой в интернате продлилась до ста восемнадцати, а сердце Ралли… остановилось всего лишь на сорок пять. Прискорбно быстро.
— У меня нет права ездить по Диаметру, сэр, понижающий коэффициент…
— Неужто! Сколько тебе, Вильгельм?
— Скоро пятьдесят шесть, сэр. Год уже как с понижающим коэффициентом в 0,9, — ответил голос как будто даже с гордостью.
Система понижающих коэффициентов ценности человеческого времени была одной из самых первых Краучевских инноваций. В пятьдесят пять люди лишались права ездить по скоростным магистралям, в шестьдесят — пользоваться метрочервями в час пик, в шестьдесят пять время посещения ими общественных пространств ограничивалось несколькими часами в течение дня. Исключения делались лишь для особо ценных специалистов, чье присутствие в жизни города компенсировало возможные неудобства, связанные с неизбежным старением их тела и мозга. В Октавии каждый был не просто ценен, но оценен. По коэффициенту полезности.
— Угу… — машинально протянул Крауч. Вильгельм явно принял это за знак продолжать беседу.
— И с трущобами вы это здорово придумали, сэр, — убрать их с глаз долой. Они раньше располагались прямо под нашими окнами. Такой жалкий сброд жил там, пятно на лице нашего города, сэр. Я не представляю Октавию без вас, сэр! — старик продолжал бубнить что-то своим хриплым голосом, но Крауч выключил коммутатор.
Он вспомнил вдруг, как был там однажды, в трущобах. Пять или шесть лет назад? Там он нашел ее, свою Грёзу.
Первую звезду героя Октавии Вождь повесил на грудь Карамира именно за борьбу с «зарвавшимися оборванцами». Крауч решил сначала посмотреть на них лично, на этих оборванцев. В неопрятной одежде, желтые от пыли с ног до головы, они спали вповалку друг на друге, сидели прямо на немытых дорогах, ели грязными руками лоснящийся маслом фастуд. Карамира едва не вывернуло наизнанку от этого зрелища. Он хотел было забежать в уборную ближайшей к нему пивнухи, но вонь внутри стояла такая, что войти он не решился. Вместо этого добрел до угла дома и остановился отдышаться.
— Mana ni yaadattu?* (Вспоминаешь ли ты дом?) — спросила тень, что обозначилась вдруг рядом с Краучем. Голос был сиплым, будто охрипшим, разобрать лицо в сумраке подворотни Карамир не мог, но родное наречие узнал мгновенно.
— Dhaabbataadhaan* (Каждый день), — откликнулся он. Тошнота мгновенно улеглась, внутри затянулся узел из страха и предвкушения.
— Ammas achi dhaquun baay'ee natti tola? (Хотел бы попасть туда снова?)
— Kun hin danda’amu. lamaan keenyayyuu ni beekna. (Это невозможно, мы оба это знаем.)
— Waan biraa beeka (Я знаю другое). — Что-то холодное и скользкое коснулось руки Карамира. Он отшатнулся, отдернул руку, машинально сжал кулак. По полукруглой арке прокатилось эхо удаляющихся шагов. Крауч разжал ладонь и увидел ее — небольшую круглую пробирку со светло-голубой прозрачной жидкостью. Синтетик.
Мальчишки употребляли такие в октавианском пансионате, где вырос Крауч, а затем и университетские коллеги Карамира время от времени баловались подобными инъекциями: смотрели цветные сны, ловили кайф, получали инсайты. Но Крауч всегда был другим. Он слишком дорожил своим интеллектом, сознанием, воображением. Он боялся, что дешевый синтетик навредит ему, испортит природную гениальность. Он никогда не пробовал синтетик, но по каким-то необъяснимым причинам не выбросил ту пробирку. Напротив, аккуратно вытащил пробку и вдохнул аромат. Запах свежескошенной травы, сена, росы. Запах дома. Это был синтезированный запах дома.
Крауч ввел первую дозу Грёзы в тот же вечер, в подвале служебного особняка, в котором тогда жил. Он опустился на перекошенную старую софу, прикрыл глаза. Мгновение прислушивался к току синтетика в собственных артериях, а потом…
Он ступил босыми мальчишескими ногами с черными полукружьями ногтей на мокрую от утренней росы траву. Она щекотала его голени, доставала до колен. Он засмеялся звонким детским смехом, побежал изо всех сил вперед, пока легкие не начали гореть, а потом упал на мягкую землю. Вдыхал ее прелый аромат, хватал зубами длинные ростки травы, закапывал пальцы в рыхлый чернозем. Собирал цветы, кричал что-то птицам, разбил ногой муравейник, кубарем скатился с пригорка. Он почувствовал, как намокла и прилипла к телу исподняя рубашка, присел на колени у шумной реки, смыл землю с ладоней — и вдруг увидел в отражении красные глаза и щеки, расчерченные дорожками слез. Он плакал все это время и даже не заметил. «Ма! Мия!» — вдруг вспомнил он. Рванул с места и скорее побежал наверх, туда, где стоял их старый, накрытый зеленым мхом дом. Еще издали заметил черный дым, услышал громкие голоса и тревожный рев домашнего скота. Он добежал до хлева, когда воздух раскололся от нечеловеческого крика. Нет, его мама не могла так кричать, это кричал кто-то другой, какое-то неведомое ему существо, животное, не человек. Тонкий визг сестры выбил оставшийся кислород из его легких, Карамир упал. На четвереньках дополз до сарая, спрятался за стогом, заткнул уши. Крики сыпались один за другим, били его, как кнут. «Хватит, хватит, хватит», — шептал мальчик. И вдруг проснулся.
Крауч открыл глаза, глубоко вдохнул и резко сел. Пальцы его дрожали, он коснулся лица, стер с него упрямо бегущие слезы. Тень из трущоб не врала: он был дома, он только что и правда был дома.
***
С тех пор, как Тень из трущоб обрела имя — Карл, — переселилась жить и работать в новенькую научную лабораторию, привела себя в божеский вид и приступила к активному совершенствованию сверхсекретного синтетика «Грёза» — рабочие дни для Карамира разделились на серую рутину и цветную фантазию. Он прикладывал титанические усилия, чтобы фокусироваться на том, что говорили ему люди в офисе, и не смотреть на часы каждую минуту. Ровно в 22:00 он приходил в стерильную тишину лаборатории и раз за разом тестировал на себе Грёзу.
За прошедшие годы совместными усилиями, используя мыслительные образы и картинки из памяти и воображения, Карамир и Карл довели Грёзу практически до совершенства: синтетик помогал слышать запахи и звуки, ощущать фактуры в мельчайших подробностях, чувствовать, думать и действовать внутри фантазии. Одно оставалось неизменным — чтобы ни придумывал изобретательный мозг Крауча, ему никак не удавалось остаться «дома» надолго. Примерно через полчаса он начинал видеть черный дым и слышать крики матери и сестры. Карл был убежден, что этот стресс необходим Краучу, чтобы возвращаться в реальность, и отказывался увеличивать дозу или усиливать формулу синтетика более продвинутыми психотропными веществами. Именно поэтому Карл уже неделю как не работал с Краучем. Трусливо сбежал, испугавшись их возможного научного прорыва. Сам Карамир был абсолютно уверен в успехе: он просто знал, что однажды… Однажды он сможет подняться по пригорку к дому и снова взглянуть в лица родных на крыльце.
Сегодняшний рабочий день для Карамира не стал исключением: он из последних сил сдерживал челюстями рвущуюся зевоту. Одна рабочая встреча сменялась другой, а мысли растягивались, как резина, смешивались в рваном беспорядке. Одинаковые лица, одинаковые вопросы, одинаковые пиджаки, одинаковые руки. Человеку с интеллектом Крауча просто смешно было тратить на это свое время (еще бы, его личный коэффициент ценности достигал уже 4,7!), хорошо, что остаточного синтетика в его крови так много, что он может в любой момент закрыть глаза и представить…
Яркая вспышка ослепляет, Крауч морщится и вдруг обнаруживает себя в фотостудии, где позирует для новых рекламных баннеров «Оптимизации», а часом позже находит себя в Президентской комнате для совещаний. Карамир проводит тут только самые важные встречи. За овальным столом из красного полированного дерева ровно двенадцать мест. Одно из них — третье слева — в обязательном порядке пустует. Последний раз пятнадцать лет назад на нем сидел Джеймс Ралли –младший, советник Вождя Октавии по особо важным вопросам. Бывший теперь уже советник. Никаких советников, кроме Карамира, Вождю Октавии с той достопамятной встречи больше и не требовалось.
В тот день Карамир впервые дышал одним воздухом с Вождем. Подумать только: деревенщина-переселенец из интерната, выпускник Октавианского Политеха с рекордными показателями тестов на IQ вдруг допущен до встречи с Вождем по личной протекции Джеймса Ралли – младшего. Ралли в тот день хотел похвалиться своим питомцем — живым доказательством успеха его инициативы по принудительной урбанизации деревень. «Вытащен со дна, одет, обут, обучен в общественной организации, бесконечно предан государству и Вождю», — гласила характеристика тридцатилетнего Карамира Крауча, лучшего работника министерства особых дел.
— За август мы урбанизировали семнадцать деревень: привезли оттуда двести три мальчика в возрасте от пяти до двенадцати лет. Все они поступят на проживание в городские интернаты и после окончания университета станут новым поколением солдат и служащих Октавии. Кто знает, может, найдется среди них еще один гений, как мой помощник Крауч. Система, построенная с использованием метода кнута, работает как часы, Ваше Преосвященство, эффективно, — сыпал звонкими, как пустой кувшин, фразами Ралли, известный на всю Октавию садист.
— Вы хотели сказать «эффектно», господин Ралли. Работает эффектно, не эффективно. Здесь есть разница, — заговорил тогда Крауч.
Старики единодушно онемели от его наглости. Не заметили, как разлетелись в стороны ноздри на смуглом лице Крауча, как побелели костяшки на руке, сжимавшей карандаш.
Он воспользовался всеобщим молчанием, чтобы продолжить. Вскочил с места, потому что сидеть дальше не представлялось возможным. Он хотел бы рассказать им все об этой, так называемой, эффективной программе урбанизации. О том, как ошалевшие от безнаказанности люди Ралли насилуют и убивают всех женщин и девочек в отдаленных деревнях, как сжигают после себя скот и жилье, чтобы никто никогда не узнал об их преступлениях, как без деревень и людей пустыня быстро забирает себе некогда зеленые земли, превращая их в ничто, в барханы, в пыль. А затем, словно в отместку, осыпает этой пылью саму Октавию.
Карамиру было, что рассказать присутствующим, но торопиться некуда, он ждал своего шанса почти три десятка лет, он подождет еще немного:
— Я продукт системы уважаемого мною господина Ралли, и я, если позволите, вижу изнутри все ее… особенности. Упомянутый выше метод кнута… Меня много и часто наказывали, господа: палками, плетьми, железными прутьями. Били за за то, что говорю на родном наречии, за то, что не встаю с постели с воспалением легких, за то, что путаюсь в коридорах. Опаздываю, недоедаю, не опускаю головы, говорю тихо, говорю громко…
— Крауч, к чему вы клоните? — рыкнул Ралли и сжал кулак. — Вы перебили старшего по званию, сядьте на место.
— Как вы думаете, господин Ралли, что испытывают такие мальчишки, как я? Когда они вырастают. Вы ошибаетесь, если думаете, что страх вырастает вместе с ними. Страх уходит, а ненависть, ярость и жажда мести остаются навсегда…
— Какое нам, к черту, дело до того, что там чувствуют какие-то сопливые говнюки?! — Лицо Ралли раскраснелось от кипучей ярости, он ударил кулаком по столу, забарабанил по полу каблуком черной туфли.
— А дело такое, господин Ралли, что однажды такой вот сопливый говнюк может оказаться на расстоянии вытянутой руки от вас. — Крауч опустил обе ладони на плечи начальника. Тот вздрогнул и втянул голову. — И ненависть в нем на секунду может оказаться сильнее страха.
— Ты зарываешься, Кр… — ядовитым шепотом начал Ралли; глаза его, налитые кровью, сжигали Карамира заживо. Он поднялся было с места, сбросил руки своего протеже...
— Сядьте на место, Ралли, — заговорил Вождь тихим елейным голосом. — Закончите наконец мысль, молодой человек.
— Конечно, сэр, — с поклоном проговорил Крауч. Он вдруг сбросил с себя какие-то чары, потупился, обнаружив себя единственным стоящим, поспешно занял свое место и продолжил с горячностью: — Я лишь хочу отметить, Ваше Преосвященство, что насилие — весьма ограниченный инструмент. Люди привыкают, адаптируются. С каждым годом, месяцем и даже днем вы будете вынуждены повышать уровень насилия. До тех пор, пока однажды терпение угнетаемых не лопнет. Когда вы заберете у них все, у них не останется больше страха, у них останется только ярость. Рано или поздно она победит страх.
— Ерунда! — вскрикнул Ралли. Крауч не без злорадства отметил, как несколько министров недовольно поморщились, метнули косые взгляды в сторону его разбушевавшегося начальника.
— Что предлагаешь ты, Кра… — проигнорировав Ралли, спросил тогда Вождь. Впервые посмотрел не сквозь Крауча, а прямо на него.
— Карамир Крауч, Ваше Преосвященство. Укажите людям цель в жизни, подтолкните их к подвигам, дайте им систему, где каждый будет занят строительством собственного счастья. Постройте Империю не на страхе, а на тщеславии. Не угнетайте массы, а вдохновите их, ведите к высшей цели, направляйте. Когда каждый винтик станет лучшей версией себя, вся машина заработает, как единый механизм. Мы вырастим из среднестатистических людей высоко оптимизированных членов общества.
— Это все детские фантазии, Ваше Преосвященство. Авторитарный подход, основанный на насилии, использовался людьми всегда, веками, тысячелетиями… — снова вклинился Ралли.
На этот раз Крауч перебил его быстрее, чем смог вступиться даже Вождь:
— И какой итог, Ралли? Все тирании рано или поздно рушились, а их лидеров казнила толпа. Когда люди несчастны, они склонны винить в этом обстоятельства и, прежде всего, власть. Да, из-за страха они могут ненавидеть молча. Но они все равно ненавидят. А когда они довольны жизнью и собой, они благодарны. За возможности. За порядок. За зону комфорта.
— Допустим, мы дадим им эту зону. Но что сделаем с теми, кто не захочет стать — как вы сказали? — оптимизированными? — раздался вдруг голос с другого конца стола. Крауч взглянул на Вождя, тот чуть заметным кивком дал знак отвечать.
— Все нежелательные элементы мы выведем из системы. Постепенно. И… чужими руками, — проговорил Крауч, поймав на себе заинтересованный взгляд Вождя. Уцепился за него как за главную возможность жизни. Он прошел принудительную урбанизацию, он выжил в карательной системе интернатов, он был лучшим в университете, он целых пять лет обхаживал Ралли: смеялся над его шутками, таскался с ним по борделям, заставлял себя смотреть на его больные развлечения с такими же, как он, деревенскими мальчишками. Сейчас или никогда.
— Люди внушаемы и зависимы от общественного мнения. Мы будем поощрять передовиков «Оптимизации» и штрафовать отстающих. Меньше льгот, меньше привилегий, меньше возможностей, понижающие коэффициенты ценности их жизни, закрытый доступ к досугу, к общественной инфраструктуре. Принудительное переселение в гетто, а потом…
— Не станет ли это ваше гетто тем местом, где люди начнут задавать вопросы власти, ведь они вряд ли будут там счастливы? — снова спросил тот же голос. Крауч не оборачивался, не отпускал взгляд Вождя.
— Технологии идут вперед, роботы и автоматы делают работу эффективнее людей, и поэтому… нам нужно четко планировать количество поступающих в Октавию… новых горожан. Сократим входящий поток человеческого ресурса и дождемся, пока лишние, то есть не оптимизированные, исчезнут естественным путем.
По залу прокатился удивленный вздох и шепот. Краем глаза Крауч заметил, как завертели головами присутствующие. Вождь молчал.
— Второй вопрос — качество этих горожан, Ваше Преосвященство. Нам нужно время, чтобы найти идеальный набор генов для оптимизированных людей и навсегда забыть о лотерее, даунах и прочих генетических уродах. По моим расчетам, институт детостроительства сможет заработать в Октавии, самое ранее, через три-пять лет. Вам больше не нужно будет никого убивать или запугивать.
Молчание в комнате, казалось, можно было пощупать. Наконец Вождь прочистил горло, размял пальцы и произнес:
— Начинайте работать над своей «Оптимизацией» прямо сейчас, советник Крауч. Я хочу видеть вас у себя с отчетом каждую пятницу ровно в полдень…
Даже сегодня, пятнадцать лет спустя, вспоминая искаженное гневом лицо Ралли, Крауч не смог сдержать смешок. Тот ловко просочился сквозь расшатанные механизмы самоконтроля Карамира и скользнул в его голливудские усы. Господин Д., что делал в данный момент доклад об экономике Октавии, на мгновение прервался, заметив странную реакцию начальника. Но Крауч махнул рукой, призывая того продолжать. Только что просмотренное воспоминание было таким ярким, что Крауч вдруг осознал, что не помнит ни слова из своего настоящего. Похоже, Грёза въелась в его нервную систему сильнее, чем он рассчитывал, раз позволяет так плавно блуждать в лабиринте собственного сознания.
Крауч скосил глаза на пустующее слева кресло, вспомнил, как придумал закопать тело Ралли под круглым прудом в Центральном парке. Снова улыбнулся. Когда инженеры разместили там проекцию, Крауч сразу заметил нужное ему место: в нему одной из рыб неизменно выбивало пиксель около хвоста. Хвост отделялся на мгновение от тела, а затем спешил на место чуть быстрее остального мира. Карамира это умиляло, он просил не поправлять системную ошибку, чтобы не забывать своего первого учителя. И главный урок: ненависть побеждает страх. Рано или поздно. Всегда.
***
19:16
Сегодня Вождь был по-стариковски благодушен, немногословен и устал. Он в миллионный раз благодарил вселенную за то, что она «послала ему Крауча», и надеялся «однажды передать Октавию в его заботливые руки и уйти на покой». Этим надеждам скоро должно было исполниться десять лет.
19:27
Публика — сплошь самые избранные, оптимизированные с коэффициентами не ниже трех — сладко улыбалась, вела пустые разговоры и пила дорогое шампанское.
Ребекка плавала между гостями на правах хозяйки вечера: еще бы, чествовали не кого-нибудь, а ее мужа. Вручали третью звезду героя Октавии. Как по волшебству, Ребекка появлялась в каждом уголке зала: вот жала, краснея щеками, руку Вождю (19:32), вот рассыпала в воздух свой звонкий смех (19:37), вот отвечала на надоедливые вопросы журналистов, вцепившись в локоть Карамира под вспышками фотокамер (19:52).
В 20:01 Крауч вырвался из густой толпы в уборную: какое же тягучее сегодня время, как засахарившийся мед! Еще пятнадцать минут, а дальше лимузин, семнадцатый Диаметр, прохлада лаборатории, запах скошенной травы, запах сена, запах росы.
— Карамир, ты еще с нами? — пластиковая улыбка Ребекки вместо убегающего к ручью холма. Крауч в душной зале, отрезан бесконечными телами от заветных дверей с надписью «Выход». Он переводит взгляд на собеседника. Старик с пушистыми старомодными бакенбардами выжидательно смотрит на него. Вдруг лицо мужчины бледнеет, приобретает пепельный металлический цвет, глаза погасают, губы — почему-то теперь квадратные — разжимаются и смыкаются в монотонных движениях. Перед ним андроид, щелкунчик, робот.
— Простите нас сенатор, на минутку. — Голос Ребекки заставляет иллюзию разрушиться, раскрошиться, осыпаться на пол. Крауч трясет головой, с трудом отлепляет глаза от нахмуренных бровей сенатора, вяло улыбается тому и машет рукой.
— Да что с тобой, Карамир? Ты двух слов за весь вечер не связал, ты принял что-то? — раздраженно трясет его за рукав Ребекка.
Крауч морщится от ее прикосновений и отступает на шаг назад.
— Я хочу уйти…
— Вождь еще на приеме, да и как ты поедешь в таком состоянии один?!
— Я провожу, — раздается хриплый голос рядом. Ребекка и Карамир синхронно оборачиваются. Копна местами поседевших пшеничных волос, бледно-серые, словно полинявшие глаза, фиолетовый пиджак с лоснящимися лацканами. Она кривится. Он хохочет.
— Патрик, — произносят они вместе.
— И я рад встрече, — растягиваются в улыбке по-младенчески пухлые губы подошедшего. — Ребекка, как всегда неотразима. Карамир, позволишь на пару слов?
— При всем моем уважении, Патрик, сейчас не подходящий момент для твоих экологических нотаций. Пожалуйста, Карамиру только что вручили звезду героя, дай ему насладиться моментом…
— Конечно, Патрик, о чем разговор. Экология в моем списке приоритетов всегда на первом месте, — чеканит Крауч, хватает Патрика за плечо и ломится к выходу. Ребекка закатывает глаза и ругается себе под нос.
Крауч, все еще не отпуская руки приятеля, уверенными шагами пересекает залу. Гости услужливо улыбаются и уступают ему дорогу. Дойдя до лифта, Крауч нажимает кнопку минус первого этажа и, выдохнув, облокачивается на металлическую стенку. Закрывает глаза.
— Боюсь, у меня плохие новости, Карамир. По моим расчетам, мы потеряем последние виды деревьев на горизонте следующих… — начинает было Патрик.
— Патрик, прошу, избавь меня от этой информации, — стонет Крауч, неохотно возвращаясь в реальность. Холодная водная гладь на ладони снова обращается в металл лифта.
— Но ты же…
— Мне надо было выбраться оттуда, и ты как нельзя кстати подвернулся под руку. Буду должен.
— Но, Карамир, это очень важно. Я был в экспедиции больше года и…
— Года? — Крауч смотрит на собеседника с интересом. — Сколько мы с тобой не виделись?
Патрик задумывается.
— Лет пять как, последний раз на том злосчастном совещании по Средиземному.
— Ты очень изменился, Патрик, — тихо произносит Крауч. Смотрит, наконец, на друга по-настоящему. Замечает, что прибавилось серебристых нитей в тонких волосах, что глубже залегли тени под глазами, как резко обозначились борозды на лбу и щеках.
Он помнил его мальчиком, босоногим и испачканным. Они подрались однажды у реки, и оба свалились в холодную воду. Он помнил его конопатым тихоней из пансионата, и дрался он уже один. За него. Он помнил его горящие глаза на лекциях в университете, а потом его клетчатую рубашку за профессорской кафедрой. Он помнил его лучшим в Октавии экологом, а еще своим заклятым оппонентом. Последний раз он помнил его отчаявшимся, стучавшим кулаками по столу, с расстегнувшейся запонкой и в перекошенных очках. Он был очередной победой Крауча, ступенькой к его пьедесталу. Патрик проиграл Средиземное море — Крауч выиграл вторую звезду героя. Если бы только знать тогда про эту пыль. Море с лихвой отомстило Краучу за себя.
— Ты тоже, Карамир. Выглядишь потерянным, словно не из этого мира… Я наблюдал за тобой сегодня, стеклянный взгляд — откуда он у тебя?
Крауч качает головой и улыбается.
— Ладно, у тебя полчаса в пабе у моего дома. И только потому, что ты вытащил меня с банкета, а я не люблю быть должным.
— Идет!
***
— Одним словом, Карамир, это не шутки. Если мы сейчас что-то не предпримем, то лишимся трех последних видов деревьев — и потеряем их навсегда, как до этого Средиземное море, — подводит итог Патрик. Его тирада длилась ровно семь минут и тридцать девять секунд, которые Крауч мог бы провести с Грёзой.
— Я все еще не услышал причин для сохранения этих деревьев. Ресурсы, материальные и человеческие, специальное оборудование и земля под твой заповедник, — все это дорого обойдется Октавии. Гарантия результата также не стопроцентная. Производство бронзовых деревьев, навскидку, будет стоить муниципалитету в шесть-семь раз дешевле.
— Вождь Всемогущий! — ударяет по столу рукой Патрик. Медная жидкость в двух круглых бокалах качается. — Можешь ты хоть раз в жизни не думать о своих цифрах! Речь не про оптимизацию, не про деньги. Речь про природу, про спасение жизни, спасение планеты! Это невозможно оценить…
— Все на свете возможно оценить, Патрик. Иногда мы слишком привязываемся к абстракциям. Ценим старое по привычке, не имея для этого больше никаких оснований, кроме сантиментов. Все это пустота.
— Карамир, ты ли это говоришь! — восклицает Патрик и хватается за голову. — Неужели ты забыл, как было дома? Как там было красиво! Неужели ты не хочешь показать эту красоту следующим поколениям? Неужели ты совсем не думаешь о том, что мы оставим после себя?
— Однажды я умру, Патрик. И постараюсь все забрать с собой, не хочу оставлять эту поганому миру ничего.
Патрик вдруг вскидывает на Крауча внимательные полинялые глаза и долго смотрит в лицо своего друга.
— Но ведь это твой мир, Карамир. Ты его истинный создатель, разве ты не…
— Я ненавижу Октавию до самого основания, мне претят эти бездушные небоскребы, этот бесцветный янтарный город, эта пыль…
— Почему же ты тогда не боролся со мной за Средиземное море? Почему упорствуешь в прагматических расчетах и не хочешь помочь мне спасти хоть что-то живое?
— Они отняли все живое у нас, Патрик, с какой стати мне спасать что-то хорошее для них? Они не заслуживают возможности гладить море, вдыхать запах травы или смотреть на солнце сквозь листву деревьев!
— Карамир, ты же не всерьез?.. Тридцать восемь лет прошло с того дня…
— Неважно, сколько прошло и сколько еще пройдет. Этого дня уже никак не отменить. Ни для меня, ни для них.
— То есть вся твоя «Оптимизация», все твои инициативы и идеи, рациональные просчеты — все это просто изощренная месть?
— Я не люблю быть должным, Патрик, — ухмыляется Карамир и вдруг шепчет:
— Mana ni yaadattu?* (Вспоминаешь ли ты дом?)
— Конечно! Почему ты спрашиваешь? — Патрик все еще глубоко дышит после услышанного, он выпрямляется, подозрительно сужает глаза.
— Ammas achi dhaquun baay'ee natti tola? (Хотел бы попасть туда снова?)
— Карамир, — выдыхает Патрик, — это больше невозможно. Мне очень-очень жаль. Я был там, в нашей… там, где мы выросли. Там нет ничего, сплошная ржавая пустыня.
— Ngathola indlela eya yaadattu… (Я нашел дорогу домой…)
Крауч вытаскивает из кармана брюк маленькую колбочку с прозрачной бледно-голубой жидкостью. Патрик еще сильнее сужает глаза и вопросительно поднимает бровь.
— Это «Грёза», я тайно работал над этим синтетиком шесть лет. В ней запах скошенной травы, сена и росы. Это верный способ попасть домой, Патрик. Я не вру…
— Ты же всегда был противником синтетиков, ты говорил, что это… разрушает твой мозг, делает его менее находчивым…
— Это больше, чем синтетик, Патрик, это дом, настоящий. Держи.
Крауч протягивает склянку другу, но тот лишь недоверчиво хмурится. Сомневается. Не верит. Тогда Карамир встает, обходит стол и вкладывает холодную пробирку в левую ладонь Патрика, зажимает его пальцы своими.
— Когда попробуешь — сам все поймешь. Только осторожнее с дозировкой: строго одна пробирка, чтобы отправиться домой. Две — и уже вряд ли вернешься.
Крауч растягивает губы не то в оскале, не то в улыбке. Глаза его лихорадочно блестят в тревожном желтом свете уличного фонаря за панорамным окном паба.
— Ну, мне пора, Патрик. Назначь встречу в формальном порядке, и мы еще раз обсудим эти твои деревья. Но поблажек от меня не жди.
Крауч наклоняется над сиденьем, медлит мгновение, сгребая с зеленой кожи пыленепроницаемый плащ, надевает его. Коротко пожимает руку приятелю и выскальзывает прочь. Патрик разжимает ладонь, крутит в пальцах прозрачную «Грёзу», убирает ее в карман. Он одевается, напоследок пробегает глазами по их столику — и вдруг замечает что-то на сиденье Крауча. Маленький продолговатый предмет. Стеклянный флакончик. Еще один волшебный синтетик Карамира. Видимо, выпал из кармана его плаща. Патрик торопится к выходу, но черного лимузина Крауча уже нигде не видно. Не горит. Завтра Патрик назначит официальную встречу и попробует отбить деревья, заодно и передаст другу синтетик. Оба флакона. Он скучает по дому, но его дома больше нет: ни в реальности, ни в мечтах. Ему нет необходимости возвращаться туда. Октавия — вот все, что у него осталось.
***
Он ступал босыми мальчишескими ногами с черными полукружьями ногтей по мокрой от утренней росы траве. Она щекотала его голени, доставала до колен. Он смеялся звонким детским смехом, бежал изо всех сил, пока легкие не начинали гореть, а потом упал на мягкую землю. Вдыхал ее прелый аромат, хватал зубами длинные ростки травы, закапывал пальцы в рыхлый чернозем. Собирал цветы, кричал что-то птицам, разбил ногой муравейник, кубарем скатился с пригорка. Он почувствовал, как намокла и прилипла к телу исподняя рубашка, присел на колени у шумной реки, смыл землю с ладоней. Увидел в отражении запуганные черные глаза. Руки его дрожали, но он сильно сжал кулаки. Поднялся с колен и упрямо пошел. Ноги плохо слушались, стали ватными, налились свинцом. Его так сильно мутило. Он не думал ни о чем, просто ступал по траве: правая нога, левая нога, правая, левая. Смотрел строго вниз: чтобы не видеть неба, не видеть дыма. Пригорок под ним кончился, и теперь идти предстояло только прямо. Он невольно замедлился, укорачивая шаги, прислушиваясь, принюхиваясь. Ничего необычного. Запах свежескошенной травы, запах сена, запах росы. Зелень и черные проплешины под ногами.
— Карамир! Ты чего там плетешься, тебя только за смертью посылать! — высокий женский голос громом прокатился по его бесшумному до этого миру. Он вскинул голову. Ма стояла на крыльце, сложив руки на груди. На ней был старый красный сарафан и белая косынка с желтыми разводами. Коричневые клоками поседевшие волосы выбивались из-под нее, разлетаясь на ветру. За ней притаилась круглощекая девочка лет девяти. Она лукаво улыбалась, предвкушая трепку, что вот-вот задаст брату мать.
Он замер в десяти шагах от крыльца. Посмотрел на небо: голубое, глубокое, ни облачка. Они все еще здесь, выжидающе буравят его взглядом. Сердятся.
— Вода-то где, Карамир? Ты опять, что ли, забыл, зачем тебя посылали?
— Мама… — одними губами проговорил он, упал на колени и зарыдал…
***
«Трижды герой Октавии, создатель великой «Оптимизации» Карамир Крауч был найден мертвым в одной из научных лабораторий, где сорокапятилетний меценат трудился над новейшими технологиями для улучшения жизни горожан. По предварительным данным, причиной смерти стала остановка сердца. Полиция Октавии подозревает в причастности к смерти Крауча его коллегу, разработчика Карла Калегата, который несколько дней назад в спешном порядке покинул город. Калегат объявлен в розыск. Начиная с сегодняшнего дня, в Октавии объявлен семидневный траур по погибшему. «Это невосполнимая утрата, — прокомментировал смерть Крауча Вождь. — Карамир ушел, но его наследие, его «Оптимизация», останется с нами навсегда. Он был настоящим патриотом своей страны, никто из нас не любил Октавию так же сильно, как Карамир Крауч».
Патрик закрывает газету, убирает ее подмышку и потирает лицо руками. Он прочитал новость в тысячный раз, но она все никак не хотела укладываться в его голове. Она просто была невозможна, немыслима в этой вселенной. Он до крови закусывает губу. Машинально засовывает руки в карманы. Что-то тихо звякает в правом. Патрик раскрывает ладонь и смотрит на два одинаковых флакона с прозрачной голубой жидкостью. Одна, чтобы отправиться домой. Две, чтобы никогда не вернуться.
