Не буди Лихо...

Не живо́ и не убито

Тихо-тихо дремлет Лихо,

Но его ты не буди –

Вырвет душу из груди.

Агата ковыляла по лесной тропе, опираясь на длинный топор, как на клюку. Мягкий ковёр из опавших листьев приятно шуршал под ногами, укрывая жёлто-оранжевым саваном грибы, шишки и чьё-то замерзающее тело.

Бабулитта наткнулась на него случайно и едва удержав равновесие выругалась так громко, что вороны, сидевшие на верхушке уже голого ясеня, взмыли в серое небо.

Хвостом топора Агата осторожно разгребла листву, под которой лежала окоченевшая фигура, исцарапанная когтями какого-то зверя. Понять, что это девушка было сложно из-за изодранного лица и тела, на которых почти не осталось живого места.

—Тьфу! Лихо нечистое принесло! – проскрипела бабулитта.

Она стянула с себя меховую жилетку, кое-как уложила на неё остывающее тело и принялась тащить в сторону одиноко стоящей на опушке избы. Листья под весом девушки недовольно хрустели.

Несмотря на щуплый вид, Агата была сильной старушкой и достаточно быстро переправила свою находку в дом: оставила топор у двери, уложила девушку на постель, развела огонь в печи и достала из закромов пыльный чёрный котёл.

Взглянув на неподвижно лежавшую гостью, Агата ухмыльнулась:

— Не боись, не тебя варить собираюсь. Я, красавица, на ноги-то быстро любого поставлю – хоть живого, хоть мёртвого!

Бабулитта откинула белые косы со звенящими украшениями за спину, закатала рукава своей синей рубахи и поправила сползавшую на лоб повязку с причудливым орнаментом.

— Эх, и кто ж тебя так, милая? – сочувствующе вздохнула старушка.

Агата подошла к очагу, щёлкнула пальцами и в нём зажглось синеватое пламя. Огонь быстро съел остатки паутины, свисавшей с котла, и продолжил жадно тянуться вверх.

— Тишей-тишей!

Старушка вылила отстоявшуюся воду из глиняной посудины в котёл, и быстро принялась отщипывать из засушенных пучков трав, развешанных по периметру комнаты, разные соцветия и ягоды: полынь, позднику, лаванду, бузину.

«А руки-то помнят!» – улыбнулась своим мыслям бабулитта.

Лёгкий дымок стал распространять приятный запах по всей избе. Агата перемешала варево в своём старом котле и вновь щёлкнула пальцами: стеклянные пузырьки с разноцветными жидкостями спрыгнули с полки и на паучьих лапках стали взбираться вверх по юбке бабулитты, пока та разбиралась с очередным ингредиентом.

— Э, Костровой! – крикнула она куда-то в сторону потухающего огня. – Ты не расслабляйся давай! Мне кипящее зелье надо, а не слегка подогретое! Смотри, если не получится – так я на тебя его в первую очередь-то и вылью!

Языки Кострового взвились вверх и стали поносить бабку на чём свет стоит.

— О! Другое дело, румяный ты мой! – хихикала бабулитта. – Я, конечно, тоже не в восторге. Всё-ж-таки столько лет без Лиха жили, – Агата бросила взгляд на маленький сундучок, перемотанный цепями, – а тут на те! Нечисто тут, ой нечисто.

Костровой пробурчал что-то невнятное, выражая своё недовольство.

— Ну притащила. Да. А что мне, бросать девку на произвол судьбы, а?! Не могу я так. Живая ж душа. Её небось ищут.

Языки пламени посинели от злости.

— Грешна я, грешна. Молодая была, глупая. Мужиков да баб губила. Так ты что ж, всю жизнь поминать будешь?

Костровой зашипел на Агату, выплёскивая наружу брызги снадобья.

— Ай, смотрительница я леса или кто! Поклялась, что лес ни души больше не заберёт! Значит не заберёт!

Зелье забурлило и оставалось только дождаться момента, когда в воздухе лопнет первый фиолетовый пузырёк, а после – действовать быстро: черпак, пиала, ошпаренные пальцы – и вот Агата уже сидела у изголовья кровати и смачивала холодные губы ароматным отваром.

Тело девушки затрясло. Из царапин, оставленных неведомым существом, засочился свет. Старушка зажмурилась. Послышался хрип, за ним – протяжный стон. Агата одним глазом осмелилась глянуть на спасённую душу: серый оттенок кожи стал вновь приобретать здоровый розоватый цвет, длинные чёрные ресницы слегка подрагивали, но оставались достаточно тяжёлыми для того, чтобы открыть глаза.

— Тишей-тишей, красавица, тебе покой нужен. Сон. Отдыхай.

Бабулитта убрала грязную прядь, упавшую на лицо девушки, встала, о чём-то задумалась и вдруг бросила Костровому:

— За главного оставляю тебя. Смотри, не натвори беды.

От строгого взгляда Агаты огонь стушевался и стал молча наблюдать за тем, как старушка накинула на плечи меховую жилетку и поковыляла в сторону двери.

—Скоро вернусь, – уже стоя на пороге, опершись на длинный топор, заверила она.

В груди бабулитты неприятно клокотало беспокойство: «Не с проста эта девица здесь оказалась. Какой зверь так жестоко мог задрать когтями её? Столько лет лес не забирал никого, а тут на те раз. Да так люто. Неужто Лихо пробудилось?»

Дорога до могильника была короткой, но крутой, из-за чего старушке приходилось двигаться маленькими шажками, опираясь на свой топор.

Опустившись в низину, Агата увидела, что земля могильника была вспахана бесконечным количеством неровных борозд, словно кто-то пытался найти среди давно прогнивших досок и костей клад.

По спине пробежали мурашки. Она бросилась к трухлявому деревянному гробу, выброшенному на поверхность, осторожно постучала.

«Ох, прощевай, Косатик, но ты мне как никогда сейчас нужен», – с этой мыслью бабулитта замахнулась топором и ударила по крышке гроба. Доски затрещали, щепки полетели в стороны и из продолговатого ящика послышалось бряцанье. Бабулитта отошла на пару шагов.

Из гроба пробились наружу костлявые руки и ноги, а в выбитой топором дыре, где должно было находиться лицо – зазияли пустые глазницы черепа.

— Ну, хоть постучалась. И на том спасибо, – прохрустел костлявый.

— Ты бы оделся, не знаю, по-человечески, что ли, – взглянув на своего бывшего товарища произнесла Агата.

— Я посмотрел, как бы ты запела, если бы полежала с десяток лет в земле.

— Ай, Костровой с тобой! – махнула рукой бабулитта. – Топай за мной. Не в службу, а в дружбу. Дело есть.

— Из-за этого пришла? – он указал на изрытую вокруг землю. – С Лихом связалась снова?

— Типун тебе на… – Агата споткнулась на слове «язык». – Тьфу! Язык твой без костей! Пошли, говорю, спасать душу надо.

Косатик стоял неподвижно, в недоумении провожая Агату пустыми глазницами.

Старушка проковыляла несколько метров вперёд, но вдруг остановилась, обернулась и с укором сказала:

— Ты ведь дружбы старой не забыл, Косатик?

Косатиком, бабулитта стала называть своего приятеля из-за косившего при жизни глаза, но даже после утраты этого важного органа, видеть он лучше не стал.

— Не забыл, – буркнул тот и, как очень странная улитка с гробом вместо раковины, нехотя отправился следом за Агатой.

Холодный осенний ветер играл жуткую мелодию, гуляя между пожелтевших костей. Лихо когда-то назначило Косатика Агате в помощники по промыслу, но та очень скоро отказалась и от дружбы, и от службы.

Помощник, состоявший из некогда пятидесяти килограммов страха вряд ли мог на самом деле помогать губить души, но рядом с ним Агате было не так одиноко. Время, конечно, беспощадно, но долг службы и не таких из-под земли доставал.

— Нет, ты мне всё-таки ответь, – неуклюже преодолевая подъём по кривой дороге начал Косатик, – что-то с нашей встречи последней изменилось?

— Я похорошела, – засмеялась Агата. – Не видишь, что ли?

— Не увиливай. Глаз Лиху отдала? – испуганно предположил Косатик.

— Да Костровой с тобой! Не для того я его с боем у него отбирала, чтобы на блюдечке яблочко подавать. Без Лиха так спокойно стало: ни бед, ни напастей. Я, конечно, бабка уже, но не полоумная!

— Тогда что за зверь такой могильник изрыл?

Косатик едва не налетел на резко остановившуюся старушку. Что-то в ней за мгновение переменилось.

— Да тот же, что и девку задрал! – злостно выпалила бабулитта, обернулась и топор чуть не рассёк костлявого пополам. В глазах стали скапливаться слёзы бессилия.

Цена свободы от Лиха была высока: смерть Косатика, невозможность спокойно спать по ночам, необходимость оставаться всегда на чеку и болезненное непринятие проигрыша – стоило только найти трещину в своём идеально выстроенном мире.

По дороге до дома они не произнесли больше ни слова. Шелест листвы спугивал сидевших на ветках птиц, а надвигающиеся сумерки пробуждали в лесу скорбные туманы.

Свет Кострового слабо отражался в окнах избы, приглашая всякого, кто заплутал, переждать ночь внутри. Бабулитта прошмыгнула вперёд, чтобы убедиться на месте ли её гостья. Аккуратно умастила топор на краю кровати и села рядом.

Девушка по-прежнему лежала на постели, раны на теле постепенно затягивались, а болезненные стоны становились всё тише.

Косатик несколько раз предпринял попытку войти в низкий дверной проём.

— Ууу, вот разнесло-то тебя, щупленький ты мой. Ничего, на воде да травах посидишь – в хату мигом влетишь! – из глубины комнаты донёсся насмешливый голос Агаты. От прежней злобы и отчаяния не осталось и следа. Во всяком случае, так показалось Косатику.

Сразу следом послышался громкий хруст костей и бабулитта увидела, как в её обитель по-гусиному вполз деревянный гроб.

Костровой радостно запустил сноп искр, салютуя старому приятелю.

— Не-не-не, на моё гробовое имущество даже и не рассчитывай, – перебил излишний энтузиазм огненного товарища Косатик и, держась от очага на безопасном расстоянии, подошёл к постели.

— Ну, чего скажешь? – шёпотом спросила Агата.

Пустые глазницы внимательно осмотрели изувеченное тело девушки.

— Глаз надо всё-таки спалить.

Бабулитта недоверчиво прищурилась, но промолчала.

— Что-то Лихо пробудило, вот оно и стало по лесу рыскать – сокровище своё вслепую искать. Сунулось в могильник – не нашло, вот девку подрало, того и гляди – на избу нагрянет. А если глаз найдёт – тогда и от тебя, и от меня даже трухи не останется!

— Я ж думала, что всё кончено. Что лес и души больше не обидит. Что справилась. Сполна расплатилась, – Агате не хватало воздуха, к горлу подкатывал страх. – Так может договоримся. Злое оно существо, но живое ж. Душа какая-никакая в нём есть.

— Никакой души там нет, – отрезал Косатик. – Ты, Агата, не дури. За предательство Лихо сожрёт и даже не подавится.

—Трус! – вскипела бабулитта. – Каким был, таким и остался! Горбатого могила исправить может, а такого бесхребетного как ты – никогда. Ты же боялся прогневать Лихо. Твоя же идея была глаз сохранить. А теперь, э, как резво предлагаешь его сжечь.

— Я много думал.

— Думать надо было, когда уклад меняли. Я от службы ненавистной тебя спасла. Или нравилось тебе душегубничать?! Может образумилось Лихо за столько-то лет в дрёме. Во всех можно найти что-то хорошее.

— Но и плохое тоже!

— Не позволю больше никого забрать. Костьми лягу, а не дам!

— Не дури!

Тяжёлая ветка ударила в окно.

Девушка вздрогнула от громкого стука, подняла веки и глубоко вдохнула. Агата и Косатик, прервав спор, в ужасе переглянулись: гостья была лишена одного глаза.

Сначала из-под дверной щели в дом просочилась уродливая тень, потом послышался скрип петель и в проёме появилось Лихо. Несоразмерно крохотный глаз багровел на месте прежней рваной раны. Тяжело дыша оно жадно всматривалось в глубину избы.

Косатик тут же спрятал все торчащие наружу конечности в своё убежище.

— Уходи подобру-поздорову, – Агата заслонила собой мгновение назад пришедшую в себя девушку. – Душу не дам загубить.

— Как приятно, когда твоя ловушка срабатывает, не правда ли, Агата? –вкрадчиво зашептало Лихо.

Бабулитта в недоумении обернулась на гроб, в котором спрятался Косатик, перевела взгляд на девушку, но вместо испуга на её лице увидела свет надежды и радости при виде незваного гостя.

— Прозрение – не такая уж и большая награда за справедливость, не так ли? – продолжало Лихо, склонившись у порога.

Агата качнула головой в попытке понять, о чём оно толкует.

— Вспомни, ты сама говорила мне: «Нельзя забирать души всех подряд, иначе чаши весов выйдут из равновесия». А после с корнем вырвала моё око. Помнишь, Агата?

Лихо всё глубже погружало Агату в воспоминания, словно топило в холодной воде, держало за шею не позволяя вынырнуть.

Гостья, едва пришедшая в себя, стала медленно подтягивать к себе топор, оставленный на постели.

— А помнишь того, последнего человека, которого ты подарила лесу, чью душу истязала прямо перед тем, как приняла решение отступить? На руках у него был ребёнок. Ещё маленький для того, чтобы иметь силы противостоять, но уже достаточно взрослый для того, чтобы почувствовать боль утраты. Вспоминай, Агата, – настойчиво шептало Лихо. – Вот так. Вспоминай.

Изувеченная множеством ран рука продолжала тянуть топор к себе. Девушка надеялась завладеть им раньше, чем кто-либо обратит на неё внимание.

Старческие поджилки бабулитты затряслись, когда ядовитые воспоминания стали просачиваться наружу сквозь плотную дымку из самых дальних углов памяти. Смотрительница леса сохранила жизнь маленькой девочке. Она стала тем самым надломом, благодаря которому Агата решилась противостоять привычному укладу жизни: одолеть Лихо и прекратить приносить бессмысленные жертвы.

— Возмездие – то немногое, что могло бы облегчить страдания малютки.

Пальцы девушки уже крепко сжимали рукоятку длинного топора.

— Ты сама нарушила это хрупкое равновесие. Лес так долго не получал пищи. Люди забыли о лишениях. Ты не справилась с ношей, которую сама же и обрушила на свои плечи.

Последнее, что видела Агата – яркие языки Кострового, который надрывно полыхал из очага, вторя багровым искрам, вылетевшим из-под лезвия топора.

— Теперь равновесие будет восстановлено, – упиваясь возмездием прохрипело Лихо.

***

Новая смотрительница леса шла по скрипучему снегу, оставляя за собой дорожку из алых капель. В руках она бережно несла габа́лу^* и тихонько напевала:

«И покоя нигде нету –

Службы долг суров.

Покосивший крест укроет

ледяной покров».

С наступлением холодов начинали болеть давно затянутые шрамы и легче почему-то не становилось.

На третью зиму, когда лесу было отдано бессчётное количество душ, она решилась заглянуть в небольшой сундук, перемотанный цепями, и переложить на хрупкую чашу весов то, что раз и навсегда могло изменить существующий уклад.

_____________________

^*Габа́ла (прим.авт.) – сосуд, сделанный из верхней части человеческого черепа, используемый для ритуальных целей.