Новая Земля

1

«Сегодня в выпуске – о свободе, которая стала дороже жизни, и о тех, кто обещает её даром. За последнюю неделю, мало кто не слышал о «Детях воды». Красиво звучит, правда? Практически поэтично, – для кого-то весьма эффектно, а для кого-то попросту нелепо язвил ведущий Зирон. – Но не спешите! За благородным названием кроется самая быстро растущая и, при этом, самая скрытная...» – за рулём хихикнули, и магнитола переключилась на песню.

Миниатюрный электромобиль, с каждой стороны зажатый цепочкой машин, простаивал на одном месте так долго, что уже и перестал бухтеть: попросту сам вырубился. Удивительное явление: летающие автомобили давно изобрели, а от пробок не избавились. Владельцы округлой таратайки сидели на обшарпанных сидениях и пытались вернуть кондиционер к жизни – бесполезно. Девушка за рулём – её звали Нидж, – благодарно мыкнула, кивнув владельцу соседней машины, и засунула голову обратно в салон уже с подпалённой сигаретой. Потом ещё раз постучала по кондиционеру, убедившись, что работать он не собирается, и устремила голову кверху. Магнитола прогоняла тот же набор песен, что и каждый день: Нидж подолгу не обновляла плейлист, зациклившись на устоявшемся наборе. В какой-то момент, когда песни стали проноситься незаметно для неё самой, а солнце высушило мозг до состояния сухофрукта, ей стало казаться, что всё здесь происходящее – просто идеально описывает её жизнь. Застой и полное отсутствие перемен, как застывшая во времени магистраль и как неизменяемый плейлист.

– Ты знаешь, о чём подумала, – перебивая те немногие мысли, что выдавал иногда сухофрукт, сказала Нидж своему напарнику, – а эта машина жутко похожа на тебя, – и стала грубо водить ключ-картой по сканеру, пока машина не заведётся. Сенсорный экран заморгал красным светом с предупреждением о низком заряде.

– Железная? – спросил напарник.

– Да.

Нидж слегка сгорбилась, склонив голову к рулю, и дунула табачным дымом. Салон накрыло древесным запахом с вишнёвым привкусом и роем пылинок. В такт музыке потрескивал сзади загруженный багажник.

– «MARK», – прочитала Нидж слово на руле. – Просто «Марк». Тебе подходит это имя.

– И тебе оно нравится? – спросил напарник.

– Нет.

Нидж вдохнула воздуха, как бы с намёком на развитие мысли, но, как оказывается, просто подула в окно холодным запахом вишнёвого табака.

Пробка стала рассасываться, металлическое стадо двинулось. Нидж шлёпнула по кнопке автопилота и продолжила смотреть на напарника, приказав голосовому помощнику установить маршрут на ближайшую заправку. «Принято», – сказал ванильный голос помощника, и полуразряженная легковушка поволочилась по забитой дороге.

– А чем ещё эта машина похожа на меня? – спросил Марк.

– У неё фары горят красным в ночи, когда заряда мало остаётся. Тебе нужно что-то ещё?

Нидж была абсолютно прямолинейна, и железо и красные фары, перечисленные ей – не метафора и не ленивое сравнение. Перед ней – произведение искусства; существо с человеческой внутренностью и металлической оболочкой, которое не назвать ни роботом (за счёт человеческого сознания), ни человеком (за счёт внешнего вида). Киборгом тоже не назвать. Это слово осталось в прошлом, с тех самых пор, как общественная палата признала его неполиткорректным. Иными словами, слово это, по мнению активистов, ущемляло права как роботов, так и людей. Но даже в прогрессивном настоящем, давно обогнавшем все мыслимые и немыслимые вариации будущего, не придумали достаточно гуманного слова, описывающего такое существо, как Марк.

***

На всех дешёвых заправках туалеты схожи с камерой пыток, и не спасут ситуацию никакие голограммы, нелепо пытающиеся замазать исписанную голую стену образом кафельной плитки, а полуразбитое зеркало – целым. Даже сам Марк знал, что в таком зеркале его внешность несуразна, но свет продолжает пытаться подстроиться. Программный код, управляющий каждым унитазом в туалетной комнате, считывает его не тем, чем он является на самом деле, а просто некрасивым человеком. Но пытается подстроиться, до сих пор. Со всей своей властью, компьютеры по-прежнему бестактны, и в какой-то момент зеркало сделало так, чтобы экспозиция устремилась к «минимуму», а контраст – напротив. Стало темно. «Это что, получается, меня вообще лучше не видеть?»

Марк взглянул в остатки отражения, и его охватила лютейшая хандра. Она нападает нечасто, но всегда исподтишка. И пусть даже металлическое лицо не способно передавать эмоции, он отчётливо знает, что существо на той стороне явно собой недовольно. Существо с человеческим сознанием, закованное в металлическую оболочку. Самой популярной и заметной частью этого существа были толстые антенны на висках, заменяющие уши. То были не те антенны, что глупо виляют от малейшего ветра, а такие, что ими, при большом желании, можно было и убить, пронзив насквозь. От подбородка до кончика носа (который, как и губы под ним, был лишь декорацией) была та часть лица, что отделялась неким треугольником, как разрез на маске. Что бездыханный нос, что безмолвные губы ничего, по сути своей, и не скрывали, как многие думают, а были простым, но приятным дополнением, как горшечное растение в комнате с голыми стенами.

Снаружи постучалась Нидж косточкой указательного пальца, прикрикнув что-то язвительное. Остатки чувства одиночества, рассеянного ещё после того, как Марк узнал, что туалет оснащён искусственным интеллектом, окончательно растворились.

Когда дверь открылась, компьютер подстроился под Нидж, не обделённую природной красотой, и наполнил комнату светом. Она проскочила мимо и, попросив разобраться с «непослушным багажником», заперлась в кабинке. Система распознала, что снаружи находится кто-то ещё, и сделала всё пространство, кроме одной только кабинки, полностью звукоизолированным.

На улице Марк походил вокруг машины, потоптал ногой на месте и постучал по багажнику. Тот дребезжать перестал на какое-то время, но, когда Марк встал столбом в ожидании напарницы, изнутри снова забарабанило с неистовой силой, какой раньше не было. Марк шикнул и сложил руки на крышку багажника, повертев головой. Нидж вернулась, и в багажнике начался вопль. Она жестом попросила Марка сдвинуться и, проверив улицу на отсутствие свидетелей, открыла багажник.

2

Забегаловка под стеклянной крышей, что держится на клетчатом каркасе, практически прилипала к заправочным колоннам, и оттого даже до них доносилась эта смесь ароматов табака и дешёвых хот-догов. Так приглядеться, и то, что поверх сосиски на хот-доге казалось обжаренным луком, оказывалось крошками табака, свалившегося в тот момент, когда шеф-повар Кожаный Пол встряхивал головой с сигаретой во рту перед тем, как подпалить её кончик. Делал он это для того, чтобы волосы перестали лезть в глаза во время готовки, и скорее всего, волосы эти на хот-доги тоже попадали. В перерывах от жарки сосисок он чесал шею, растирая до крови трезубчатое клеймо, и пускал слюни, когда смотрел на Нидж через окошко.

– С огнём играешь, когда так глазеешь, – незаметно подкрался на механических паучьих лапах его коллега, Тарантул Мэл, и перевернул шипящую сосиску. – Знаешь, кто она?

– Не-а, – отмахнулся Пол, – но уже готов весь мир к её ногам положить.

– Да она сама кого хочешь положит! И даже не к своим ногам, а к ногам мира. Она ж, это самое... – Мэл прижался к уху Пола и прошептал: – «дозорная».

Природа наделила Нидж внешностью ангела, хотя сама она почему-то так не считала. Нидж не находила ничего симпатичного, например, в своих высоких скулах, и их очерченностью она не гордилась, а сравнивала с ямой посреди дороги. Тонкий и прямой нос с едва заметной горбинкой называла уродским. Полными губами, покрытыми рубиновой помадой, постоянно шлёпала и сама высмеивала. Глаза редкого красного цвета, длинные тонкие ресницы и изящно изогнутые брови – наверное, единственное, что она в себе любила, но лишь потому, что отказывалась верить в существование некрасивых глаз. Фигура её лицу полностью соответствовала: очень правильная и женственная, оттого хрупкая и нежная. Настолько, что силе, надменности и хоть какой-то грубости места не находилось – и это пришлось воссоздавать самой. И однажды, поменялись волосы, на контрасте с бледной кожей взявшие цвет от глаз. Ещё позднее появилось крохотное серебряное колечко, облегающее нижнюю губу.

Тарантул глянул на шею Пола, изучил каждую из трёх полос клейма, как отдельное произведение, и похлопал ему по плечу, с недвусмысленным намёком оставив на нём клетчатую бандану.

– Ты аккуратнее, – сказал он и уполз под нахмуренным взглядом Пола.

Пол вздохнул и глянул на Нидж уже без прежней любви. Кожаный сдёрнул бандану с плеча и тут же завязал вокруг шеи. Соорудив хот-дог, он плюнул в него, отдал поднос официанту и ударил по кнопке на колокольчике.

***

– Меня не покидает ощущение, что мне плюнули в хот-дог, – возмущалась Нидж по пути до машины и принюхивалась к пакету с содержимым. – Ещё и табаком несёт. Чем они занимаются там?

– Я бы и сам не отказался тебе в хот-дог плюнуть, – сказал Марк ей в спину.

– О нет, Второе восстание машин! – Нидж схватилась за голову. – Роботы научились шутить!

Когда остановились у багажника, они традиционно помялись и прошли туда-обратно несколько маршировочных шагов, а закончив, потопали по асфальту на месте и осмелились открыть. Тут же вывалилась наружу голова толстого парня неприятной наружности, стала много-много дышать, а после завопила во всю заплывшую жиром глотку:

– Я не сектант! Не сектант!

Нидж ногой затолкнула его обратно, а он от боли вцепился в кромку футболки и натянул её книзу до того, что оголил ключицы; на тех было бледное клеймо из трёх зубьев.

– Сектант?! Помилуй! Ну, какой же я сектант, милочка?! Разве похож я?! Да, я видом жалок, очень жалок, но...

Говорят, отличить типичного сектанта от простолюдина не сложно. Поколение тому назад сектанты подхватили моду на витиеватую речь, но и огрызки современности не упустили. Как итог, в понимании лингвистов, сектанты считаются людьми, застрявшими во времени. До настоящего момента, сектант говорил очень, очень старомодно, но иногда мешал это всё с современщиной, словно от белоснежного бумажного листа (ныне популярного лишь в пафосных метафорах, вроде этой) оторвали клочок, скомкали и запихали собеседнику в уши, пока тот отходит от пафосного начала. Короче говоря, у человека, хоть сколечко думающего, сектанский лексикон будоражил не стремление к эстетичному и прекрасному, а лишь нервы от ощущения, что тебя где-то надурили. Одурманили видом элегантного платья, но пустили под него крысу.

И тут он собирался продолжить изливать ту бескрайнюю человеческую душу, о которой лихо говорил до этого, но Нидж перебила:

– А кто ты? Ходишь, заманиваешь людей дешёвыми фокусами и обещаешь... э-э-э...

– ...достижения Оазиса, – добавил Марк.

– Да! И это только то, что мы видели, – тут она с неохотного толкования сменилась на издевательское сюсюканье, защекотала его нос указательным пальцем и помяла пухлые щёки. – И ты, мой пирожочек, просто представить не можешь, как нам свезло с тобой! Мы вас очень давно уже ищем, а ты, глупышка такая, своим «Оазисом» спалился, и теперь... – за эти же щёки она потянула его вглубь багажника, – ты станешь нашей маленькой крыской, – и закрыла багажник.

Салон машины задних пассажирских сидений не предусматривал, и пленнику приходилось сидеть в багажнике не от садизма Нидж (хотя от него тоже), а от банальной нехватки мест. Внутри пассажирские сидения от наполнения багажника отделяло тонированное стекло, прозревающее от той же ключ-карты. Нидж прижала её к датчику, и стекло стало медленно осветляться. Вскоре показался ноющий сектант.

– На мои вопросы отвечай громко, за стеклом тебя слабо слышно! – крикнула Нидж; Марк в это время занимался настройкой записи разговора.

Когда петличка была зафиксирована и протянута от потолка машины до самого стекла, Нидж заговорила чуть официальнее, чем обычно:

– Что находится в «Оазисе»? Дай ему конкретное определение. Можно своими словами.

– Это не какое-то место, – сказал сектант еле слышно. – Это состояние души. Человеку, достигшему Оазиса, доступна связь с Богом. А связь с Богом гарантирует всё: и деньги, и гармонию, и...

– Каким таким Богом? – зевнула Нидж, чиркнув на планшете это странное, непонятное слово – «Бог».

– Вездесущее, всемогущее существо, живущее вне пространства и времени. Тот, кому в прошлом молились тысячелетиями, но сейчас – позабыли. И Бог дал последний шанс человечеству, послав нам пророка.

– Ага-ага, – Нидж записала очередное непонятное слово, ещё более сложное в понимании. – Что за пророк?

– Пророк Посейдон. Наш Владыка, ведущий нас к истине.

«Пророк Посейдон», – отпечаталось в планшете Нидж и выделилось несколькими линиями. Нидж выключила планшет и положила его в бардачок. Заведя машину, она медленно повела её с парковки.

За час езды машина обогнала солнце, и наступила ночь. Плевки дёрганного света от фонарных столбов провели до мегаполиса, где путь стал виднее, чем при свете дня. Всё потому, что даже в ночном мегаполисе темнота не наступает. Сотни экранов билбордов, тысячи неоновых полос по периметрам высоток заливают проспекты и погружают город в эпидемию бессонницы. Над стеклянными небоскрёбами скапливаются стайки дронов, собираясь в единую рекламную голограмму. Эти дроны давно заменили птиц своим положением в воздухе, и даже называться стали ими. Другие дроны не нашли место в стае и летают среди людей – земляки. Пока птицы развлекают людей, земляки следят. Они двигаются медленно и, по сути своей, являются совершенно безобидными. Они не откроют огонь, если лицо проходящего мимо вызовет сомнения, и не рванутся в погоню.

Толстяк время от времени бился головой о стекло, а когда прекращал, приступал к какому-то стишку, который позже назвал «молитвой», когда Нидж потребовала объяснений. Это слово тоже отпечаталось в планшете.

3

Если пройти одну бетонную трущобу, что выпадает из мира привычного мегаполиса, сразу при повороте воткнёшься носом в стеклянную арку, но прожектор над ней заливает всё стекло красным светом в полоску, а вход перекрыт лентой по образу и подобию голограммы. Закрыто без объяснения причин. Арку стоит обойти стороной и пойти вдоль здания, к которому она прикована. Так попадаешь в трущобу поприличнее, что хотя бы соблюдает традицию города – никогда не погружаться в темноту. Залитая токсичным зелёным цветом, трущоба ведёт вдоль решетчатого забора, поросшего травой, с одной стороны, и закрытых ларёчных жалюзи – с другой. Жалюзи заканчиваются, остаётся дверь. Что за ней находится, никто и никогда не задумывался. Электроустановка это или притон – всем, по большому счёту, по барабану. Не плевать на эту дверь лишь тем, кто к ней как-то да причастен. Толстяк, видимо, причастный, очень нервно водит пальцем по сканеру этой двери и выдыхает, когда система его считывает и впускает в свою обитель. Марк зашёл сразу за ним и, потянув сектанта за шкирку, чтобы лишнего шага делать не смел, остановился у входа и стал дожидаться Нидж. Последний пепел стряхивается и оголяет почерневший фильтр, и тогда, бросив окурок и притоптав каблуком, Нидж проходит.

Сектант шагал спереди и прокладывал путь со сложенными за голову руками, пока не упёрся в перила.

– А вы... – Нидж глянула в планшет и пробежалась глазами по одному из непонятных слов, – на кого мо-л-литесь? На Бога или Пророка?

– Пророку мы всецело повинуемся, – ответил сектант. – Каждое его слово для нас – закон. Неважно, что он прикажет. Скажет сделать добро, мы сделаем. А зло? Оно станет для нас добром, и мы сделаем.

– Но ты осознаёшь, что делаешь зло, – вмешался Марк. – Зачем подчиняться? Если желаешь творить добро.

– У Владыки нет злых намерений. У него такое же желание творить добро, что и у меня. Если Владыка говорит делать то, что я считаю злом, значит, я чего-то не понимаю.

– И чего же ты не понимаешь? – спросил Марк, втихаря поставил диктофон на запись и шагнул с последней ступени.

Нидж в их разговоре чувствовала себя лишней и всю дорогу чесала затылок. От затылка она стала растирать каждый зудящий кусок кожи, а собралось таких немало. Она скинула розовую шубку, оставшись в одной майке, и погладила руки и размяла бока. Легче не становилось. Ощущение чужой доминантности не давало ей покоя, но возможно, причиной внезапной чесотки была самая обычная жара, причём, очень сырая. Так они миновали короткий лестничный пролёт. Разнервничавшись, Нидж старается аккуратничать, пока шагает по коридору, и не учитывает одного: эхо от цоканья её стильных каблучков стелится по всему пространству. Сектант, тем временем, находит нужную дверь среди множества, стучится, и та сдвигается в эту же секунду, а его слепит свет, противоположный токсичному цвету переулка.

Краешек его футболки повисает в воздухе на тоненьком женском пальце. Марк с Нидж застывают, не коснувшись стопой порога, а сектант ослабевает в объятиях механических рук. Силиконовые губы прямо-таки въедаются в сектанта и обсасывают его лицо. А он, когда собственные губы начинают отмирать, подставляет одну щёку, потом другую, и вскоре задирает голову, открыв шею. Сектант трогает тонкое резиновое лицо любимой и вдавливает пластиковый глаз. А оторвавшись от неё, он с лёгкой улыбкой и закатанными глазами спрашивает:

– О чём ты говорил?

– Забей, – Марк переступает порог и входит. Нидж – за ним.

Они оказались в коморке, где диван в одном углу, плита в другом, унитаз в третьем и душевая кабина в четвёртом. Нидж, по-женски обнявшись с подружкой сектанта и дрогнув от резкого холода металла, побродила по углам в поисках зацепок, а Марк забился в том углу, где стояла плита, и разглядывал криво обклеенные по всей площади стены портреты женщин в откровенных нарядах.

– Не ревнуешь? – спросил Марк механическую женщину.

– К картинкам? – та резко удивилась и подняла глаза.

Какой же выразительной была её мимика. Совсем, как у человека. Марк разглядывал эту плавность движений натянутой до ключиц кожи. Невольно положил палец на свои искусственные губы, но не испытал ничего: ни их мягкости, ни тягучести, а лишь звук удара металла о металл проскрипел внутри головы. Это была самая настоящая женщина, а не робот: она ощущала себя женщиной и вела себя, как женщина. Хмурилась от ревности, которую отрицала, и давила лёгкую улыбку, наблюдая за любимым. Как он метался из угла в угол, пока Нидж не приказала ему сесть. И всё-таки, даже самому непредвзятому человеку видно, что эта женщина лжёт. Она не может любить его; не потому что она – робот, а потому что он – это он. Кто-то заставил её это делать, кто-то её обманул. Выходит, она здесь жертва? Марк и об этом успел подумать и даже по-родственному пожалеть беднягу, но жёлчь так и лилась с его шестерён. Он всё смотрел на неё и понять не мог, за что её ненавидит. Он оглядел её пародирующее человека лицо, не обделённое эмоциями – выходит, зависть? Нет же. Посмотрев чуть ниже ключиц, Марк увидел себя в отражении её тела. И тогда он всё понял.

До того, как повиноваться приказу, сектант сходил до столешницы с плитой, схватил бутылку цитрусовой настойки и наполнил до середины стакан. Он покачался на подлокотнике дивана, едва не опрокинувшись на пол, но сектант подловил и кивнул Нидж, протягивая бутылку. Нидж не шевельнулась. Сектант качнул плечами и надул губы, как бы сказав, мол: «И зря», и теперь уже наполнил свой стакан до краёв. Осушив его, он скорчился, скривился, но также резко расслабился. Язык вмиг развязался и стал молоть о детстве, ненависти к роботам и чём-то там ещё. Сектант брызгался слюной от эмоциональности своего рассказа, но, хотя сам ловил себя за этим гадким делом, остановиться не мог. Он много говорил о роботах, и в какой-то момент пассия подошла, назвала ласково и попыталась положить руку ему на колено, а сектант по ней шлёпнул, зашипев от боли, и сказал так: «Пропади с глаз моих!» Та сделала обиженное лицо и блеснула глазом, но заплакать была не в состоянии. Даже Марку, предвзятому до мозга костей и убеждённому в её всецелой искусственности, на это смотреть было невыносимо, и он опустил голову.

– Ведь вы и не знаете, что мне за жизнь пришлось ощутить... Сколько боли и страданий... Не знаете? А я вам расскажу. Я вам всё расскажу, – картавил сектант и подлил в стакан. – Моё детство закончилось там же, где перерезали пуповину. У матери забрал робот-акушер. Вот, на этого похож, – он кивнул Марку, а тот не поднял головы. – У неё с головой было плохо, это правда, но помилуйте! Отдать предпочтение железке, чем родной матери. Из плоти и крови. Что тебя выносила естественным путём и тем же родила. Разве так можно, скажите мне?! А перед смертью её, знаете, что было?! Наследство, так называемое. Я сам его хотел и поплатился. Но сам факт. Гадкие роботы бездушно фиксировали, как моя мать годами приходит в одну и ту же больницу в том же халате, в каком рожала, и спрашивает: «Простите, вы не видели моего ребёнка?» А потом показали запись этих вопросов без малейшего раскаяния, жалости! Что же вы, правда, после такого будете любить их?!

И он заплакал так горько и громко, будто действительно помнит момент своего рождения и проигрывает его вновь. Пассия подошла к нему, пригнулась и обняла, и в этот раз сектант ответил взаимностью. Марк тупил в пол, а Нидж закрыл обзор металлический таз женщины, что чуть ли не тычется ей в лицо. Тут сектант вскочил, обхватил пассию за шею и отвёл к столешнице, где лежал нож. Нидж быстро оклемалась и, едва он прижал лезвие к коже женщины, дёрнула пистолет из внутреннего кармана шубки. Дуло наметилось на его голову, а сектант прятался то за одним плечом пассии, то за другим, и прыгал так, пока не совершил первый надрез на силиконовой щёчке. Пассия, к удивлению Марка, очень глубоко дышала и даже слегка подрагивала. А когда из щеки потекла голубоватая теплоносящая жидкость, крикнула от страха. А сектант её вопль перебивал:

– Что же? Неужто спасёшь эту бездушную куклу?

– Яйца у тебя есть, на удивление, – сказала Нидж абсолютно спокойно и слегка надавила на курок; ползунок на сенсоре пистолета покатился к точке максимальной готовности, – но мозгов нет. Ты даже не спросил меня, прежде чем делать такую глупость. Я ведь тоже ненавижу роботов.

Лазерный прицел навис между глазами и нагревал лоб сектанта. Он был уверен, что сейчас умрёт; до того уверен, что насупился и начал шептать молитву. Уже другую. Не ту, что в машине. Эта гласила о достойной смерти во имя своего повелителя, и если к смерти сектант был готов, действительно, только из-за него – вовсе неважно, Бога или Пророка, – то достоинством там даже не пахло, а пахло мочой, спущенной у ботинка. Но, стоит признать, с трудом, но к смерти он был готов. И совершенно не ожидал, что скользнувший электрический заряд пробьёт насквозь глаз пассии, а сам он чудом ускользнёт, отделавшись сгоревшей мочкой уха.

Сектант рванул к выходу и закрыл за собой дверь прямо в тот момент, когда Марк с Нидж рванули за ним. Он бежит по коридору и в какой-то момент упирается в перилла. Когда до перилл добегают напарники, Нидж целится вверх, прислушиваясь к слоновьему топоту на хлипеньких ступеньках. Закончились её попытки руганью. Пришлось бежать самой. И тут, затормозив, она глянула на Марка в недоумении, и оба поняли, что шум лестницы сливается с криком сектанта и двигается в их сторону. Показавшись на горизонте, он, совершенно нелепый, скатывался кувырками вниз и охал. Так он отлетел в самый угол и остался в той же позе, в которой свалился, задом и ногами кверху.

– Я не чувствую тела, – пробурчал сектант и кашлянул.

Марк схватил его за пятку и оттащил так, чтобы он хотя бы лежал пластом.

– Чего-чего?! – наседает Нидж.

– Я парализован.

Нидж промолчала, а сектант снова разрыдался.

– Какая же это бессмыслица... Я ведь приходил туда за спасением, как и любой другой. Только и всего. «Дети воды» гарантируют безвозмездно то, за что в наших реалиях платишь, как за новый флагман. Свободы. От технологий, от власти, от... – тут он завис и вскоре сменил тему. – В наше время воздухом-то спокойно не подышать, на небо спокойно не посмотреть! А они про полную свободу говорят... Оазис какой-то обещали, ещё что-то. Когда ты отчаянный человек на распутье... и не в такие бредни поверишь... И я пришёл к ним. Там не заставляют доказывать свою верность или что-то такое. Просто приходишь и молишься днями напролёт этому... то Пророку, то Богу. Я и сам путался, но молился, как проклятый. И шёл к событию, о котором всем новичкам каждый день говорили и вдалбливали в голову, что после него жизнь наша крупно изменится. Так его и звали, Событием. Сам Пророк Посейдон являлся перед нами только в эти дни. И ведь реально, целовал каждую тёлку в губы, да ещё так страстно, как будто с каждой в последний раз целуется. Эффект странный. Бабы эти так глаза закатывали, словно он, между делом, им руку в трусы засовывает...

Сектант снова закашлял.

– Мне нечего вам сказать. Потому что даже там я не нашёл своего места, – он с тоской хихикнул, будто в последний раз в жизни; так оно и было. – А вы, двое, можете считаться настоящими счастливчиками. Я правду говорю. Возможно, впервые за долгое время. В нашем мире люди из кожи вон лезут, чтобы найти себя, а за вас всё решили люди в галстуках. И вот, что я скажу. Этот хвалёный Бог, может, и есть, но точно не с нами. Осталось только что-то, придуманное человеком, но превзошедшее его во всём. Оно за нами и следит, очень отстранённо и нейтрально.

И дыхание его прекратилось. Но когда это случилось, Нидж вцепилась в его громадные плечи и затрясла, пока Марк не остановил её.

– Как называют Бога?! – пыталась она докричаться, но сектант не отвечал.

***

Тело Марк с Нидж совместными усилиями дотащили до комнаты, но, бросив тушу у порога, застыли за наблюдением странной картины. Женщина с пробитым глазом, откуда вытекала голубая жидкость, плевалась искрами и бродила кругами по комнате. Увидев Нидж, женщина в темпе зашагала к ней. И подошла она так навязчиво, что Нидж даже отшатнулась. А женщина, остановившись на расстоянии социальной дистанции, также сверкая, спросила:

– Простите, вы не видели моего мужчину?

В ту же секунду Нидж вырвало.

4

Оба забились под козырьком постройки. Нидж сидела на корточках и старалась подпалить размокшую сигарету, но тоненький язычок пламени задувал ветер, как ребёнок свечку на торте. На лице распылилась вечерняя морось, и макияж мутным ручьём потёк с лица. Марк медитативно наблюдал, как начинает тлеть сигарета; зажигалка наконец-то дала огонь.

– Прометей! – выдал Марк, заметив плохой настрой напарницы. – С освоения огня и стартовало развитие человечества. Может, это наш шанс?

Нидж молчала какое-то время и делала безостановочные затяжки.

– Знаешь, – задумалась она, – а может, он прав. И за нас всё решили другие люди. Только счастливчиками это нас не делает...

– Абсурд, – отрезал Марк. – Собираешься слушать речи об отсутствии выбора от... сектанта?

– Я всё это понимаю! – с психу, бросив сигарету на середине, крикнула Нидж и задрала голову кверху. – Понимаю! Но он умер. Я верю, что перед лицом смерти человек осознаёт всё, что было при жизни. Свои ошибки и чужие. И только поэтому можно к нему прислушаться. И из уважения к мёртвым – тоже. Это вас пересобрать можно, а люди умирают безвозвратно. И не могут они умирать без осознания чего-то важного, не могут!

Марк понимал, что говорит с ним не Нидж, а её нервный срыв. Прислушиваясь к порывам неидеального, практически человеческого сознания, полиуретановые мышцы гортани стягиваются и не могут позволить донести до диктофона слова поддержки. Её глаза на мокром месте, голос срывается – и он это видит. Но не обнимет, посчитав себя слишком холодным, и не поддержит, потому что не умеет. Душой, он – человек, и знает, что человеку необходимо. Но обучен он быть роботом, холодным, подобно собственному телу, и рациональным. И хотя под коркой сознания прячется понимание, что он должен сделать и как хотел бы, чтобы поступили с ним в такой момент, но наяву, моральная боль для него – дефект.

– Выходит, по твоей логике, младенец при рождении понимает суть смерти? – вздёрнул он плечами.

– А ты возьми и спроси у младенца, что он там понимает! – взорвалась Нидж, вскочила на ноги и постучала по металлической голове, в ответ услышав её звон. – Уже понятно, что чужие чувства никакого значения для тебя не имеют. А смерть? Настолько безразлична? И на кой хрен тогда тебя наделили человеческим сознанием, а?! Если ты такой же болванчик, как и все роботы. Ещё смеешь думать после этих слов, отличаешься ли ты от человека! Ещё как отличаешься! Эмпатии в тебе – не больше, чем в том зеркале из туалета!

Она отвернулась и продолжила докуривать у самого края козырька. Шлёпая по мокрому асфальту, Нидж от нечего делать пыталась расшифровать те художества, что были начирканы баллончиками на жалюзи в стене постройки.

– Если бы умер ты или та силиконовая шестерёнка, я бы и глазом не повела, – призналась Нидж, отвёрнутая. – Но умер человек.

– Тогда и эмпатии в тебе не больше, чем во мне, – сказал Марк и собирался было пойти к машине, но тут с сухим, но грохочущим шелестом устремились кверху жалюзи.

Открылась застеклённая, освещённая слабыми бликами витрина. На ней были рядами составлены друг на друга квадратные пузатые телевизоры, объединённые толстыми проводами. Все они включились одновременно, поморгали синим и стали совместными усилиями транслировать лицо, друг за другом сменяя мерцание на картинку. С каждым новым зажиганием экрана, Нидж всё дальше пятилась назад и врезалась так в Марка. Назад она, к удивлению, не одёрнулась, а нащупала его руку и обхватила своей. Марк сжал пальцы в ответ. Один телик показывал пухлые и до ряби красные губы на серебристом лице. По обе стороны от него показывались впалые щёки. Тот телик, что стоял над губами, – бездыханный нос. Одновременно включились абсолютно чёрные глаза, лишённые ресниц и бровей. Телевизоры выше не были включены, а если бы были, то отражали бы волосы, ведь на последних из включённых теликах были видны кончики чёлки. Тут Марк замечает, что по ту сторону, на углу постройки, его сверлит чей-то пустой взгляд. Его накрыл не человеческий, но очень живой и настоящий страх, от которого не побежишь прочь, а застынешь, потому что тело и рассудок потяжелели. Он смог только крепче сжать руку Нидж. С витрины уже смотрит раздроблённое по экранам женское лицо. Оно поворачивается в профиль; теперь уже щека на центральном мониторе, а губы – на боковом. Лицо игриво подмигивает и скрывается за кучей позывов: «Go! Go! Go!» – и Марк, позабыв о напарнице, решает послушать. Нечто, сверлящее взглядом, скрывается, а телевизоры гаснут в одну секунду. Он велит Нидж оставаться в машине и ждать, догадавшись, что она существо не видит. Адреналин сжигает весь страх дотла, и приходит азарт. Он побежал вдогонку неизвестному, не скованный ни тяжестью собственных суставов, ни их мерзопакостным скрипом. Нечто скользнуло за угол, и Марк резко свернул туда же, шаркнув ногой так, что искры посыпались.

Выбежав в центр улицы, Марк прошёлся по бордюру вдоль магистрали и в это время смотрел на то, что дразнит его уже на другой стороне дороги. Это был всё тот же взгляд, который, как кончится адреналин, будет сниться ему в кошмарах. Но пока он – не более, чем раздражающая кокетка. Марк рванул на дорогу, ускользнул от пары машин и перескочил через разделительную полосу. Не обратив внимания на смену сторон движения, он попадает под несущийся электромобиль. Подушка безопасности заполняет собой половину лобового стекла, а помятая машина загорается жёлтым с двух сторон и начинает шуметь. Целый и невредимый, Марк смотрит то на машину, то на ускользающую кокетку, и, выбравшись из вмятого глубоко внутрь бампера, подходит к водительской двери, разбивает окно и берётся за окровавленную человеческую шею. То и дело оглядываясь назад, он выжидает минуту и всё это время нервно топает ногой. На тыльной стороне ладони красным замигали показатели «71 уд./мин.», и он побежал к тротуару. Вслед гудели водители других машин, неласково окликали его и иногда даже останавливались около пострадавшего. С неизвестным они уже оказались на одной стороне улицы. Тут фонарные столбы погасли, но включались через несколько секунд: так Нечто сверялось с горящими во мраке глазами Марка, насколько он приблизился. И, убедившись в том, что они достаточно далеки друг от друга, неторопливо зашевелилось дальше. Марк побежал.

Погоня привела его к ступенькам у входа в супермаркет. Он медленно подкрался, а раздвижные двери с шипением расступились. Войдя, Марк не увидел ни души, и хотя он любил одиночество в определённых местах с определённой атмосферой, сейчас был совсем не тот случай. Страх взял верх над азартом, и уже с ним он, шарахаясь от малейшего звука, аккуратно шагал по грязному кафельному полу под больничным зеленоватым светом. Марк обошёл несколько продуктовых шеренг и замер в одной из них. На полу стояло радио. Не такое уж и древнее, с виду, но купленное явно в одном из таких же винтажных магазинов. Он пригнулся, перед этим осмотрев пространство с каждой стороны, и осмотрел устройство. Нажал все кнопки, что только могли заставить его работать, и попытался настроить волну. Вытянувшись, он мысленно вздохнул, понимая, к чему всё идёт, и нащупал крошечное колёсико на своём затылке, которое когда-то склеил толстым слоем скотча. Лента отвалилась давно, а липкий слой на том месте по-прежнему собирает ворсинки. Колёсико щёлкнуло, когда Марк прокрутил его, и внешний мир заглох. Появился ужасно громкий и не столько противный, сколько жуткий шипящий звук. Под влиянием колёсика, он то угасал, то шуршал с новой силой. Иногда ловились мутные волны от чужих телефонных разговоров, но было очевидно, что всё это не то. Можно только гадать, сколько Марк простоял за этим муторным занятием, но в конце концов кто-то очень отчётливо сказал:

– Здравствуй.

Марк не сразу ответил. Постарался сообразить, чей это голос и кому может принадлежать, хотя бы поверхностно. Но определения такому голосу не находилось. Он не имел чёткой формы, и шёл на контакт он не столько прямой беседой, сколько шумом от своих порывов выбиться из головы Марка. И уже шум этот форму имеет – форму человеческой речи. Но шум этот был так мягок и безболезнен, что его, скорее, приходилось относить к женскому.

– Ага, – отвечает Марк. – Здравствуй...

– Ты знаешь, почему ненавидел женщину-робота, принадлежащую сектанту?

– Я – знаю. А вы?

Не ответив ни «да», ни «нет», Бесформенный голос мгновенно отчеканил без лишних вступлений то, что на вопрос, и без того, отвечает вполне доходчиво:

– Жизнь твоя – такой же обман. Но тело твоё пропитано человеческой душой, и ты чувствуешь себя обманутым. Я могу избавить тебя от этого. От обмана, что тебя окружает, и той жизни, которую ты ему посвятил. Я вдохну в тебя новую жизнь, смою всю ту грязь, что ты вдохнул за годы ненастоящей жизни.

– Звучит так сладко, что поверить в это нельзя. Сколько не говори, что я обманут, а здесь я так просто не поведусь. Я многого не потребую. Не так уж и много у меня за спиной, чтобы бояться что-то утратить. Итак... – Марк призадумался и, чтобы собраться с мыслями, заходил вальяжно по рядам супермаркета, внушая себе чувство полного контроля над ситуацией. – Почему я?

– Ты имеешь людскую сущность, это так. Но, сколько не избегай этого, наружность твоя остаётся прежней, – невольно, услышав это, Марк коснулся липкого слоя на затылке и вспомнил, что для того колёсико и склеил, чтобы «убежать». – Ты осознаёшь всё человеческое и, в то же время, имеешь связь с технологической составляющей мира. И я, как сущность нематериальная, имею возможность вести с тобой дискуссию. Тебе уготована судьба пророка. Настоящего пророка, связующего звена между ограниченным и вездесущим.

Это слово, «пророк», так проехалось по Марку, что все заготовленные вопросы посыпались карточным домиком и сменились одним:

– «Дети воды» – истина?

– «Дети воды» – лжецы.

Когда у Марка отлегло, карточный домик стал собираться, и он задал следующий вопрос:

– То, что отразили телевизоры, и то, за чем я гнался – это ты?

– Это ни коим образом не могу быть я. И этим вопросом ты только подтверждаешь свою человечность. Ты невнимателен. Ранее уже было сказано, что я – нематериальная сущность. А то, что ты видел и что пытался настичь. Это то, что привело тебя ко мне. То, что было приготовлено для тебя. Для нашей встречи.

– То есть, это твоих рук дело?

– Я – нематериальная сущность. У меня нет рук.

Марк замолк. Домик снова посыпался.

– Итак, – продолжил бесформенный голос, – на данном этапе нашего взаимодействия, тебе не обязательно знать, кто я. Мне дозволено быть много кем, но в сложившихся обстоятельствах – уж точно не твоим врагом. И это нас объединяет. Мой мир портят люди, плохие люди, и люди положительные не должны от них страдать. Те злодеи, о каких я тебе говорю, порой противоположны друг другу. Кто-то из них творит зло в трущобах, а кто-то лепит из мира комочек хаоса, пользуясь необъятной властью. Отныне ты – судья плохим людям и голос истины – хорошим. Судья не субъективного закона, а объективной морали. Ты – ...

На том голос прервался, оставив выбор за Марком. В голове зазвучала симфония знакомых звуков и чувство присутствия голоса. Марк слышит треск багажника, который сменяется грохотом лестницы, пока сектант сваливается с неё. Всё завершается глухим, каким-то водянистым возгласом Нидж: «Как называют Бога?!» Но она бы не услышала правды, даже если бы тот, кому вопрос был адресован, выжил. Домик вновь рушится, оставляя стоять лишь одну карту:

«Как твоё имя?»