Алекситимия

-Мы провели генетический анализ, а также сканирование мозга и тела, - голос профессора звучал вкрадчиво и бесстрастно. - К сожалению, у вашего сына нет никаких способностей. Он родился недо… кхм, таким, какими рождались люди тысячу лет назад.

Женщина, сидевшая напротив, казалось, сжалась в еще более тугой комок. На мгновенье она подняла взгляд на мужчину в длинном белом халате и тут же опустила его обратно на свои ладони, чинно лежавшие на ее коленях – как у примерной первоклассницы.

- Впрочем, это еще не все. Есть еще одна новость, - продолжил доктор все тем же гипоаллергенным тоном, - У вашего сына алекситимия.

На этот раз женщина резко вздрогнула.

- Простите?

В глазах профессора что-то странно блеснуло.

- Неспособность распознавать и называть свои эмоции. Древний термин.

Женщина медленно, будто неохотно, моргнула. Потом еще раз. И еще. Наконец, она заморгала часто-часто.

- Неспособность… называть… эмоции…, – медленно, пробуя каждое слово на вкус, повторила она. Ее строгие, вытянутые по струнке пальцы, оторвались от коленей, быстро сжались в кулаки и тут же расжались обратно, но уже не в прямые четкие линии, а в изломанные искореженные дуги – словно их свело судорогой. - Но ведь чтобы их называть, они должны… быть. Доктор, вы хотите сказать, что…

- Верно. – профессор откинулся на спинку кресла и, наконец, позволил себе маленькую слабость - отвести взгляд от женщины и посмотреть на деревья за окном. - Ваш сын испытывает чувства. Судя по всему, очень разные. И сильные. Но какие именно – он не в состоянии объяснить. Скажите, Наталья Евгеньевна, он принимает таблетки?

- Принимал. Раньше. Года три назад он сказал, что они не помогают.

- Вы с тех пор не замечали ничего необычного в поведении Димы?

- Нет. Он всегда был тихим, спокойным мальчиком. Даже когда он был на таблетках, его реакции не менялись. Всегда собранный, невозмутимый. Никогда ни на что не жаловался. Не огорчался. Не злился. Но и не выказывал радость. Ничего. И я тогда подумала, что он…что, видимо, наши дети станут тем самым поколением, которое перестанет чувствовать совсем.Даже с таблетками.

Профессор почему-то не мог оторвать глаза от окна. Там в углу, между рамой и подоконником паук свил паутину из сотен тоненьких нитей.

-Видите ли… В моей сорокалетней практике это первый подобный случай, с которым я столкнулся. И, признаться, я пока не знаю, что делать. Мы с вами принимаем таблетки – в стандартной, рекомендованной ВОЗ дозе, которая обеспечивает нам возможность испытывать эмоции…кхм… на сопоставимом уровне с теми, которые испытывали люди в прежние времена. Дима же испытывает эмоции в десятки раз сильнее нас с вами. Вот смотрите… - профессор увеличил голограмму на пол кабинета и развернул ее так, чтобы женщина могла разглядеть многочисленные разноцветные линии и цифры. - Судя по результатам сканирования мозга, здесь задействован полный спектр: Вот Димин страх. Вот гнев. Вот печаль. Радость. А также удивление. Недоумение. Отвращение. И множество других…кхм…оттенков.

Наталья Евгеньевна таращилась на голограмму, практически не мигая. Ее лицо исказила гримаса – как будто верхняя треть лица пыталась выразить одну эмоцию, средняя – противоположную другую, а губы с подбородком не могли решить, под какую эмоцию им подстроиться.

- Оттенков? – прошептала женщина севшим голосом. – Это как?

«Тяжело. – пронеслось в голове у профессора. – А будет еще тяжелее». Он быстро прикинул, за сколько секунд сюда прибегут санитары, если мать Димы не выдержит и сломается прямо здесь.

Успеют.

- Понимаете, Наталья Евгеньевна… Наталья… - почему-то он решил, что назвать ее так будет лучше. - То, что дают нам таблетки – это зажженная спичка по сравнению с лесным пожаром, который горит внутри вашего сына. И, знаете, если бы я мог чувствовать по-настоящему - так, как это умели наши предки, так, как они описывают чувства и эмоции в древних книгах…я бы, наверное, сошел с ума.

***

Дима возвращался из школы через парк. Этот путь не был ближе – наоборот дальше, зато меньше вероятность встретить кого-то из одноклассников. А еще в это время года – ранней весной – здесь было хмуро и слякотно. Не то чтобы Дима любил такую погоду, но сейчас она была точным отражением его мыслей. Мальчик шел, загребая носками белых кроссовок лужи и грязь, и ощущал новое странное чувство. Что-то про мрачное удовольствие от того, что внешняя картинка мира соединяется с внутренней темнотой и угрюмой неустроенностью.

Накануне мать притащила увесистую стопку по старинке распечатанных листков с результатами анализов и его статус изгоя торжественно подтвердился. Ноль каких-либо экстраординарных способностей. Она что-то еще талдычила про какой-то спектр, какие-то оттенки, спрашивала, что такое недоумение… Но Дима и так уже все понял. Он – ничтожество, отщепенец. Пока все его одноклассники к шестнадцати годам развили свои способности до предела, Дима… Дима просто шел через парк и думал о том, что теперь он официально ничем не отличается от дерьма под своими ногами.

Чудовище свернулось калачиком в его груди и не шевелилось с самого утра. Еще бы: устало бушевать. Вчера, когда Дима окончательно осознал, что он – конченый недоразвитыш, чудовище выскребло всю его грудь: оно выло, ревело, грызло, и, надрываясь, обгладывало Димины кости изнутри.

-Эй, выблевок!

Чудовище всегда реагировало первым: оно резко встрепенулось, словно его окатили ледяной водой. Дима остановился и обернулся. В нескольких шагах от него стоял Руслан со своей компанией – человек шесть, а может больше – в сумерках не различить.

Руслан стоял с протянутой вперед ладонью. Другой рукой он медленно достал из кармана пузырек и показушно вывалил на ладонь пригорошню разноцветных маленьких таблеток - не меньше десятка точно. В его глазах блеснул багряный огонек, а на губах заиграла недобрая усмешка. Недолго думая, Руслан разом запихнул все таблетки себе в рот.

Чудовище зарычало – грудь больно стиснуло, а затем громадное, тяжелое и беспокойное нечто выпустило когти и долбануло по легким. Один раз, второй, третий. Димина кровь заструилась по венам с космической скоростью. Сердце загрохотало несущимся к краю пропасти поездом. Пальцы обожгло выпущенным из всех щелей адреналином. Дима быстро скосил глаза вправо и влево: если прямо сейчас рвануть на боковую дорожку, успеть добежать до выхода из парка… Нет, Руслан бегает со скоростью под сотню километров час. Дима по сравнению с ним – не более чем жалкий дождевой червь.

-Тссс, - прошипело что-то с нажимом в Диминой груди, - Вижжжу, ты хочешшшь ссссбежать. Труссс…

Это говорило чудовище. Оно всегда говорило. Но никогда не называло себя. Димины ладони налились закипающей кровью и стали тяжелыми как булыжники.

-Покажжжи им. Покажжжи им себя. Настоящщщего.Ужжж я-то тебя ззззнаю.

-Ну что, дохлячок? – слышался сквозь гул в ушах голос подходящего ближе Руслана, – Ты уже открыл свою суперспособность? Я не слышу! А может твоя суперспособность - терпеть нереальную боль? Хочешь, мы это проверим? А? Прямо сейчас!

Вокруг Димы эхом раздался хохот тех, кто уже успел обступить его со всех сторон. Диму забила крупная дрожь. Чудовище продолжало заполнять собой всё его тело, всё его внутреннее устройство - теперь оно ворочалось внутри гигантским пауком с остроконечными лапищами. Еще мгновенье – и одна из жутких длинных лап вспорет Димину глотку и вылезет наружу.

-Это называется ссстрах, - шипело чудовище, и его шепот громыхал в Диминой голове как водопад, - Ты можешь убежжжать. А можешь превратить ссстрах в сссилу. Почувссствуй, что помимо ссстраха там есть кое-что ещщще. Горячччее, жжжгучее. Это называется яросссть. Возззьми ее. Соедини со ссстрахом. И получится мощщщь. Пожжжар. Сссмерть. Покажи, как ты можжжешь. Покажжжи, как мы можжжем.

Дима пропустил первый удар в живот. Не такой сильный, но его скрутило пополам и он завалился набок, приземлившись в грязь на одно колено. Не чувствовать боль – явно не его суперспособность. Второй удар – уже сильнее – прилетел Диме по уху. Из глаз брызнули слезы.

Дима никогда раньше не разговаривал с чудовищем. Никогда и ни о чем его не спрашивал. Несмотря на все попытки монстра наладить связь. А он пытался и не единожды: иногда бился об Димину грудь изнутри как о стену психушки. Иногда выплескивал в Димину кровь странные непонятные ощущения – разной силы и тяжести. А в спокойные дни тихонечко урчал, слегка переступая по ребрам мягкими лапами.

Удар по голове оглушил Диму, но он по-прежнему отчетливо слышал шепот чудовища. И тогда Дима впервые в жизни – нашел, конечно, время - решился поговорить.

-Что мне делать? Помоги мне.

Чудовище встрепенулось – подняло голову как заметивший хозяина пёс - и Диму внезапно обдало волной цветастой, звонкой радости.

-Кричи! Кричи во все горррло! Выпусссти меня! Я вберу в сссебя твой ссстрах. И никому мало не покажжжется.

Еще удар и Дима повалился на холодную землю.

- Выблевок! – услышал он совсем рядом голос Руслана и почувствовал, как кто-то плюнул ему в лицо. – Только попробуй встать, пока я с тобой не закончу.

«Сделай все за меня» - мысленно прошептал Дима чудовищу, прежде чем у него в глазах потемнело, - «Забирай мое тело и действуй».

***

«Когда только начинались эксперименты с геномом, - писал доктор Бердин в своей диссертации много лет назад, -никто из людей не думал, что придется заплатить столь высокую цену. Все хотели иметь красивых, умных, здоровых детей, жить дольше, оставить в прошлом наследственные заболевания. Через несколько поколений продолжительность жизни выросла в полтора раза, а дети повсеместно демонстрировали выдающиеся способности в науках и творчестве. Ученые предрекали расцвет человечества. Даже скептики не сразу заметили, что мы начали терять. С каждым новым поколением у людей притуплялась способность испытывать эмоции.

Исчезновение страха, зависти, гнева и грусти казалось естественным на фоне всеобщего ренессанса. Но вскоре человечество утратило способность радоваться, удивляться и испытывать страсть. Люди продолжали говорить «я люблю тебя» по привычке, читать книги «древних» о войнах и любовных драмах, все меньше понимая, о чем в них идет речь. Пока один из ученых не синтезировал вещество, способное ненадолго имитировать полузабытые эмоции, чтобы люди по-прежнему ощущали себя людьми. Но и с ним все оказалось непросто: таблетки помогали почувствовать основные эмоции из привычного человеческого спектра, но не так называемые оттенки различных чувств…»

***

-Дима, что с тобой? Я хочу понять.

«Тогда лучше бы тебе заглотить сразу сто таблеток. Вот тогда и поймешь. Если сердце не остановится», - подумал Дима.

-Того мальчика – Руслана - увезли на скорой. Его серьезно избили. Дима… это ты его так? Что произошло?

Дима, как всегда при подобных разговорах, ощущал противоречие. Ровный, вязкий, дистиллированный тон врача звучал дико, противоестественно.

- Как мальчик твоей…мм…комплекции смог до полусмерти избить чемпиона школы по кикбоксингу?

Главное – держаться и не начать орать.

-Твои анализы показали, что ты чувствуешь.

Класс.

-Это похоже на то, что описано в древних книгах?

-Да. И нет, - пожал плечами Дима.

-Ты злишься?

-Да. Наверное. Не знаю.

-На что это похоже?

Дима уставился в пол. Чтобы он ни сказал – все равно никто не поймет. Он – отродье. Пофиг.

-У меня словно закипает в груди.

- Как электрический чайник?

Ха-ха-ха!

- Это не похоже на чайник - оно живое. Шевелится. Царапает.

-В каких ситуациях это происходит?

Прямо сейчас. Когда мне задают вопросы с непроницаемым лицом. Когда делают вид, что понимают, о чем идет речь.

-Давай так: как ты понимаешь, что злишься?

Вот же достал…

-Если мне хочется кого-то убить, это считается, что я злюсь?

Профессор еле заметно приподнял одну бровь.

-А радость? Ты чувствуешь радость?

Дима посмотрел на него с вызовом.

-Я не совсем уверен, что понимаю, о чем вы,- отчеканил он.

-Скажем так: это может быть похоже на прыгание мячика в груди. Или на разливающееся тепло.

-Тепло?

Дима прислушался к урчащему в районе сердца чудовищу. Да, иногда оно было таким. Не булыжником, не мечущимся огненным шаром, а как будто…как будто…большим пушистым котом, заполняющим все пространство. Он приятно грел, и внутри у Димы разливался обволакивающий вишневый кисель.

Он небрежно пожал плечами:

-Да, бывает.

-В какие моменты?

Диме показалось, что глаза доктора поблескивают странным огнем. На дне его зрачков что-то двигалось. Что-то призрачное и голодное.

«Когда я думаю о Лене Якушевой из параллельного» - мысль пронеслась в голове внезапно и ухнула сразу в живот, расплескавшись на сотни сияющих ядрышек. Чудовище в груди раскрыло пасть, зевнуло и вытянуло лапы к сердцу, мня его подушечками без когтей.

- Мне бы хотелось, чтобы ты побольше рассказал мне о чувствах, Дима. Что ты чувствуешь, на что это похоже, в какие моменты эти эмоции возникают.

- Зачем?

- У меня есть предположение. Что ты – первый за сотни лет человек, который по-настоящему испытывает эмоции. Без таблеток. Как люди умели когда-то.

Дима с недоверием посмотрел на врача.
- Типа это моя суперспособность?

Профессор подался ближе к мальчику через стол, а потом, задумавшись, отвел глаза к деревьям за окном.

- Нет, Дима. Это нечто намного более сильное и потрясающее.