Моя улыбка

Вот ведь не повезло, а? Летим-летим… Восемьдесят лет летим, а тут оп — и прилетели.

Но вам, наверное, непонятно. Я расскажу сначала. Диана — это моя бабушка — и дед — восемьдесят лет назад поженились и отправились в дальний полёт. Наш звездолёт называется «Корвет» — не знаю уж, кому не хватило фантазии на более адекватное название. И вот наш Корви летит уже восемьдесят лет. Вернее, летел. Мы прилетели наконец.

Но я собиралась рассказать обо всём по порядку. Итак. Восемьдесят лет назад дед и Диана отправились в полёт. Это только так называется, что наши крейсера прошивают Галактику с целью освоения новых планет и расстановки порталов. На самом деле — это всем известно — люди не потеряли надежды найти иноземную жизнь. И — желательно разумную. Так вот, летели мы, летели, а два года назад эти самые инопланетяне, и очень даже разумные, более того, гуманоиды, сами прилетели к нам на Землю, вернее, на Нептун!

А мы всё летим… А мы всё разведываем… Обидно ведь, да?

Правда, они как-то странно себя повели. Прилетели, пообщались, поулыбались, и — улетели. И всё. И пропали… Странные такие инопланетяне.

Да, так вот, Диана — это моя бабушка — и дед — поженились, и у них родилась моя мама. Потом к нам прилетел мой папа…

Нет, не так. Я опять тороплюсь и рассказываю непонятно. Когда Корви только начинал свой полёт, порталы ставили вручную. Что такое портал, я не объясняю, это все знают, да? Знают же? Ну, это такие точки, где пространство сложено как бы складкой, и можно через такую складку огромное расстояние в космосе преодолеть за несколько секунд. Это же все знают, да?

Так вот. Восемьдесят лет назад эти самые порталы ставили вручную. Но остановиться, смонтировать портал, потом полететь дальше — это ведь невозможно. Скорость звездолёта, конечно, гораздо ниже скорости света, и всё же на торможение и разгон ушла бы уйма времени, я уж не говорю об энергии. Поэтому наш Корви раз в месяц выпускал модуль с экипажем монтажников, они развёртывали в пустом пространстве цех и создавали новенький портал, через который и возвращались на Землю. Вернее, на Цереру. Церера — это… Ай, у меня по земной астрономии трояк, я не помню. Астероид, что ли… Или чей-то спутник… В общем, именно на Церере находятся все производства межзвёздного флота, с Цереры стартуют все земные звездолёты, на Цереру они и возвращаются.

Так вот, лет через шестьдесят на Земле разработали новые какие-то технологии. Ну, во-первых, конечно, новые лёгкие звездолёты передвигаются быстрее «Корвета», а порталы теперь монтируются вообще автоматически! То есть теперь от крейсера отделяется автоматический модуль, который сам и развёртывается в портал. Это здорово, потому что теперь мы их расставляем не раз в месяц, а куда чаще. И теперь не нужно сканировать пространство в поисках складок. Теперь мы умеем сами складывать пространство там, где нам нужно. Это мне папа рассказал. Ведь это он со своей командой двадцать лет назад догнал наш крейсер — через наш же портал. И именно он занимался перенастройкой электроники «Корвета», которая отвечает за создание порталов.

И теперь при желании можно слетать на каникулы на Цереру и вернуться. Только зачем? А вдруг пропустишь что-то интересное?

Вот, например, прилетели мы на планету, на которую нацелились ещё восемьдесят лет назад. Прилетели, не промахнулись. И правильно прилетели. Планета оказалась просто вот… Диана говорит, что совсем как Земля. И папа тоже так говорит, он-то знает, какая Земля на самом деле. Я на Земле не была, не знаю. На мой вкус на Новой слишком ветрено и слишком часто меняется температура. А ещё иногда с неба льётся вода, представьте себе! «Дождь» называется. Это Диана сказала, про дождь.

На этой новой Земле… У этой планеты, как и у любой другой, есть свой индекс по астрономическому каталогу, я его не помню, конечно же. Название планете тоже ещё не дали. И мы называем её просто Планетой. Или Новой. «Сгоняем на Планету?» — это Юрик мне так говорит. Или вот: «Сейчас на Новую будут выгружаться автоматы по забору образцов. Дети, не путайтесь под ногами!» — а это так Диана говорит. Она у нас геохимик. А дед — пилот. А моя мама — экзоботаник. Папа — инженер, и ещё специалист по контактам с внеземным цивилизациям. По-моему, это он придумал. Потому что, когда он прилетел на «Корвет», никаких контактов ещё не было. Откуда же взяться специалистам?

Так вот, на Новой не только климат, как на старой Земле. И небо голубое, и трава зелёная, а цветы красные, и жёлтые, и синие, и… и вообще…Тут обнаружились и наши сбежавшие инопланетяне. Ну, то есть, они не наши, конечно же. И это совсем не тот самый звездолёт, что был на Земле. То есть на Нептуне. Потому что, когда мы прилетели на Новую, они уже были там. А через наши порталы они не скакали — это точно. В общем, я точно не знаю, как это выяснили, но Диана говорит, что это не они, это другая группа. Исследовательская. Тоже, наверное, со своими экзоботаниками и геохимиками. И с детьми.

Но повели они себя странно. Если бы люди, например, обнаружили иноземную жизнь, они бы страшно обрадовались. И постарались бы продолжить общение. Мы, как высадились на Новой и узнали, что эти инопланетяне уже там, мы и обрадовались. И кинулись общаться. Но они странные какие-то... Им как бы всё равно, что мы прилетели. Им даже это неприятно. Но если они такие нелюбители инопланетян (я сейчас представила, это же смешно, но мы действительно для них инопланетяне!), так вот, если им не нужны контакты, зачем тогда они прилетали на Землю? То есть на Нептун? Странно это. И они совсем не собираются с нами воевать, например. Они просто не хотят с нами иметь дела. Странно.

Ну вот, вроде бы я всё объяснила. Ну, как смогла. А теперь расскажу, как у нас всё на Новой с этими странными инопланетянами получилось. Очень странно — и это не только я так про них думаю.

Когда мы прибыли на Новую, меня тут же зачислили в штат исследовательского сектора. Мне ведь уже двенадцать. И теперь я помощник-лаборант. Правда, я так и не поняла чей именно я лаборант и чей помощник. Я собираю на планете образцы породы для Дианы и образцы местной флоры для мамы. А папа выдал мне автоматический переводчик — это на случай встречи с инопланетянами. На самом деле это коммуникатор с функцией автоматического перевода. Выглядит он как пуговица, и я прицепила его на нагрудный карман куртки. Удобная штука. Можно в любой момент поболтать с кем-то из экипажа «Корвета». Мало ли… Вдруг мне понадобится помощь. И вот, если рядом кто-то заговорит на неизвестном мне языке, эта пуговица тут же всё переведёт. Занятная штука. Я, когда получила коммуникатор, тут же взялась испытывать его на знакомой собаке — это Юрика пёсик непонятной породы. Но толку вышло мало. Собака оказалась неразговорчивой. Только раз тявкнула — это по-собачьи получилось «Привет!», и в то же время «Отстань», и «Мне не хочется с тобой болтать», и «Делать особо нечего, наверное, я сейчас вздремну…», и «Где же мама Юрика, я надеялся на косточку…». Вот такое вот «гав»…

А я теперь не просто гуляю, я как бы работаю, получается. Иногда компанию мне составляют Юрик или Альфия. Это мои друзья. Да, я забыла представиться. Наверное, это потому, что я не люблю своё имя. Меня зовут Зоя, и меня назвали так в честь другой моей бабушки, не Дианы. Эта другая моя бабушка Зоя живёт на Земле, и она, в отличие от Дианы, даже на Марсе ни разу не была. Так, только на Луну выбирается иногда к подружке. Вот и спрашивается: почему меня назвали именем такой земной домоседки, как моя бабушка Зоя? Других детей, которые родились на «Корвете», зовут так, что сразу понятно: они родились в полёте: Альфия, Стелла, Юрий, опять же, а мою маму, например, зовут Астра. Тоже звёздное имя, правда же? А я вот Зоя…

Так вот, рядом с нашим посадочным модулем большая такая плоская… Ах да, я же не рассказала ещё, что наш звездолёт остался на орбите Новой, а на саму планету опустился посадочный модуль, и теперь мы живём в нём. Это не звездолёт, конечно, но тоже удобно. Звездолёт — это как небольшой город. Ну, как небольшой… Это папа говорит, что небольшой, а по-моему, вполне приличных размеров город получился из нашего «Корви». У нас есть и школа, и детский садик. Есть несколько фабрик. Там делают всё, что нужно для нашей жизни. У нас достаточно кислорода и воды. У нас достаточно сырья для производства пищи. А мама с Дианой даже разбили огород. Хотя огороды есть не только у них. Многие почему-то любят ковыряться в земле. Результат меня лично не особо впечатляет. Всё равно еда из синтезаторов и вкусная, и полезная. А хвостик морковки или водянистый помидор… Ну… маме нравится.

А модуль — это как бы маленький посёлок, что ли… По сравнению с городом маленький, а так тоже ничего себе, с непривычки и заблудиться можно.

Так вот, рядом с модулем большая поверхность, плоская, мама назвала её лугом, и на этом лугу много всякой разной травы и цветов, очень приятно пахнут все эти цветы, я даже не могу объяснить, что это за запах. Немножко похож на духи Дианы, пожалуй… и они красивые, оказывается, цветы. Некоторые совсем малюсенькие, а если приглядеться — похожи на солнышки, и всё у них там на месте — и крохотные лепесточки, и мохнатая серединка — это тычинки, я знаю. А над этим ароматным разноцветьем так и снуют местные всякие вроде как пчёлы и бабочки. Бабочки тоже, надо сказать, самые разные. Есть маленькие, серенькие, незаметные. А есть громадные, больше самого большого цветка на поле. А самый большой цветок — это размером с две моих ладони, даже больше, ярко-оранжевый такой гигант. Мама сказала потом, что это аналог земного василька. Я посмотрела потом картинки с васильками. Ну… маме видней, она же ботаник, а не я.

Ещё на этом большом плоском пространстве течёт речка, и на берегу этой речки много разных камней. То есть образцов для Дианы и для мамы я наносила целую кучу. Две кучи. Насекомыми я не занимаюсь, это мне запретили. Потому что во-первых, у нас есть экзозоолог, и он сам бродит вокруг модуля с сачком. И помощи никакой не просит. Когда обсуждалось, что я буду делать на Планете, он от моей помощи отказался. «Это не Земля, — так он сказал. — И на Земле есть ядовитые насекомые. Но люди к ним ада… адаптированы» — так, кажется, он сказал. А тут ему помощники-дилетанты не нужны. Ну, он прав, конечно. А мне и цветочков и камешков хватает. Хотя дилетантом… — мне Диана объяснила, что значит «дилетант» — дилетантом считаться не хочется.

В тот день, когда всё началось, я вышла из посадочного модуля и пошла в другую сторону. Мама сказала, что образцов местных трав и цветов я собрала ей достаточно, а вот сходила бы я во-он туда. Там растут деревья и наверное кустарники. Теперь мне дали задание собрать образцы этих растений. Диана маму поддержала. Может, там мне и камни другие какие-нибудь попадутся.

И я пошла искать деревья. Хотя… что значит искать. Их, деревья, издалека видно. И их там много, вдалеке, то есть.

Я немного волновалась по этому поводу. Да нет, я знаю, конечно, что такое деревья. И даже не из учебников. У нас на звездолёте не только школа и фабрики. Парк тоже есть. И всё же… Одно дело — несколько клёнов и ёлок ростом чуть выше меня. А тут деревья гораздо выше, и их больше, конечно. Тут их целый лес! Я знаю, что такое лес, не думайте. Но я никогда не была в лесу.

И вот я пошла в лес. Он оказался довольно далеко. Просто его видно издалека, вот я и подумала, что быстренько схожу туда. Оказалось же, что он гораздо дальше, чем казался. И, соответственно, гораздо выше, чем мне представлялось.

По дороге я подбирала и выкидывала разные камешки — точно такие же я уже приносила Диане.

Так что к первому дереву я добралась, когда солнце уже висело над головой.

Сначала я сорвала с этого дерева несколько листьев. Они такие… ну, листья как листья. Они же разные бывают и на земных деревьях тоже. Бывают маленькие, с ноготок, а есть и огромные. Бывают гладкие, блестящие, а бывают такие мохнатенькие, будто короткой шёрсткой покрыты. И зелень у каждого дерева своя. Сказать, что все листья зелёные — это почти ничего не сказать. Потому что у каждого дерева своя зелень. У этого дерева листья оказались жёсткие, ребристые, злые какие-то листья.

И ещё какие-то кисточки, наверное это цветы. Пахнут как… Точно не как духи Дианы. Но я тоже несколько штук срезала этих наверное цветов. А потом решила оторвать сразу целую ветку. Тут я сглупила, конечно. Надо было её тоже срезать. Секатором таким специальным — мне мама дала. А я стала отламывать. А она не отламывается! Я стала её выкручивать, чтобы потом всё-таки оторвать, а она — ни в какую, только расслоилась, и кора клочками повисла. Помучилась я с этой веткой, конечно. Сама виновата. И вдруг слышу:

— Что ты делаешь?!

А что я делаю? Я образцы собираю. Но получилось безобразно, конечно, самой противно.

Оглянулась — а там мальчик примерно моего возраста. Хотя нет, старше немного. Стоит и улыбается. Я растерялась. Думала, я всех ребят со звездолёта знаю. У нас, конечно, целый город, но город-то на самом деле не очень большой. Взрослых всех я может и не знаю, хотя лица все вроде знакомые, за столько лет-то уже примелькались. Но детей-то я знаю всех — так я была уверена. А тут вдруг совсем незнакомый мальчишка.

Только потом я заметила, что и одет он как-то странно, и волосы у него как-то все наперекосяк: с одной стороны опускаются аж на плечо, а с другой коротенький ёжик. Да и сам весь какой-то перекошенный. А слева пустой рукав болтается. По этому пустому рукаву я и поняла, что он из этих, из терциев. Так у нас назвали тех самых необщительных инопланетян.

Только руки у этого мальчика всего две — вот я и решила поначалу, что он человек.

А, да, я ж, кажется, ещё не рассказала, как выглядят эти терции. Почти как люди выглядят. Только у них три руки. Одна правая и две левых. Потому они и «терции». А ещё у них лица прямо-таки перекошены. Один глаз широко раскрыт и почти на лбу, слева. А правый сощурен и расположен чуть ли не на щеке. Носы длинные и будто бы сломаны, что ли… На всех видео, что я видела, носы у них скрючены вбок. Рот у терциев большой и всегда улыбается. Ни разу не видела серьёзного терция. Все будто кривляются и улыбаются во весь рот.

Вот и этот мальчишка смотрит на меня и улыбается. Нос ровный, не сломанный. И глаза почти на одном уровне, и оба сердито распахнуты. Ну, это я решила, что сердито, из-за сердитого голоса из коммуникатора.

Вот такой первый контакт с терцием у меня получился: я, вся взъерошенная, с безобразно выломанной веткой, и мальчик этот, кричит на меня.

Что мне оставалось делать? Я тоже ему улыбнулась.

— Привет, — говорю. — Я собираю образцы местной флоры. — Показала ему свою ветку и покаялась: — Вот, сама дурочка, надо было срезать, а я…

— Зачем вообще отламывать или отрезать ветки у деревьев? — Мальчишка продолжал сердиться и продолжал улыбаться, и это сбивало с толку.

— Больше не буду, — сказала я, чтобы он перестал кричать.

Он фыркнул, круто развернулся, аж пустой рукав закрутился вокруг плеч, — и зашагал прочь.

А я осталась со своей веткой.

На следующий день я вернулась к дереву с мамой, и мы обработали место слома ветки, даже наложили повязку. Мама сказала, что это ничего, дерево не погибнет из-за одной сломанной ветки, а в месте разлома наверное нарастёт такая мозоль, а может и новая ветка вырастет, или даже сразу несколько — так бывает с земными деревьями.

Того мальчишку с пустым рукавом я встретила только через день.

— Привет! — Я помахала ему.

Он хмуро посмотрел в мою сторону и тут же расплылся в улыбке. Я заулыбалась в ответ. Сегодня я собирала для Дианы геологические образцы, камни то есть. Здесь, рядом с деревьями, действительно оказались совсем не те породы камней, что на лугу. Сегодня я не выкручивала и не срезала веток с деревьев, сегодня мне нечего было стыдиться.

— Я камни собираю! — радостно заявила я, когда он подошёл поближе. — Моя бабушка геолог, и я ей помогаю, вот! А ты давно тут? Чем ты занимаешься? — Моя радость бурлила, я аж подпрыгивала, так мне нравилось, что я вот тут, на Новой планете, запросто болтаю с инопланетянином!

Мальчик помолчал, потом оглянулся, улыбка с его лица сбежала, оставив только кривую ухмылку.

— Мы тут уже второй год. Наш звездолёт сломался, и мы теперь тут живём, — сказал мальчик.

— О… — я не нашлась, что ответить, и моя улыбка тоже увяла. — А починить не получилось?

Он посмотрел на меня, потом достал из карманчика на правом рукаве маленькую перламутровую пластинку непонятно какой-то формы, с множеством углов и плавных изгибов. Потыкал пальцами по этой пластинке, потряс её, потом опять посмотрел на меня и ответил:

— Я тебя не понимаю.

— Ну… — я растерялась. Я тоже не знаю, как чинят звездолёты. Наверное, я сморозила глупость. — Ладно, не бери в голову. — Надеюсь его переводчик правильно переводит идиомы, и я не сказала ничего обидного.

— Да… — Он посмотрел на свою пластинку и засунул её обратно в карман. — А вы только прилетели, да? — Он опять смотрел на меня, и улыбка опять расползлась по его лицу.

— Да, мы только осваиваемся тут. Вот, изучаем местные всякие… — я махнула зажатым в руке камнем.

— Понятно.

— А дерево мы с мамой залечили!

Он опять достал свою пластинку и опять посмотрел на меня без улыбки.

— Что значит… залечили?

— Ну, моя мама же ботаник, мы ветку, которую я сломала, обработали, так что с деревом всё будет хорошо и наверное вырастет новая ветка. А может даже несколько. Так мама сказала.

— Новая ветка — это хорошо. Я знаю, так бывает, что вместо сломанной ветки вырастает другая. Я не очень понял, что вы с мамой сделали.

— Мы обработали срез специальной пастой и сделали повязку. Чтобы защитить рану от инфекции.

Он помотал головой. И я поняла, что он ничего не понял.

А я вдруг сообразила, что мы с ним так и не познакомились и спросила:

— Послушай, а как тебя зовут? Меня зовут… — я секундочку поколебалась, не выдумать ли себе какое-нибудь другое имя, более подходящее случаю, но не стала, — …Зоя. А тебя?

— Зо-о-я! — повторил он. — Такое короткое имя? А что оно означает?

Я пожала плечами и ответила:

— У нас необязательно имя что-то означает. А короткое… Ну да, короткое. Когда вырасту, меня станут называть Зоя Викентьевна. Викентий — так зовут моего папу.

Он кивнул и тоже представился. Переводчик перевёл его имя как что-то вроде «Тар-тра-транс» и ещё что-то непонятное. Я взяла пример с мальчика с непонятным именем и тоже постучала пальцем по своей пуговице-коммуникатору. Но тот больше ничего не сказал.

— Зато у тебя имя длинное и наверняка что-то означает.

Он засмеялся и ответил сквозь смех:

— Это означает «Тарантас покорёженный, без колеса, позор семьи и рода».

Я неуверенно хихикнула.

— Это ты так пошутил?

— Ты опять говоришь непонятное. Я сказал, что меня зовут Тарантас покорёженный, без..

Я замахала руками:

— Погоди-погоди, это я уже слышала. Просто мне показалось, что это очень какое-то неприятное имя, и ты это не всерьёз.

Он опять расхохотался и сказал:

— Это действительное неприятное имя, но что поделать, ты же сама видишь, — и он махнул пустым рукавом.

— Ладно, только это очень длинно выговаривать, можно я буду звать тебя просто Таран… нет, просто Тарас, а?

— Мне всё равно, — он опять засмеялся. — Тарас, так Тарас.

— А почему ты смеёшься? — осторожно спросила я. — если это не шутка, и тебе действительно неприятно?

— Потому и смеюсь, что неприятно. Что ещё я могу сделать?

— А мама тебя тоже Тарантасом зовёт, и Позором?

Тарас просто зашёлся хохотом.

— Да, — наконец выговорил он. — Как назвали, так и зовёт. Она же сама виновата в том, что мне вообще дали имя.

— Понятно, — сказала я, потому что мне ничего не было понятно.

Дома я почему-то никому не говорила, что общаюсь с терцием. Зря, наверное. Это ведь был какой-никакой, а контакт с иноземной цивилизацией.

Мы с Тарасом опять встретились под деревом, с которого уже сняли повязку. Он, мне показалось, ничем вообще не был занят, просто бродил по лесу.

Я опять собирала камни, и Тарас взялся мне помогать. И мы просто болтали. Обо всём и ни о чём. И так получалось, что часто я его не понимала, а ещё чаще не понимал меня он. И наши переводчики ничем не могли нам помочь. Они справлялись с идиомами, но не могли помочь, если у кого-то из нас просто не существовало нужного понятия. Я сообразила это нескоро. И случилось это ещё через несколько дней, когда однажды, перелезая через большой гладкий валун, я поскользнулась и подвернула ногу.

Тарас расхохотался и бросился меня поднимать. Я присела на коварный валун и стянула сандалию с больной ноги. Лодыжка опухла и страшно болела. Я растерялась. Мы довольно далеко ушли от модуля. Даже с помощью Тараса мне очень сложно будет добраться домой. И обуться опять я, конечно, уже не смогу. Что же делать? А Тарас всё смеялся. Если раньше меня удивлял его часто неуместный смех, то сейчас я почти плакала — от боли и от обиды. Но потом Тарас, всё также посмеиваясь, принёс мне палку, сухую, но крепкую. И, опершись на его плечо одной рукой, помогая себе палкой в другой, я смогла очень медленно, но передвигаться. Так мы шли, пока не начало темнеть. Я ковыляла, едва ступая на вывихнутую ногу, и в голове крутилось только несколько слов, как это бывает, когда занят каким-то неприятным делом, а голова пустая. И вот в моей пустой голове крутилось: как это смешно, когда больно и неприятно… больно — это смешно… неприятно — это смешно… И в какой-то момент я вдруг догадалась, что у терциев совсем по-другому принято показывать свои эмоции! Когда нам больно и обидно, мы плачем. А терции в таких случаях хохочут. Может, и их неизменная улыбка означает что-то совершенно иное: не доброжелательность и радость, а… что? Об этом я думать была не в состоянии, мне было очень больно, и я уцепилась за это «больно — это смешно…».

Мы остановились в очередной раз, чтобы передохнуть. Только тут моя одуревшая от боли голова сообразила воспользоваться коммуникатором по его прямому назначению. И уже через десять минут за мной прибыли папа и дед.

Дед сразу занялся моей лодыжкой. Папа поздоровался с Тарасом, и они начали было друг другу улыбаться, но почти сразу Тарас отвлёкся на деда. Он во все глаза смотрел, как дед вправляет мне сустав, а потом обматывает ногу полоской бинта. И у меня в голове опять мелькнуло какое-то понимание, но я так устала от боли, да и просто устала, что только отметила этот промельк, чтобы потом подумать хорошенько. В общем, в тот день меня увезли на вездеходе домой, Тарас от приглашения посетить наш модуль отказался и отправился к себе. Мы даже не попрощались. Он наверное видел, как мне плохо. И тоже, кажется, что-то для себя понял…

Уже на следующий день отёк сошёл, а через день дед отвёз меня к лесу, чтобы я поменьше нагружала ногу. Но Тараса не было. Собирать камешки и листья деревьев мне быстро наскучило. Я нашла булыжник побольше и устроилась на нём. Я решила подумать о том, что пришло мне в голову здесь в тот раз, когда я ковыляла с вывихнутой лодыжкой. Про то, что свои эмоции терции выражают совсем не так, как люди. Их смех равносилен нашим слезам. Интересно бы знать, что означает их улыбка. И ещё я думала, как удивлён был Тарас, когда наблюдал за лечением моей ноги. Удивление он показывал вроде бы так же, как и мы: он тогда вытаращил глаза и не мог оторвать взгляда от моей несчастной ноги. И ещё я вспомнила, что у них сломался звездолёт, поэтому они остались жить на Планете. А ремонтировать его они даже не подумали. Тарас даже не понял меня, когда я об этом спросила! Как интересно… Они не умеют лечить и ремонтировать. Ладно бы не умеют, они не понимают, что это можно сделать! У них вообще отсутствует это понимание… Надо будет спросить у Тараса, когда он придёт, — так я решила. Но в тот день Тарас не пришёл, и вечером за мной приехала Диана.

Тараса не было дня два. А когда он появился, он, во-первых, удивился, когда меня увидел. А потом рассказал мне такое…

Он рассказал, что не приходил в лес, потому что его готовят к Ритуалу. И после того раза с моей ногой он решил, что и мне предстоит подобный ритуал.

И да, у терциев действительно отсутствует понятие ремонта, лечения, исправления чего-либо. Сломанные вещи просто выкидывают. Их родная планета словно приспособлена для такого ведения хозяйства. Земля перерабатывает не только органику, но и любое, даже самое сложное вещество, за два-три года. Поэтому сломанные приборы и механизмы просто свозят в определённое место и сваливают в огромные специально выкопанные для этого ямы.

Это бы ладно. У нас этим занимаются синтезаторы. Наши синтезаторы изготавливают из чего угодно всё, что нам нужно. А вот терциям повезло с планетой. Но оказывается, что своих больных они тоже не лечат. В понимании терциев больной организм — это сломанный организм. Следовательно, его нужно выкинуть. Их и выкидывают…

Тарас со смехом показал мне голограмму какого-то лохматого существа с тремя глазами и пятью тонкими, как у паука, лапками. Этих зверей терции держат в домах, чтобы те охотились на насекомых, которых на их родной планете превеликое множество. Длинные тонкие лапы — слабое место пентапезусов, они часто ломаются, и домашних питомцев, долго не размышляя, выкидывают вместе с перегоревшими чайниками и устаревшими телевизорами. Про чайники и телевизоры это я так сказала, для смеху. У них какие-то невообразимо сложные и совершенно непонятно для чего предназначенные домашние приборы. Тарас попробовал мне объяснить, но я быстро поняла, что это выше моего понимания. Но вот про выброшенных пентапезусов я всё поняла. И на самом деле мне было совсем не до смеха.

— Что же делают с больными людьми? — со страхом спросила я. — Их же не…

— Нет, конечно. Мы же не дикари какие… — ответил мне Тарас. — Больные считаются уродами. Вот я, например.

Я не нашлась, что ответить.

— Мы ещё летели, когда сломалась защита от излучения, и несколько детей родились уродами.

— В смысле больными? Инвалидами?

— Ну да. Я вот родился без руки.

— Но ты ведь вполне можешь жить и с двумя руками, разве нет?

— Нет. Я очень многого не могу делать без левой задней. Я не могу стать ни пилотом, ни водителем вездехода. Да я даже умыться толком не могу. Везде нужны полноценные три руки: правая, левая верхняя и левая задняя.

Я помолчала, стараясь осознать, что сказал мне Тарас.

— На Земле — мне Диана рассказывала, рождались дети без конечностей… Давно уже. Я просто не знаю ничего такого, как это бывает. Зато знаю, что если человек теряет руку или ногу, ему раньше делали такую штуку, протез называется, а теперь уже придумали, как можно вырастить новую руку или ногу. Это мне папа рассказывал, это недавно стали делать, здорово, правда же?

— Да… здорово. У нас на звездолёте совсем маленьких уродов, когда они только родились, их сразу выкинули…

— Ох…

— Меня мама спрятала. И когда меня увидели, меня уже нельзя было выкинуть, я уже начал говорить. Я был уже взрослый. А со взрослыми проводят Ритуал.

Я почему-то не успокоилась. Почему-то я сразу решила, что Ритуал — это что-то такое же страшное, как и выкидывание пентапезусов и новорожденных деток.

— Тогда тебе и дали твоё имя… Ну… про сломанный тарантас без колеса?

— Позор семьи и рода, — закончил Тарас. — Да. На звездолёте Ритуал провести нет возможности, для Ритуала нужны земля и дерево. На Планете за два года наконец всё почти подготовили, и скоро я уйду.

— Что зна… — я поперхнулась, у меня вдруг пересохло во рту. — Что значит, ты уйдёшь?

— После Ритуала уроды просто удаляются из общества. Чтобы здоровые люди могли не смотреть на уродство, это ведь так неприятно, — и он улыбнулся.

Я промолчала. Я поняла вдруг, что означают улыбки терциев.

— Наш вид очень неприятен для вас, да? — спросила я.

— Да, — улыбнулся Тарас. — Я привык видеть тебя, твоё лицо уже не вызывает у меня отвращения.

— Нам не хватает третьей руки, да?

— Вы вообще слишком симметричны.

— Понятно… Зато мы, может быть, можем починить ваш звездолёт.

После мы долго молчали. Пока за мной не приехал дед.

И я наконец всё рассказала взрослым. Про пентапезусов и тарантас, про улыбки и сломанный звездолёт.

Но взрослые так долго всё решают. Им нужно проконсультироваться и согласовать. В общем, когда делегация землян во главе со специалистом по контактам отправилась к терциям, они уже приучились не улыбаться в ответ на улыбки инопланетян. И надели специально спроектированные костюмы, которые делали их фигуры ужасно ассиметричными.

Но Тарас уже прошёл свой Ритуал и удалился из общества. Мне потом показали дерево, в корнях которого размещён его контейнер, куда поступают все необходимые для жизни питательные вещества. Они все улыбались и объясняли что-то про обмен веществ. Получается, он теперь просто лежит в какой-то коробке под землёй и… получает всё, необходимое для жизни? Для жизни?! Не знаю… по-моему, лучше бы они его выкинули.

Не знаю, когда я опять смогу улыбаться.

А ещё мне не нравится, что Планету предложили назвать моим именем. Кому нужна планета Зоя? Может быть… может быть, лучше планета Тарантас? В честь последнего терция, прошедшего Ритуал.