Ты

Мама умерла глупо и неожиданно. Шла с работы, была уже почти возле подъезда, но не дошла. Никто и не видел, но все услышали: шум и крик, шум и крик, Егор был с друзьями и не слышал, но казалось, что слышал, шум и крик, шум и крик, наверное, было наоборот, крик и шум, крик и шум, а может, все сразу и вместе, шум-крик-шум.

Тополь стоял старый и высокий, сколько Егор себя помнил, в детстве карабкался по веткам, как все мальчишки во дворе. У них был домик на дереве, а тополь все стоял, стоял, стоял. А в тот вечер упал — кто-то потом пытался выяснить, бегал по соседям, бегал по ЖКХ, кто санкционировал, кто разрешил? Так и не узнали, почему в тот вечер ствол у тополя оказался неумело подпиленным, неловко и криво, но достаточно, чтобы от порыва ветра тополь полетел, полетел, полетел вниз. Выбил стекла в трехэтажной панельке сухой вершиной, и мама закричала, закричала и, наконец, замолчала. Врачи сказали, что быстро, что не долго мучилась, но Егор помнил: солнце заливает белые стены и высокие потолки детской поликлиники, в коридоре визг детей и родителей, а мама говорит:

— Егорка, вот вырастешь, и станешь врачом. Нашим врачам доверять нельзя, а вы, молодые, все исправите, — они сидят в очереди на прививку. Егор болтает ногами в огромных бахилах; ноги не достают до пола.

В седьмом классе Егор учился играть на гитаре. Сейчас, конечно, вспоминать стыдно, но тогда казалось, что получается. У него был один одноклассник, с которым близко общались, одноклассник знал про гитару, и Егор пообещал, когда придет домой после уроков, снять свою игру на видео и отправить. И отвлекся на что-то, на маму, что ли, или на отца, они заглядывали в комнату иногда — “Что делаешь? Что делаешь?” “Ничего, отстаньте” — и загрузил видео не в переписку с одноклассником, а в чат класса. Отправил, испугался, хотел удалить для всех и дрожащей рукой удалил только для себя.

Чувство необратимости обрушилось на Егора. Если хотя бы на секунду он сделал по-другому, если бы все было хотя бы чуть-чуть иначе, если бы мама или отец не заглянули в комнату именно тогда, если бы заставил себя сосредоточиться и быть внимательней, если бы по-другому, если бы по-другому на самую каплю, кошмара бы не случилось. Обратно, обратно, отмена, почему нельзя изменить, почему нельзя изменить? Одноклассники посмеялись в чате и потом долго его дразнили.

И с мамой — обратно, обратно, отмена, почему нельзя изменить, почему нельзя изменить? Если бы шла на секунду позже или раньше, если бы Егор вдруг подумал ей позвонить и задержал разговором, если бы ветер не подул — стояла бы сейчас на кухне и готовила эти макароны, с мясом и соусом, как Егор с отцом вечно любили и просили еще. Егор видел ее, ее спину, когда она склоняется над плитой, домашний халат, в котором она ходила, когда он был еще ребенком, лез на колени обниматься, халат и сейчас был мягким, но уже не таким новым, а теперь и вовсе все равно. Что делать с этим халатом — постирать? Выкинуть? Егор постирал, потому что мама бы так сделала, и убрал в шкаф, навсегда.

Мама бы точно хотела, чтобы Егор постирал халат, чтобы Егор стирал одежду и протирал плиту, если на нее брызгает жир со сковородки, потому что отец не стирал, не вытирал и не менял постельное белье. Пил на диване, смотрел телевизор, пил. А раньше был не такой.

Бабушка умерла через месяц. Она была еще молодой, морщин на лице мало и волосы кудрявые, носила большие бусы, готовила вкусные пироги, как в детских мультиках — бабушка и пироги, они дымятся и пахнут мягким тестом, она сделает для Егора что угодно, Егорушка, кушай, Егорушка, ты у нас такой умница. Мама ходила к бабушке в гости каждую неделю, потому и говорила Егору: “Егор, не уезжай. Егор, ты уедешь, а как же я”. Егор не такой сентиментальный и мягкий, Егор знал, что появится своя семья, но, с другой стороны, и маму бросать не хотелось, уезжать не хотелось, тут все родные, все друзья, тут останутся одноклассники.

Но бабушка умерла на четвертую неделю ненавещения; каждую субботу, потому что по субботам раньше ее навещала мама, бабушка звонила Егору: “Егор, как же мы без нее? Бедный ты мой”. А на четвертую неделю не позвонила, и Егор понял, что нужно уезжать.

Было еще месяцев 6 до ЕГЭ, и он подготовился. Не врачом, а социологом стал Егор, случайно, не прошел на другую программу покруче, сначала расстроился, потом понял, что и здесь хорошо.

В Москве Егор был как будто другим человеком, как будто не произошло ничего дома, Егор собой гордился, смог же, глаза закрыл и уши, когда все только случилось, весь 11 класс с закрытыми глазами, с ушами глухими к родственникам, которые жалеют и ворошат волосы, громче слов хрустит на их зубах капуста. Москва была местом, где с Егором ничего не случилось.

* * *

А еще в Москве ты встретил Лилю. Конечно, сначала ты встретил меня, я увидела, как ты улыбаешься зубами нараспашку, как сентябрьский, пахнущий летом и клубникой ветер летит сквозь твои волосы, как они поднимаются в воздух, светлые и блестящие, как ты пытаешься уложить их на место своей большой рукой. Ты выглядел так, как я представляла Алешу Поповича в детстве, никогда не думала, что мне такое понравится, а понравилось. Потому что стоял ты уверенно и твердо, как будто этот ветер или улица принадлежали тебе, но принадлежали по-хорошему. А потом ты повернулся ко мне и продолжил улыбаться. Я сказала, что меня зовут Мара, и ты пожал мою руку, как будто белый медведь из зоопарка вдруг полюбил меня и обнял или как будто с неба спустился ангел и навсегда и от всего защитил.

И еще я подумала, что ты выглядишь как образцовый молодой крестьянин с яркой открытки. Здоровый и сильный. Тебе только дрова пилить или что-то такое.

И я хотела, чтобы ты был мой. Был мой, был мой, был мой по своей воле, чтобы ты выбрал меня, Мара, привет, Мара, какие планы после пар, Мара, не хочешь вместе пообедать, Мара, это мой ветер, но я его не принуждал, этот ветер хочет быть моим, а теперь он хочет быть и твоим тоже. Я поэтому очень сильно сдерживалась, чтобы ничего случайно не пожелать, как с той кошкой — очень плохая история вышла.

Эта кошка на улице ко всем подбегала и ластилась, а ко мне не подбегала, мне было всего двенадцать лет, и я очень хотела поиграть с кошкой, она была беременная и полосатая. Кошка-кошка, кс-кс-кс! Кошка!

Не идет.

К другим идет, а ко мне нет. Я разозлилась. Кошка, как ты смеешь, кошка, я хотела тебя погладить, я хотела тебе хорошего, а ты дура, дура кошка, не понимаешь, что я тебе хорошего желаю. Кошка, ты же должна по полу за мной кататься, ты мои туфли школьные должна облизывать за то, что я на тебя внимание обращаю, ты существо жалкое и одинокое, а я твоя благодетельница, кошка. Кошка, ты должна меня благодарить за то, что на хвост не наступила и не пнула до кучи. Кошка, я хочу, чтобы ты любила только меня.

Кошка вдруг остановилась, это она к очередной прохожей бежала, но тут замерла. Обернулась на меня, как будто только увидела, и помчалась. Легла мне прямо на ноги, на туфли, животом, потом спиной, обвила меня полосатым хвостом и уперлась в икры мягкими лапками. Я домой — кошка за мной, бежит, не отстает, дома сидит послушно и тихо, я ей печенек в виде рыбок даю, у меня для нее больше ничего нет, но кошке нравится, грызет тихо и послушно.

Мама пришла с работы, я кошке только кивнула, а она уже сидит под кроватью, не показывается, ни писка от нее. Ночью кошка замерла на моем одеяле, в ногах, и, кажется, совсем не спала. Так сильно меня любила, наверное, что оторваться не могла: как же глаза-то закрыть, а вдруг Мара исчезнет?

В школе все были в восторге от кошки. Она пряталась в мой рюкзак, когда подходила учительница, а потом облепляла ноги, давала гладиться только мне, никому больше. Я кормила кошку ржаным хлебом из столовки.

Когда кошка родила двух мертвых котят, я испугалась. Фу, они были липкие и неподвижные, я потянулась погладить и уперлась в неживую упругость. Я вскрикнула, фу, кошка, это что?! Чтобы мне было нечего бояться, кошка съела мертвых котят. Широко открывала рот и чавкала.

Егор, я не хотела, чтобы ты ел мертвых котят. Мне от тебя такого не нужно. Я хотела, чтобы ты сам меня заметил, чтобы подумал, что я смешно шучу или круто одеваюсь, когда я приходила в этой юбке из нежнейшего материала, для тебя, только для тебя.

Мы делали вместе пару проектов, говорили друг другу “привет”, когда сталкивались в коридоре перед парой, но ты не оборачивался на меня, не писал мне неловких сообщений с вопросами о том, как прошел мой день, никогда не касался своим плечом моего, если сидел рядом. И я не понимала, почему. Будем честны, Егор, ты совсем не Аполлон, как и я не Венера, и не Афина, и не кто там еще есть. Так что мои ожидания были совершенно обоснованы, так почему же ты не меня не смотрел?

Я вспоминала мертвых котят каждый день, какими плотными они показались мне на ощупь и как легко кошка откусывала их бока, их маленькие головки и поджатые лапки. Мне нельзя, нельзя было пожелать твоей любви, потому что это и не любовь вовсе, когда насильно. Я не загадывала ничего, я просто ждала, я же дала тебе шанс, я дала тебе шанс, Егор! Так почему ты им не воспользовался?

Кажется, ты ни с кем близко и не общался, но зато мог болтать с любым одногруппником ни о чем. Так и не открыл глаза и уши после того 11 класса, наверное. Но тебя любили, ты всем улыбался и смотрел в глаза, когда слушал, так же смотрел и в мои глаза и показывал зубы нараспашку, когда я наконец не выдержала в ноябре:

— Какие дальнейшие планы?

— Да не знаю, вроде с ребятами хотели в столовку сходить поесть. Потом, наверное, нужно наконец-то сделать эту презентацию на завтра.

— Ты еще не начал?

— Я еще не начал, — и засмеялся.

— Не хочешь со мной сходить поесть?

— Да вообще не против. Пойдем, а куда?

Я хотела предложить мак или столовку, мак предпочтительнее, потому что там меньше вероятности, что попадутся какие-нибудь однокурсники-любители Егора, которые подсядут, будут обсуждать с ним игры и футбол, есть грязными руками — не заражайте моего Егора такими манерами, не заражайте!

Я хотела это сказать, хотела ответить на твой вопрос, но на него ответила Лиля. Не знаю, почему она нас услышала, почему подошла, и не сиделось ей со своей обычной подружкой. Лиля, ты же очень красивая, не нужно мне мешать, не нужно, потому что я не такая красивая, Лиля, и если мне нечем крыть, я боюсь не сдержаться.

— Ребят, — сказала Лиля, и меня чуть не стошнило от этих филигранных кудряшек, которые она отделяла и выкладывала челкой на лоб, — Вы видели, что здесь какая-то грузинская кафешка открылась? Го туда.

— Ты грузинка? — не знаю, зачем я это спросила, Лиля грузинкой явно не была, просто сильно бесила и хотелось ответить что-то, кроме “пойдем”.

— Нет, а ты, Мара? — и вы с Лилей почему-то засмеялись надо мной, а я притворилась улыбающейся: это что вообще было?

Дошли по сырой и холодной улице, я умудрилась намочить ботинки, хотя мы шагали по центру, где луж быть не должно, внутри сели за деревянный столик и, когда я положила на него руки, они оставили влажные следы на лакированной поверхности. Лиля сказала официанту “спасибо”, чуть ли ему не подмигнула и передала нам меню. Хорошо хоть, ты сел рядом со мной, а Лиля напротив, одна.

— Ну что ребят, как вам пока что учеба? — спросила Лиля.

— Да все нормально, — ты ответил, я посмотрела на тебя: сидел, подперев подбородок кулаком, ты мне показался напряженным, и я обрадовалась, что Лиля тебе тоже не нравится.

— Все норм, — тоже ответила на Лилин вопрос.

Лиля поулыбалась, покрутила волосы в руке (я почему-то была уверена, что это она только при других такая идеальная, дома наверняка засовывает волосы в рот и облизывает, такая у нее должна быть мерзкая привычка), потом спросила еще:

— Что, ребят, уйти хочется?

Я даже немного зауважала ее в этот момент: вот это осознанность.

— Хочется, конечно, но я хочу есть.

Лиля подняла брови, как вы в непонимании, надо же, сама спросила и не хочет слышать ответ. Я добавила:

— Здесь тепло и сухо, так что потерпим.

— Мара, я про учебу говорила, а ты про что? — и вы засмеялись, ха-ха-ха, вдвоем чуть не захохотали, — Мара, а ты про что говоришь-то?

Я поулыбалась, тоже с вами, притворилась, что мне смешно и весело, ха-ха-ха. Потом Лиля вдруг на тебя посмотрела, как будто в сетку поймала:

— Какие планы на будущее, Егор? — и улыбнулась.

— Да, не знаю, на работу бы нужно устроиться, — ты пожал плечами, тут как раз принесли наши хинкали, Лилину колу, твой лимонад, мой кофе, стол наполнился тарелками и теплыми, жирными от еды пальцами.

— Это круто, — сказала Лиля, хинкали она ела как-то изящно, как будто тренировалась их есть, вот тварь, — Мне бы тоже надо. Но сложно, конечно, все совмещать, да?

— Ага, — ответил ты.

— Да почему? Я работаю, и норм, у нас же не такая нагрузка, — я добавила, но чувствовала себя ужасно, ужасно глупо.

— Да понятно, что можно, просто мы про то, что времени остается мало.

— Ага, — ты заподтверждал ее слова, и Лиля спросила, можно ли попробовать твой лимонад. Ты снова сказал “ага”.

— Какие вообще планы после бака, Егор?

— Да как пойдет, я хочу вообще, наверное, в аналитику какую-то уйти.

— Хорошо, хорошо, — радовалась Лиля, — магу за границей, да?

— Было бы славно, конечно.

— Я тоже хотела магу за границей, но это нужно на какой-нибудь грант или стипендию пройти, — сказала я, и вы повернулись на меня на минуту, чтобы улыбнуться.

Потом долго тянули, месяцев пять, прежде чем начать встречаться, хотя и так все было понятно: вы все время сидели вместе на парах, смеялись ужасно, Лиля задавала ядовитые вопросы после твоих презентаций, как будто это такая забавная традиция, как будто это мило и очень смешно. И я видела, как все случилось.

Когда вы стояли перед баром с кучей других ребят, с Анечкой, и Денисом, и Димой, и Викой, и Лизой, и немного отошли в сторону, о чем-то своем говорили, а я стояла метрах в пятнадцати, у другого бара, курила. Скурила сигареты три за раз, иначе бы чего-нибудь не того пожелала, а так держалась. Мара, Мара, вспомни этих котят, хорошенько вспомни эти звуки, когда кошка жевала, и как потом отхаркивала комки шерсти, нельзя такого с Егором, нельзя.

Ребята докурили и стали спускаться в бар, вы были последними в очереди, потому что стояли от двери дальше всех, и, когда Денис замедлился, чтобы рукой удержать вам дверь, Лиля своей ладонью схватила твою и нырнула внутрь, ты следом, твоя рука в ее, как на поводке. На следующий день ты обнимал ее на перерыве.

Я думала: ну и когда же моя очередь? Когда моя очередь? В детстве каждая книжка, каждый фильм обещал, потом я была подростком, и обещал каждый сериал, каждый тикток, который я себе сохраняла, ну и где же она, где же любовь? У всех было, даже у этой Лили было, холодной и саркастичной, не понимаю, как ты с ней, дурак, ты даже не знаешь, какой могу быть я, просто хочется—

Нет, стоп. Обратно к моей мысли — я говорила про очередь, про мой черед, и вот, я думала, переехала в большой город, я Кэрри Брэдшоу, и скоро все произойдет, и мистер Биг, мистер Биг вдруг появится передо мной на улице, улыбнется так, скажет: “Мара, дурочка, ну о чем ты переживаешь”. И больше никогда в жизни мне не придется переживать, только за нашу с Бигом любовь, наверное, но за такое стоит поволноваться.

Но знаешь, после всех этих мыслей, после всех рассуждений бессмысленных и детских, остается только одно: прости. Прости меня, Егор, за то, что так вышло. Прости меня за то, как глупо я влюбилась в этого К. в начале июня, когда он помнил все, что я ему рассказывала и спрашивал при следующей встрече. Открывал двери, уступал все места, нависал надо мной в метро и улыбался хитро и весело, как дела, Мара, как дела. Думала, это что-то значит, видимо, зря ругалась, действительно, вот и мистер Биг, и все не просто так, не просто так. В июле уехала домой и почти до середины августа верила, что К. — это не просто так, мы переписывались, хотя отвечал он все реже и меньше, пока совсем не перестал. В августе я еще не могла поверить и слушала эту глупую песню, где “сгори дотла, моя вселенная, из темноты — ты, ты, ты, ты, ты”.

В сентябре снова увидела тебя и Лилю, ты по-дурацки постриг волосы, они стали совсем короткими и ветер больше не могу раздувать их нимбом, ты стал одеваться, как нравилось Лиле. С К. сталкивались и здоровались, и у меня все переворачивалось внутри, опять одна, Мара-дура. Прости за то, что я хотела через все перешагнуть и придумала себе, что это поможет, если буду проводить время с тобой и Лилей, как ни в чем не бывало — тогда и кто-то новый придет, нужно просто отпустить прошлое. Прости за то, что согласилась идти с вами в этот бар, где Лиля когда-то схватила тебя за руку, прости и за то, что не придумала способа предотвратить того, что произошло, хотя ведь знала, меня предупреждали.

Я помню девочку с родинками на лице и толстой косичкой, с которой мы встретились через общих знакомых в общаге. Мы сидели на общей кухне, она раскладывала таро, а потом подняла на меня глаза и сказала:

— У тебя кармический след связан с магией. Это называется еще “Черный маг”, значит, ты в прошлой жизни как-то влияла на других при помощи магии. Не обязательно магии, как в сказках, это может быть и метафорично.

— И что с этим делать? — спросила я.

— Ну, это значит, что твоя задача в этой жизни — исправиться. Ты не должна этого повторить. Или использовать свои силы на благо, это уж как посмотреть.

— Ага, — сказала я и посмеялась. Ну что тут скажешь, буду стараться, даже и не попробовала тогда придумать что-то порадикальнее, что-то понадежней.

А ведь можно было искать варианты. Наверное, есть способ это заблокировать.

В баре сидели за большим деревянным столом, я пила сидр, он был кисловатый и очень холодный. Ты и Лиля сидели напротив; Анечка, Денис, Дима, Саша, Маша вокруг, это было не очень шумно, мы просто сидели и болтали, только музыку иногда приходилось перекрикивать, вот и все.

Когда я пью, мне всегда становится одиноко, Егор, потому что когда я пью, я хочу к кому-то прижаться или хотя бы кого-то потрогать, только некого. Поэтому я была грустная, я думала про К., думала про эту тупую песню, которая толкала на какие-то бессмысленные гипотетические сценарии, и я сказала:

— Ребят, вот представьте. Если бы у вас была такая ситуация, что вся ваша вселенная, условно говоря, сгорела дотла, но потом вы повстречали человека, который стал для вас самым важным. А потом оказывается, что это какая-то временная петля, и вы должны нажать на какую-то условную кнопку, чтобы у вас же самих в прошлом все сгорело дотла. И если вы не нажмете, то не повстречаете вот этого человека, который теперь является для вас всем. Вы бы нажали?

— Нет, — сказала Анечка, — я, короче, поступлю деонтологически, просто не буду ничего делать.

— Типа не перенаправишь вагонетку? — спросила Маша, и Анечка закивала.

— Окей, а ты, Денис?

— Даже не знаю, — Денис говорил очень медленно, слушать его было невыносимо, он изображал активную мозговую деятельность, — Наверное, нажму, потому что по сути это же уже для меня произошло, так что я знаю, что я уже нажал эту кнопку где-то в будущем, поэтому, нажимая ее, я ничего не меняю.

— Еще раз, — переспросил ты, голос у тебя был шершавый, как всегда, теплый, — или я нажимаю на кнопку, или что?

— Или ты никогда не встречаешь своего мистера Бига.

— Мистера Биста?

— Егор! Главного человека в твоей жизни, короче.

Была секунда молчания, знакомая по каким-то тиктокам песня играла вокруг и успела засесть у меня в голове.

— Ну, я бы нажал, — глаза у тебя стали сосредоточенные, ты даже поднял их немного к потолку, настолько серьезно думал, — Думаю, у каждого человека сначала есть одна семья, а потом другая, и, чтобы построить эту новую семью, нужно отказаться от старой.

Лиля повернулась к тебе и улыбнулась, совсем незаметно, но я увидела. Это была победоносная улыбка, и больше всего улыбались ее глаза, такого выражения я в них раньше не видела.

То есть так, Егор?

То есть так?

Из детства бросаешь ей будущее мира под ноги, Егор?

Я разозлилась. Честно, я разозлилась. Ты не был таким до нее, ты же говоришь ее словами.

Хотела бы я, чтобы тебе правда пришлось совершить такой выбор, Егор. Честно, я очень разозлилась. Честно, хотелось бы мне посмотреть на тебя, Егор.

* * *

Во дворе было уже по-зимнему холодно, но снег еще не лежал. Темно, как ночью, хотя нет и восьми вечера, только шум машин в отдалении, где дорога. А на детской площадке только бесконечный шелест деревьев, все листья облетели, а они все шелестят стволами, ветками.

Егор не видел никого вокруг, как будто был совсем один на улице, только окна горят оранжево-желтыми в темноте, а он стоит под этим тополем, и в руках у него пила. Пила неудобная и будто из мультика, как если бы она была сделана кем-то, кому в жизни не приходилось пилить бревна и большие деревья.

Егор стоял неловко, ему одновременно казалось, что тут никого нет, и что весь мир его видит, что он на сцене. Тело ощущалось каким-то прямоугольником, и не своим вовсе, а просто странным грузом, в котором он сидит, которым управляет. Нужно было повернуться к тополю лицом, и, пока Егор это делал, очень осознанно замечал, как сначала поворачивается одна нога, потом другая. Как туловище поворачивается вслед.

Это было ужасно. Это как страшный сон, в котором происходят самые жестокие вещи, а ты участвуешь в них, и ничего не можешь сделать. Егор пытался проснуться, проснуться, но от того, что пытался, тут же понимал: это не сон. Во сне он никогда не понимал, что все только снится.

Хуже всего было отсутствие времени. Если бы только Егор мог сесть и задуматься: а как правильно. А как нужно? Может быть, в какой-то детской книжке говорилась, которую мама читала своим нежным голосом, какой у нее бывал, только когда она говорила с Егором. Мама! Услышать этот голос, опять, спустя почти два года, когда пытался и не вспоминать о том, что когда-то было. Чтобы она снова сказала: “Егор, иди обедать.” “Егор, не будь дурачком.”

Может быть, в какой-нибудь детской книжке говорилось, как поступить? Может, мама предупреждала, пока забирала из садика, когда вечером приходила с работы и смотрела его оценки в дневнике?

Егор, как ни старался, не мог вспомнить, а секунд было все меньше, все меньше, и он только знал, что не может остаться без Лили, потому что без нее он никто, потому что то, что случилось, уже случилось, и он это уже принял и научился быть доволен, это больше и не его семья вовсе, теперь Лиля — его семья. Без Лили он будет мальчиком, который не смог возразить маме. Без Лили он будет безымянным офисным работником из провинциального города. Секунд не оставалось совсем, сейчас или никогда, так что Егор закрыл глаза и уши, как в том одиннадцатом классе, и начал пилить.

Пилить было долго и утомительно, рукоятка пилы была неудобная и натирала пальцы. Но он успел. И когда успел, увидел маму. Она спешила домой, а под тополем остановилась и замерла. Глаза на верхушку, слегка улыбается: так она делала, когда в детстве ходили в парк. Мама показывала Егору на старые деревья: “Смотри, Егорка, какое красивое дерево.” “Егорка, у нас такая красивая природа.”

Больше не успел и не услышал ничего, а только увидел Лилю. В каком-то золотом сиянии, Лиля звала его к себе и подавала руку. Она улыбалась, и больше всего улыбались ее глаза.