Малёк

Невозможно было оторвать взгляд от жемчужной. Она слега мерцала сквозь челюсти милостивой рыбы, из которых сделана клетка. Множество острых зубов, от прикосновения к которым можно лишиться пальцев, а почувствовать это только через пару мгновений. Маленькая искрящаяся фигура сжалась на земле. В ней было столько беззащитной ранимости, что настроение перед закланьем испортилось.

Я посмотрел на Адала – тот стоял рядом, улыбался, ему всё нравилось. Да и вряд ли сейчас хоть что-то могло стереть тупой оскал с его лица. Сегодня в честь первого дня закланья Неска выбрала его в мужья. Она стояла рядом и держала за руку, а потом повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Я попытался изобразить радость, но, наверное, получилось криво и наиграно, Неска лишь покачала головой и отвернулась. Настроение окончательно утонуло в большой воде, и я вернул взгляд на жемчужную.

И ведь всё как рассказывали шептуны у ночных костров: блестящая одежда, как чешуя сытной, обтягивает хрупкую фигуру по самое горло, длинные прямые светлые волосы, казалось, они укутывают её в кокон, и белая, незагорелая почти прозрачная кожа. Таких, как она, я никогда не видел. Почти никто из деревни не видел, кроме шептунов и нескольких стариков. Отец видел и очень хотел встретить вновь, но сейчас он мог только лежать и ждать, когда предки придут за ним.

Подними голову, – беззвучно прошу я. Хочу взглянуть в невероятные глаза цвета синьки – бесполезной, несъедобной рыбки, которую иногда притаскивает гигант. Ну что тебе, жалко? Посмотри на людей, ведь они все собрались ради тебя, чтобы ты продлила жизнь ходунам и гиганту. А значит, и всей деревне, да и всем стоянкам горных, что приходят на обмен за рыбой, и даже песчаным, что редко, но тоже наведываются меняться.

– Лагунса, – казалось, сам ветер прошептал непонятные слова.

Тихий мелодичный голос, но я дёрнулся, как от удара. Будто кто-то неожиданно дунул мне в ухо. Обернулся, но все смотрели, только на жемчужную и никого не было рядом. Может, кто из детей дурачится? Отцы посадили их на плечи, чтобы они увидели сверкающую гостью, а потом рассказывали об этом своим детям. Но они стояли далеко. Голос больше не прозвучал, и я решил о нём не думать.

Жемчужная продолжала сидеть, слегка раскачиваясь. В паре шагов от клетки на валуне лежали её подношения деревне. Странные блестящие предметы, гладкие, как обкатанные водой камешки. Руками такие не сделаешь. Подношения сняли с жемчужной после того, как её схватили, когда она выходила из воды. Раз они были при ней, значит, это подношения для деревни. И сама она пришла, чтобы пожертвовать собой ради жителей, ходунов и гиганта. Главное, не совершить ошибку, как в прошлый раз. Так сказали шептуны.

Хватателями воины оттянули одну из челюстей милостивой рыбы, и внутрь зашли шептуны. Один схватил жемчужную за волосы и поднял. И тогда я увидел её глаза – синие, как небо в полдень. В них не было злости или ненависти, лишь тоска и принятие. Меня замутило и захотелось сбежать, скрыться, чтобы не видеть, что будет дальше. Но толпа прильнула к клетке, зажав, не давая возможности вырваться. Неска теперь прижималась к моему правому боку и от этого бросало в жар, но пульсирующая мысль, что она никогда не будет моей, добавляла страдание к желанию.

Руки жемчужной развели в стороны, превращая в живой крест. Она не сопротивлялась, только внимательно вглядывалась в лица собравшихся поглазеть на закланье, как будто искала кого-то. Я чувствовал запах возбуждения и предвкушения, исходящий от людей. Почему я не могу радоваться, как все? Сейчас происходит огромное благо для всех жителей. Мы сможем и дальше питаться с гиганта и меняться с другими, да и ходунам станет лучше. Что со мной не так?

Короткие ножи одновременно взлетели вверх и так же опустились на руки жемчужной. Вспарывая похожие на чешую рукава. Они лопались, как стручки белоцвета, открывая бледную, почти прозрачную кожу, уже разрезанную и истекающею алой кровью. Шептуны подставили чаши, собирая дары, а потом замазали порезы живкой и замотали отрезами ткани. Жемчужная пока нужна живой. Закланье будет проходить каждый вечер до самого полнолуния.

Все жители деревни, у кого ходуны ещё двигались, разошлись по площади, вставая с ними рядом. У всех разные, непохожие, но, по сути, одинаковые. Своего я звал Ики как большого шустрого паука, он мне таким и казался в детстве, теперь же он был не так быстр. Одна лапа вообще не двигалась и волочилась на оставшихся пяти, оставляя глубокую борозду в земле. Я похлопал ходуна по красной полоске на лбу. Тот был тёплый, как и всегда, даже в холодные ночи. Хорошо, что жемчужная пришла на закланье, это поможет Ики и гиганту.

Непроизвольно взгляд опять вернулся к клетке. Синие, как большая вода перед рассветом, глаза смотрели точно на меня и на Ики. Я вздрогнул, но больше не от взгляда, а от того, что после закланья жемчужная улыбалась. И тихо произнесла по слогам:

– Ка-и-хо, се-ме, ла-гун-са, – так проговаривают детям незнакомое слово или просят о чём-то для них новом.

Я силился понять, но не мог. Это как пытаться рассказать сон недельной давности, но кроме того, что он был, ты ничего не помнишь. Оторвать взгляд от жемчужной было выше моих сил, а она продолжала двигать губами, но я больше ничего не слышал.

– Подвинься, малёк Золд, – старый шептун оттолкнул меня, подошёл к Ики, помазал ему лоб и передние ноги дарами из чаши. ­– Что, малёк, примеряешься к жемчужной? Опять что-то странное себе надумал? Хех. Но ты поторопись. С каждым вечером ножи будут погружаться всё глубже. Хе!

Шептун скрипуче захохотал и отправился к следующему ходуну. Я сплюнул на землю, запрыгнул на спину к Ики и скомандовал «этксеа». Со свойственной только ходунам и горным сгрызам плавностью он поднялся с земли и, переставляя оставшиеся ноги, пошёл к родной глинке. По привычке я положил правую руку ему на лоб, не знаю, управлял им или поддерживал, но я вляпался во что-то липкое. Взглянул на руку. В свете заходящего солнца она была окрашена в багряно-коричневый, почти чёрный цвет. Дар жемчужной. Понюхал, пахло кровью. Просто кровью, как у обычных людей. И чем это должно помочь?

Ходун встал на своё место сбоку от глинки. Сейчас я редко пользуюсь Ики, берегу, как велел отец. Заглянул в его закуток, казалось, он спокойно спал в своём гамаке, но стоило мне подойти ближе, как отец открыл глаза и хриплым голосом спросил:

– Она жива?

Я кивнул.

– Правда, красивая? – едва договорив, отец закашлялся в тряпку, а когда отнял её от лица, я заметил бурые пятна. – Шептуны ошибаются. Закланье не поможет. Она пришла за другим.

Земля в глинке была холодной, но я всё равно сел рядом с отцом, давая время отдышаться, и спросил:

– А в прошлый раз, когда приходила, она помогла?

– Да, – в глазах отца блеснул огонёк, которого я давно не видел.

– И тебе? А чем?

Отец беззубо, но очень довольно улыбнулся. Потом долго молчал, мне даже показалось, что он уснул, но потом он произнёс:

– Она подарила мне новую жизнь.

Шмыгнул носом, отвернулся от меня и почти сразу засопел. Действительно он так быстро заснул или больше не хотел разговаривать, я так и не понял.

Пробуждение было липким. Проснулся весь в поту, с плохим предчувствуем и горьким привкусом во рту. Кошмары приходили один за другим, сливаясь и перемешиваясь. Мне снилась жемчужная. Я кромсал её ножом, весь измазанный в её дарах, а потом на коленях просил прощения. Жемчужная стала Неской и ко мне с ножом присоединился Адал, но пришёл отец, отобрал девушку и унёс. Потом все резали меня, а я кричал «Лагунса». Было что-то ещё, но уже покрылось дымкой.

На улице меня, влажного от пота, покусывала ночная прохлада. Я вылил себе на голову кувшин воды, что немного взбодрило и собрало мысли в кучу. Нужно было идти к гиганту. Работа начиналась до рассвета и заканчивалась в полуденный солнцепёк. Надеюсь, сегодня буду на разделке или на укладке, не хочу на чистку, в кишках копаться. Потом этот запах весь день не смоешь.

Чтобы поплавать в удовольствие или собрать вкусных ракушечников, приходилось уходить подальше, потому что гигант занимал большую часть пляжа у деревни. Вальяжно раскинулся, напоминая скорее каменный мыс, глубоко уходящий в большую воду. Но с прямыми острыми гранями, с блестящей спиной и собственным запахом. Так пахнет нож после заточки и человеческая кровь. Да и внутри крови, мяса и кишок было много, но они пахли большой водой.

Свои огромные сетчатые руки гигант запускал далеко в большую воду, а потом приносил нам много разной рыбы. Редко, но бывали и синие великаны, их мяса хватало на много лун и на хороший обмен, и серые пищалки, что тоже очень вкусные, и несъедобных милостивых, что быстро разрывают человека в воде на части, и разную мелочь, половина из которой идёт на сушку, а красивая и несъедобная на красивки для обмена, что так любят песчаные.

Бывали и плохие дни, просто ужасные, когда гигант скрипел, пыхтел, визжал, а руки его так и не уходили в большую воду. Тогда приходили шептуны и курили травы, а работники мочили тряпки и обкладывали гиганта, чтобы остудить его горячие бока. Но большая часть забиралась наверх и мыла его блестящую как солнце спину. Это могло длиться полдня, а могла и луна поменяться, пока гигант не начинал снова закидывать свои руки в большую воду. Вся деревня в эти дни варила и ела сушеную рыбу, а всех, кто приходил меняться, выгоняли из деревни.

Ноги приятно утопали во влажном прохладном прибрежном песке. По дороге я встретил группу воинов, среди них был Адал с прилипшей улыбкой на лице. Я был рад за него, искренне рад, хотя обида, что Неска выбрала его, а не меня, всё ещё плескалась внутри. Я подошёл, и мы обнялись. Мы дружили с детства, а как любая крепкая мужская дружба наша, конечно же, началась с драки.

Нам было где-то восемь сезонов дождей, и мы уже помогали на гиганте. Принести, отнести, выкинуть, помыть, позвать, поменять. Как мальки мы метались повсюду и гордились тем, что уже полезны деревне. После же были предоставлены сами себе. В то время меня дразнили пестрохвосткой, за огненные волосы, что, конечно же, меня очень злило. Адал с двумя дружками не были исключением. Его подручных я отпугнул напористыми и злобными бросками камней, а вот с Адалом мы по-детски отчаянно дрались, пока оба в обнимку не свалились в песок.

Как нас тогда ругал шептун. Мы вдвоём не могли помогать на гиганте несколько дней, да и драки были запрещены в деревне. Драки приводят к большому воинбуху, так говорят шептуны. Я очень хорошо помню, как тогда отец подошёл, встал рядом и положил мне руку на плечо. У него был суровый взгляд, и он кивал, соглашаясь с шептуном, но я понял, что своим жестом он говорил мне: «Я здесь. Я с тобой. Я за тебя. Мы вместе». И больше я ничего не боялся, знал, что вместе мы со всем справимся.

Солнце уже зависло посередине неба, когда я закончил с разделкой. Особых планов на день у меня не было. Крышу переложил новыми ветками ещё при нарастающей луне. Если бы Неска не выбрала вчера себе мужа, я бы полез на ближайший утёс за красницами – её любимыми цветками, или позвал Адала на дальний пляж поплавать и набрать ракушечников, чтобы потом наблюдать, как они с щелчком раскрываются на костре, и объедаться их сочным нутром. Но сейчас я был один и, наверное, так даже лучше. И для них, и для меня.

Погруженный в свои мысли, я и не заметил, как пришёл к клетке с жемчужной. Стоял и не мог понять, что я здесь делаю. Зачем мне это? Почему она вошла в мои мысли? Я ведь просто жил, трудился на гиганте, мечтал о Неске, а теперь мне всё это кажется таким неважным. Вот бы подойти к ней, притронуться к странной бледной коже, погладить по волосам. Во мне просыпались какие-то потаённые чувства, сердце забилось сильнее, но это было не похоже на то, что я испытывал, когда Неска обнимала меня или в шутку целовала в щеку. Что со мной?

Я сделал несколько шагов к клетке, мне хотелось протянуть руку сквозь челюсти милостивой к мерцающей гостье. Сердце сжималось и мне становилось невыносимо жаль её.

– Что ты здесь делаешь, малёк Золд? – рядом появился старый шаман, что мазал дарами Ики. – Тебе здесь не место! Ходишь, смотришь. Зачем она тебе? Забрать все дары? Что ты задумал? У тебя всегда что-то странное в твоей башке. Думаешь, так ты получишь желаемое? Думаешь, она станет твоей? Хочешь всё изменить? Убирайся!

Беззубым ртом старый шептун брызгал слюной, а глаза его горели злобой. Я развернулся и быстро пошёл прочь от клетки, от жемчужной, от шептуна. Что я сделал? Откуда такая злоба? Я сам не понимал, чего хочу, а уж тем более чего хотят от меня. Когда проходил мимо валуна с подношениями гостьи, схватил маленький круглый предмет, похожий на камушек, и сунул в карман.

Солнце припекало, голова кружилась от мыслей, сердце бешено билось, чувство обиды выталкивало горечь в горло, меня замутило, и я опёрся об стену чужой глинки около входа, задёрнутого яркой тряпкой. Хотел попросить у хозяев воды, обычно в деревне никто не отказывал в подобной просьбе, но ткань отдёрнулась, оттуда высунулась рука и, схватив меня, затащила внутрь.

Темнота, тишина и прохлада заполучили меня в свою собственность, но не рвали на части, а обнимали и успокаивали. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел фигуру шептуна, сидящего у очага посередине глинки. Самый молодой из них, все считали его странным, но никто не сомневался в его умении плести и шептать видения. Не помню, участвовал он в закланье или нет. Жестом он указал мне на подстилку напротив. Я не решился отказать, да мне и не хотелось.

Он ударил кремнём и маленькие искры радостно прыгнули в очаг, рождая пламя. Огонь подсветил лицо шептуна и расплодил множество теней на стенах. Шептун сыпанул сухих трав в очаг, и комнату заволок ароматный щекочущий нос дым.

– Пей, – и протянул миску с вязкой и, судя по запаху, перебродившей настойкой.

Одним глотком я осушил предложенное и стал молча ждать. Вначале у шептуна двигались только губы, но постепенно я стал различать бормотание, скорее мотив, чем отдельные слова. Сердце билось ровно, дышать стало легче, мысли лились тихим ручейком, ни за что особенно не цепляясь. Шептун не стал говорить громче, но мне показалось, что его голос обрёл вес и тяжёлой водой заполнил всё вокруг. Сквозь гул и влажный воздух я стал разбирать эхо слов:

– Спрашивай… спрашивай… спрашивай…

– Зачем она пришла? Зачем мучит меня? – я не узнавал свой голос.

Шёпот изменился:

– Жизнь… жизнь… подарить новую жизнь…

Так же сказал отец, вспомнил я. Но было непонятно, что это значило. Отец уходил к предкам и мог бредить. Может, остальные шептуны правы, и жемчужная должна подарить новую жизнь ходунам и гиганту? Или я должен что-то сделать для себя? Новая жизнь мне? Я многое не понимал, но не переживал из-за этого. Отвлёкся и не сразу заметил, как шептун изменил тон бормотания, а я снова принялся вслушиваться:

– Страх… страх… твой страх…

Мысли текли вязко. Было спокойно. Мои движения, как и мысли, замедлились и плавно повторялись, как у танцоров медленного круга. Неску я потерял, хотя она никогда и не была моей. Адал мой друг, таким и останется. Много красивок на обмен лежало в глинке недалеко от гамака отца. Отец. Вот что меня страшит больше всего. Да.

– Потерять отца.

Когда я произнёс это вслух, вся неизбежность его ухода к предкам навалилась на меня тяжестью понимания. Я больше не мог это держать и лёг на спину. Медленно качался на волнах мыслей внутри головы. Надо мной мерцали звёзды идей и решений, но я не мог до них дотянуться, даже если бы и хотел. Раскинул руки и понял, что касаюсь кого-то тёплого и приятного. Повернул голову, это было жемчужная. Я взял её за руку, и мне стало хорошо. Она прошептала «Сатос нерекин». И я понял, что нашёл то, чего и не знал, но счастлив оттого, что получил это. Потом почувствовал прикосновение с другой стороны и также принял ладонь в ладонь, а когда взглянул, то увидел отца. Я был между ними верёвкой, что удерживает всё вместе, глиной, что скрепляет. На чёрном небе одна из звёзд-мыслей сорвалась и, искря хвостом, понеслась прямо в меня. Я чувствовал её жар и приближение. Жаждал этого. Слепящая яркость стала невыносима, а потом звезда врезалась в меня и взорвалась.

С криком я проснулся и вскочил. Родная глинка, мой гамак, мои вещи. Я не помнил, как оказался дома. И вообще, смутно помнил вчерашний вечер. Но одна мысль болезненно пульсировала в голове. Жемчужная может подарить новую жизнь. Новую жизнь отцу, решил я, как уже сделала в своё прошлое появление. Привезти его на Ики в середину деревни, умалять или заставить гостью вылечить отца, чтобы этого никто не заметил и не помешал, было невозможно. Значит, нужно выкрасть жемчужную, укрыть и затащить её сюда.

Всё время работы на гиганте я обдумывал похищение. Мыслями блуждал в вариантах, постоянно натыкаясь на недостатки, но не находил правильное решение. Не мог нормально сосредоточиться на работе и постоянно делал всё не так. Сложил кишки в корзину с вычищенной рыбой, выкинул наваристые головы, разделал несъедобную мелочь. Даже старший накричал на меня при всех, а потом подошёл в сторонке и тихо сказал:

– Золд, твой отец, уходит к предкам, а ты в мыслях рядом. Так иди к нему, там ты сейчас нужнее, – и протянул мне большой кусок сытной.

Эти слова поразили меня и ещё больше убедили – всё, что задумываю правильно. По пути домой заглянул к старухе Ами и взял веселуху из кислинки, отец её очень любит. В глинке я нарезал сытную и даже посыпал белым песком, что высыхает из большой воды, порубил сладких кабатов и размял оми, накидал побольше циновок, сел рядом с отцом и открыл веселуху.

– Расскажи мне о маме, – попросил я.

Мне хотелось послушать его спокойный рассказ и увидеть улыбку.

– Опять?

Отец наигранно удивился, взял кувшин и сделал небольшой глоток, потом пальцами зачерпнул оми, облизал и почавкал дёснами.

– Она была прекрасна, когда я впервые увидел её у большой воды. И также прекрасна, когда уходила, – отец сделал большой глоток веселухи, закашлялся, но кувшин не вернул.

– Она ушла к предкам сразу после моего рождения? – в который раз спросил я.

– Да, она ушла к… Ушла. И оставила мне тебя, – он ещё раз глотнул, взял кусочек сытной и медленно жевал. – Разве мы плохо жили вдвоём? Хорошее же было время?

– Лучшее.

Мы ещё долго болтали. Отец вспоминал, какой я был занозой и непоседой, часто вел себе не как все, как он со мной намучился. Но он смеялся, рассказывая, и мне казалось, что оживал. Становился таким, как раньше. Потом он уснул на полуслове с кувшином в руке. То ли веселуха его сморила, то ли усталость и болезнь дали о себе знать. А я так и остался сидеть с ним рядом. Молчал, и казалось, что печаль и беды уходят. Тишина стала лекарством, в котором не нужны слова. Смотрел, как он бормочет во сне, и грезил, что скоро он поправится и всё будет как прежде. Как в детстве.

На вечернее закланье я не пошёл. Поискал старую заношенную одежду, чтобы быть менее заметным, и испачкал в грязи плащ для жемчужной. Осмотрел отцовский хвататель, но понял, что в одиночку я не смогу отогнуть челюсти милостивой. Перебрал всю утварь, что была в глинке, и решил взять колотило и резец. Придётся отбивать острые зубы, чтобы сделать проход. Хорошо, что жемчужная маленькая и хрупкая, проход понадобится небольшой, если вылезать медленно и аккуратно.

Отец продолжал блуждать по снам в обнимку с кувшином, я поцеловал его в лоб. Не знаю, прощался я или просил удачи, но мне стало намного спокойнее. Дрожь в руках и в сердце ушла, и я тихо, но решительно покинул дом. Ики решил не брать. Даже с учётом того, что ходит он почти бесшумно, ходуна с пассажиром на спине увидеть намного легче, чем меня одного без огня, шмыгающего между глинками. Да и вопросы неизбежно возникнут, какая такая нужда понесла меня ночью на Ики.

Предки берегли меня. Я никого не встретил по дороге к жемчужной. Одинокий факел подсвечивал её маленькую фигуру. Она лежала посередине клетки, обхватив колени руками. А вместо кокона светлых волос на её голове торчали неровные клочки. У меня перехватило дыхание, а на глазах выступили слёзы. Как они могли так с ней поступить? Шептуны и дальше буду собирать с неё дары, пока не заберут всё без остатка.

Я встал на колени, протянул руку и слегка коснулся гостьи. Она вздрогнула, подняла голову, поглощая меня голубизной своих глаз, и улыбнулась. В те разы мне не удалось рассмотреть её близко. Меня не столько удивило, что она сохранила все зубы, сколько то, что жемчужная была немолода, как казалось раньше. Паутинки морщин слабо, но уже заметно расползлись по её лицу, худые щёки и продольные полосы на лбу и шее, и главное – это огромная мудрость во взгляде, которая появляется только спустя много прожитых сезонов дождей.

Она нежно погладила меня по руке и произнесла:

– Каихо, семе. Элторри ал зара атскатсера?

Внимательно всматривалась в меня, ожидая, намекая. Не зная, что ей ответить, я лишь кивнул и показал инструменты. Она прикоснулась к ним, посмотрела на меня с сочувствием и улыбнулась. Время пожимало, в любой момент могли появиться жители деревни, да и работа предстояла трудная и кропотливая. У милостивой зубы сидят плотно, торчат как ножи, и такие же острые. Я приставил резец и начал аккуратно постукивать, пытаясь выбить зуб из челюсти. В тишине ночи мне казалось, что эти удары разносятся по всей деревне и уходят далеко за гиганта в большую воду.

В то время, пока я мерно тюкал колотилом, жемчужная села на землю, скрестив ноги, и принялась тихо напевать. Вначале я взглянул на неё с раздражением, зачем добавлять шума, а потом осознал, что тихая песня в ночи вызовет меньше подозрений, чем равномерные удары. Когда отвалился первый зуб, я чуть не запрыгал от радости, а гостья беззвучно захлопала в ладоши. За второй я брался уже с большим рвением. На третьем я понял, что начал мычать мотив песни вместе с жемчужной и что мелодия мне кажется знакомой.

Когда я приставил резец к шестому зубу, гостья помотала головой и жестом показала, чтобы я отошёл от клетки.

– Эскеррик аско, семе, ник нэук эгино дут, – её нежный голос, казалось, гладил меня изнутри.

Жемчужная сделала насколько глубоких наклонов вперёд и в стороны, покрутила торсом, а потом подошла к получившейся небольшой дыре в клетке. Мне казалось, что пролезть через него не получится. Но она высунула ногу, потом руку, за ней вторую и, наклонив голову вперёд, начала аккуратно вытекать из клетки. Хоть её блестящая одежда была замазана кровью и грязью, сейчас, в свете факела, она напоминала юркую рыбку, что пытается спрятаться в камнях. Когда до полного освобождения оставалась совсем немного, услышал за спиной шаркающие шаги. Я обернулся, а жемчужная замерла.

– Так и знал, что ты придёшь сюда, малёк Золд, но не думал, что так быстро решишься. Хех, – старый шептун сипло захохотал, но в прищуренных глазах веселья не было. Шептун двигался медленно, смотря то на меня, то на гостью, как хищник на добычу. ­– Значит, твой отец нарушил слово воды-луны и всё рассказал? Или ты сам догадался, малёк Золд? Ты всегда был смышлёным. Хе.

– Что рассказал? О чём ты? – Я не понимал, что несёт старик, и поворачивался за ним, чтоб не упускать из виду. – Она вылечит отца, подарит ему новую жизнь, как сделала в прошлый раз!

– Глупый малёк Золд, никого она не вылечит. Твой отец уже больше с предками, чем с нами. – Шептун резво для своих лет подскочил к жемчужной, которая почти вылезла из клетки, и принялся запихивать её назад. – В этот раз всё будет по-другому! Рыжий малёк не помешает! Теперь всё будет правильно! Я не допущу ошибку, как в прошлый раз! Всё будет, как я сказал! Хех!

Гостья не хотела, да, похоже, и не могла пролезть обратно, а шептун пытался засунуть её в клетку. Из-за борьбы, жемчужная уже несколько раз порезалась об зубы милосердной. Я больше не мог это терпеть, подбежал к ним, схватил старика за плечо и развернул к себе.

– Отпусти её! Нас! – Я тряс шептуна, а в груди нарастала злость и отчаяние. – Отпусти! Она вылечит и всё будет как раньше! Будет!

Старик посмотрел на меня со злостью и оттолкнул.

– Сгинь, рыжий бесполезный выкормыш, с тобой я разберусь позже. Хе, – он повернулся к жемчужной, которая успела за время нашей перебранки выползти из клетки, и схватил её за окровавленную руку. – А ты куда собралась? Я выпотрошу тебя как желтобрюшку! Ты отдашь все дары! Хех! В этот раз всё будет по-моему!

Зубы скрипнули, когда я сжал челюсти от злости. Только этот немощный и безумный старик стоял между мной и здоровьем отца. Я продолжал сжимать в руках колотило, а пятнистая макушка шептуна с редкими волосками тряслась точно передо мной. Думал я недолго, отбросил сомнения, и со всей силой ударил колотилом старика по голове. Раздался хруст, старик вскрикнул и свалился мне под ноги.

Жемчужная удивлёнными глазами смотрела на меня. Понимая, что время теперь работает против нас, накинул на гостью плащ, скрывающий её блеск, схватил за руку и потащил в сторону родной глинки. Вначале она не сопротивлялась и послушно шла за мной, а потом как будто что-то вспомнила и потянула меня обратно, но возвращаться или отпускать её я был не намерен. Гостья ещё немного противилась, но потом, видимо, смирилась и послушно бежала рядом.

Когда мы вбежали в глинку, отец так и лежал в своём гамаке с приоткрытыми глазами и стекающей струйкой слюны в уголке рта.

– Лечи его! Лечи! – Я подталкивал жемчужную к гамаку, а она шагала медленно, как будто оттягивала неизбежное. – Пожалуйста, подари ему новую жизнь! Как ты сделала в прошлый раз! Прошу!

Гостья подошла к отцу и приложила руку к шее, послушала дыхание, оголила ему грудь, живот и осмотрела язвы на теле. Повернулась ко мне, синева глаз потемнела, как большая вода в бурю, она развела руками и сказала:

– Сентисен дут, семе, исен дут езер эгин. Хилтсен ари да, – и замерла.

– Лечи! Чего ты стоишь? Лечи! – я упал перед ней на колени. – Может, тебе что-то нужно? Воды? Живку? Нож? Вылечи его!

Я метался мыслями в поисках решения, а потом вспомнил. Хлопнул себя по карману и достал круглое гладкое подношение, что я стащил у клети жемчужной и протянул ей.

– Лечи!

Я понимал, что это была последняя надежда, но она была. Гостья удивлённо взяла свой блестящий камешек и отрицательно помотала головой.

– Сентисен дут, семе, баина мусика куткса бат бестерик эс да, есин да сендату.

Покрутила в руках, а потом вскинула голову, в её глаза мелькнул искра, и она чуть улыбнулась. Подошла поближе к отцу и принялась большим пальцем гладить блестящий камушек, на нём загорались и мелькали символы. Спустя несколько ударов сердца она удовлетворённо кивнула и надавила пальцем. Я подпрыгнул от неожиданности, ведь глинку наполнила музыка, как на праздниках, когда вся деревня пела и плясала, но только красиво, без шума и криков.

Подошёл поближе и внимательно вгляделся в удивительную штуковину. Жемчужная улыбалась, тихо подпевала и гладила отца по волосам. Веки у того моргнули, он открыл глаза и расплылся в улыбке.

– Каихо, маитеа, – прошептал отец.

– Каихо, маитеа, – ответила жемчужная и крепко обняла отца. Так обнимают старого друга, которого не видел много лет.

Я стоял завороженный, не зная, что делать, но мешать им я точно не собирался. Меня отвлёк шум и крики на улице. Пришёл в себя и только сейчас полностью осознал, что убил шептуна, да ещё и украл гостью. Нужно было узнать, что происходит. Выйдя из глинки, я окунулся в бурлящую толкотню. Старик Тариим сидел на плечах у своего сына и кричал о спасении и мести. Сосед Мокан раздавал всем факелы, а его жена Такия призывала всех собраться на площади. Деревня бурлила. Я схватил пробегающего мимо меня Сахлата и спросил:

– Что случилось?

– Они украли жемчужную и убили шептуна! – на одном дыхании прокричал тот и попытался вырваться.

– Кто они?

– Горные или песчаные! Неважно! Сейчас обыщем дома, может, они прячутся, а потом пойдём мстить! – и внимательно посмотрел на мене. – А ты чего стоишь? Ты что не с нами?

– С вами, конечно, с вами! – выкрикнул я. – Сейчас отца предупрежу и бегом на поиски.

Сахлат кивнул и скрылся в темноте. Нужно срочно увести жемчужную, но через перевал в горы не получится, туда все направятся, после обыска деревни. Тогда остаётся только бежать к большой воде и уходить по пляжу или забрать чужой плот и грести вдоль берега. Долго, тяжело, да и брать чужое нехорошо, – а потом рассмеялся своим мыслям, по сравнению с тем, что я уже совершил, увести плот было такой ерундой.

Когда я вернулся в глинку, жемчужная стояла у гамака, склонив голову. Я подошёл ближе и взглянул на отца. Он продолжал улыбаться, а вот взгляд обрёл мутную безжизненность, как у разделываемой рыбы. Хорошо, что его уход к предкам был счастливым. Почти поглаживая, я опустил ему веки, наклонился, поцеловал в лоб и прошептал:

– Прости меня. Прости. Ты был лучшим отцом, – в горле образовался комок боли, который я не мог ни проглотить, ни выплюнуть, да и не хотел. Она навсегда останется со мной.

Натянул на него тряпицу, укрывая с головой. Не помог одному, так помогу другой. Я повернулся к жемчужной и взял за руку.

– Нужно бежать, нас ищу.

Она грустно улыбнулась и кивнула. Грязный плащ вновь укрыл яркость гостьи, и мы нырнули за глинку в темноту ночи. Деревня кипела, пузыри криков и драк лопались на её поверхности. Я взглянул на Ики, в такой суматохе было проще скрыться на нём, чем пытаться уйти ногами. В один прыжок я оказался у ходуна на спине и протянул руку жемчужной, но она и не подумала принимать помощь, а сама спустя мгновение оказалась у меня за спиной. Поджала ноги, обхватила меня за талию и опустила голову. Она и так была маленькой, а теперь её можно принять за мешок у меня за спиной. Я скомандовал «эсеаноа», и мы с тихим шорохом понеслись сквозь бушующие и пенящиеся волны людей.

Минуя последнюю глинку, я услышал, как кто-то настойчиво выкрикивает моё имя, обернулся, но единственное, что успел разглядеть, это машущую руку, а потом мы начали спуск к большой воде. Шум деревни остался позади и звучал, как далекая стая птиц, галдящих в небе. Свежий солёный запах отрезвлял, и только сейчас я задумался, что же мне теперь делать дальше, как жить? Вернуться в деревню я не мог, пришлось бы отдать себя на закланье, да и не к кому мне было возвращаться. Отец ушёл, Адал с Неской, остальные сторонились, и я им нужен не был. А жемчужная, что делать с ней? Знал только, что она пришла из большой воды, но откуда, и как вернуть её обратно, я не представлял. Ики немного подскочил на песчаном бархане, и гостья сильнее вжалась в меня. Это объятие наполнило меня решимостью и уверенностью, что всё будет хорошо и я со всем справлюсь.

Спрыгнув на прохладный песок, я осмотрелся. Ики остановился у края гиганта, это единственное место, которое он знал у большой воды, до плотов придётся ещё пройтись по берегу. Я подошёл к ходуну и прижался лбом к его красной полоске. «Держись друг, ты старый большой паук. Ты видел всех моих предков. Ты справишься». Я верил, что его не тронут, а у меня получится вернуться и продлить ему жизнь. Его молчание было для меня и согласием, и укором, но я не мог остаться. Похлопал его по твёрдому боку и отвернулся.

Холодная луна подсвечивала большую воду, даря обманчивое чувство спокойствия. Большинством плотов владели семьи ныряльщиков, что добывали жемчужины, подводные ветки и редких ярких рыбок, из которых делали красивки, но если попросить хозяев поплавать вне времени улова, то никто не отказывал. Мальчишками мы часто уводили плоты без спроса, отчего уже к вечеру наши уши горели, а спины припекало от воспитательных работ родителей и шептунов, но чувство абсолютной свободы того стоило.

Вот и сейчас я отвязывал и толкал плот на воду, ради свободы и спасения, но они так и не приходили. Тяжесть дурных мыслей и предчувствий тянула меня на тёмное дно. Я уже почти дотащил плот до кромки воды, когда опять услышал своё имя, обернулся и задвинул жемчужную себе за спину. К нам подбегал Адал.

– Ты что творишь? ­– выкрикнул он, задыхаясь от бега. – Совсем ненормальный? Ещё не поздно. Давай вернём жемчужную. Ты встанешь на колени, и твоё закланье будет быстрым.

– Нет, – я ответил, не задумываясь. – Нет!

– Золд, я знаю, что твой отец ушёл к предкам, но это не повод всё рушить! – Адал тянул ко мне руки, и в его глазах я читал искреннее непонимание. – Тебя поглотила боль, но подумай об остальных. Без её закланья мы все погибнем! Разберём её на дары и гигант, и ходуны будут снова в порядке, как во времена наших предков. Подумай об остальных!

– Не помогут, – я говорил спокойно, и даже немного разочаровано. – Дары гостьи не вылечат гиганта и ходунов. Шептуны ошибаются.

– Конечно! Шептуны не ошибаются, а ты прав! – теперь его голос наполняла обида и злоба. – Опять строишь из себя самого умного. Как всегда, как в детве. За это тебя и не любят. Неска скоро приведёт всех сюда. Сдайся, и всё будет хорошо.

– Адал, друг, дай нам уплыть. Помоги, – я просил, почти умолял.

– Нет! Ради деревни, ради Нески, ради наших будущих детей, она, – он указал пальцем на жемчужную, – вернётся в деревню и отдаст свои дары! А ты мне не помешаешь!

Он сжал кулаки и, сверкая глазами, попёр на меня. Я двинулся навстречу. Первый же удар прилетел в челюсть и чуть не свалил меня. Земля и небо закружились. Я попытался ударить в ответ, но Адал легко увернулся и врезал под рёбра. Согнувшись, я пытался укрыться от летящих ударов и удивлённо смотрел на друга. Это в детстве мы дрались и были на равных. А сейчас он был зол, жесток и точен. И, главное, он был воином и не раз участвовал в стычках с горными и песчаными, а я в это время разделывал рыбу.

Ещё один удар. Небо накренилось и нависло надо мной, маня звёздами. Я лежал, стонал и пытался подняться. Адал сел сверху и продолжил наносить удары, проговаривая каждый раз:

– Ты не уйдёшь! Я спасу всех! Я!

Образ друга уже покрылся розовой пеленой, во рту было полно крови, и я проглотил выбитый зуб. Боль пульсировала и множилась, мне казалось, что ещё немного, и я встречусь с отцом и предками. Адал замер с занесённым кулаком. Он тоже понимал, что любой удар может стать последним, и думал, нанести его или нет. Потом сплюнул в песок и решился. Я зажмурился, не хотел, чтобы последним увиденным было объятое яростью лицо друга.

Вместо удара Адал навалился на меня всей тяжестью своего тела. Я аккуратно сдвинул его и медленно принялся выбираться. Голова продолжала кружиться, как и небо с пляжем, болело всё, поэтому я не сразу разобрал, кто стоит передо мной. Неска, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, сжимала в руках гребец от плота и со злобой сверкала глазами.

– Уплывайте! Быстро! – она рыкнула так, что я пошатнулся. ­– Я всем скажу, что это она его ударила. Плывите!

Она кинула в меня гребец и опустилась на колени к Адалу, проверять его состояние. Я не стал дожидаться, чем закончится семейная драма, и дотащил плот до воды. Жемчужная запрыгнула быстро и уверенно взяла один из гребцов. Мне думалось, что всё теперь точно получится. Я посмотрел на гостью и улыбнулся как мог. Она нежно погладила меня по щеке, а потом указала немного в сторону от берега.

– Хор арраун един бехар дугу! Онтзи бат даго хор! ­

Она так радостно и уверенно указывала направление, что я решил довериться. Грести было недалеко, но большая вода сопротивлялась. Она отталкивала и отталкивала волнами от цели. Но нас с жемчужной было уже не остановить. Сейчас-то и пришло то упоительное чувство свободы. Мы работали гребцами, удаляясь от берега, а за спинами набирали мощь шум и гнев толпы, что сбежалась из деревни.

От упоительной гребли меня отвлекло лёгкое пожатие плеча. Я поднял глаза, рядом стояла жемчужная и указывала пальцем на воду. Я вначале не понял. Ну большая вода как большая вода. Старшие говорили, что сколько ни плыви, она будет везде и никогда не закончится. Но потом я взглянул получше и в свете луны увидел, что неглубоко под волнами, в два моих роста, замер кто-то большой и неподвижный, похожий на валун. Гостья была так рада его увидеть, что затараторила очень быстро, но потом успокоилась, начала проговаривать громко и чётко, поясняя жестами.

– Арнаса харту ета мургилду бехар дугу. – Она надула щёки и зажала нос, а потом стала извиваться всем телом и указывать сложенными ладошками вперёд. – Ез изан белдуррик. – Жемчужная сжалась, выставила вперёд ладони, распахнула глаза и рот. – Геро, онтсира иго ета хемендик хедан егинго дугу. – Она опустилась, а потом прыгнула вверх, расправляя руки, и радостно посмотрела на меня.

Понял я далеко не всё, но из того, что понял, непонятно было, правильно ли я это понял. Я окончательно запутался, но первый шаг был ясен, мы ныряем и плывём к этому чему-то, а дальше будем разбираться. Хорошо, что он был недалеко, всплыть всегда можно будет.

Она прыгнула первая, я за ней. Плыла она смешно и неуклюже. Боролась, а не использовала воду. Как будто находиться под водой для неё было непривычно. Я дважды крутанулся вокруг гостьи, смотря на её натуженное и сосредоточенное лицо. Жемчужная подплыла к большому камню, что не тонул, и принялась гладить его пальцами. Будучи рядом, я заметил, что на камне мелькают маленькие синие чёрточки.

Валун неожиданно распахнул свою пасть. Времени на раздумья не было, я схватил жемчужную и потянул её на поверхность, но у меня ничего не получалось. Когда я в панике обернулся, то увидел, что гостья, держась за край рта этого камня, налепила что-то себе на лицо, и начала разматывать ужасный язык. Я оттолкнул её руку и попытался всплыть, но каменный язык уже плотно обвил мою ногу и подбирался к паху. Закричал от ужаса, открыл рот и в меня хлынула вода. Я понимал, что захлёбываюсь, тону, но последней мыслью было, что после убийства шептуна, воровства жемчужной, ухода отца, драки с другом, наверное, я заслужил стать кормом для камня…

Вода спазмами и болью выливалась из меня. Казалось, это никогда не закончится, но как только поток воды прекратился, меня стал сотрясать кашель. Я не понимал, что со мной происходит и где я нахожусь. Всё вокруг сияло, было гладким, молочным, ровным. Я с предками? Где отец? Почему мне так плохо, ведь шептуны говорили, что с предками мы получим покой? Что вообще происходит?

Опираться на локти уже не было сил, и я завалился на спину. Чьи-то сильные, но ласковые руки повернули меня набок, и я услышал:

– Бискарреан итоко зара. Етсан хор.

Шаги я не слышал, скорее лёгкий шорох и движение воздуха, а потом перед моим мутным взором появилась жемчужная. Она улыбалась и тянула ко мне блестящую штуку, похожую я удилку. Я отшатнулся. Гостья была опасна, а её вещицы ещё больше. То музыку играют, то жрут тебя под водой. Я отползал и извивался, как скользун после дождя, но упёрся в стенку. Гостья надавила мне коленом на грудь, а потом быстро надела мне блестящую удилку на ухо и вставила внутрь.

– Ораин улерт…нимать меня, – произнесла она и отошла к прозрачной ровной голубой воде, что висела прямо в воздухе. – Прометей вызывает Олимп.

– Олимп внемлет! – прозвучал грохочущий голос, но моментально изменился на заботливый и переживающий. – Прометей, ой, Эльпида, что с тобой? Твои волосы! Что происходит? Кто там за тобой валяется?

– Сегодня я закрыла проект «Синергия» и перешла к новому этапу, – жемчужная привычным жестом заправила отрезанные шептунами волосы за ухо. – Забирай нас отсюда. И поскорее.

– Как закрыт? Ещё же лет двадцать до окончания? А как же Объединённый Орбитальный Совет? Он не одобрит, отзовет поддержку и дотации? Столько времени и усилий? – голос девушки, чьё изображение появилось на плоской воде, дрожал и срывался.

– Я его продвинула и добилась поддержки! Я спустилась на планету в ядерную осень! Я сошлась с аборигенами и родила его! ­– Гостья уверенно ткнула в меня пальцем. – Меня чуть не убили и не разрезали на части! И его тоже! Так что я заканчиваю «Синергию» и открываю новый проект «Пандора». С советом я разберусь. Точно разберусь. Ты вообще собираешься нас отсюда вытаскивать?

То, где мы находились, пришло в движение. Меня прижало к полу. А потом жемчужная развернулась ко мне и заговорщически подмигнула.

– Ну что, малёк Золд, готов к новой жизни?