Микотека

В бараке стояла невыносимая духота, и оттого сидельцам было гадко и неспокойно. Папиросный дым струйками поднимался к засиженному мухами потолку. Тусклая лампочка, забранная решеткой, едва теплилась в сизом мареве.

Расконвоированные зэки, скинув рубашки, отсвечивали бритыми затылками, сверкали потными спинами. Они перетащили стол под решётку вентиляции и теперь самозабвенно резались в домино. Играли на интерес: стучали костяшками от души, бились с азартом.

Жека набрал в семисотку мутноватой воды и опустил туда самопальный кипятильник. Подождал, пока закипит, щедро сыпанул из пачки с мамонтом и накрыл банку несвежим махровым полотенцем. Санёк вернулся с разведки как раз вовремя. Распечатали нычку — пару карамелек со сливовой начинкой. Выпили по глотку густого чёрного варева; в пустых желудках предательски заурчало. Санёк молчал, массируя папиросу и искоса поглядывая в сторону блатных.

— Ну, чё надыбал? — не выдержал Жека.

Санёк сдвинул брови к переносице.

— Тухляк. Перекрыли. У лифтов ОЗы, на лестницах кордоны. Чую, мерин опять в цехах бузит. Ещё б не бузить, всех по блокам распихали, даже бабский дом, и тот закрыт.

Санёк хлопнул в ладоши, имитируя сработавший капкан.

— А жральня? — спросил Жека, самонадеянно отхлебнув из семисотки и тут же скривившись от чифирной горечи.

— Всё. Сечку хавать будем.

— Ля… мы так с голоду пухнуть начнём.

Жека закатил глаза к потолку и вдруг замер, словно решал в уме сложную математическую задачу. Прошла пара минут, прежде чем он снова заговорил.

— Слыш, пока отрядный у начлага трётся, самое время слинять к аварийке. Масть пойдёт — мокруха подвернётся. Ну?

Санёк согласно кивнул.

Незаметно выбравшись из барака, зэки углубились в хитросплетения коридоров. Лампы основного освещения приказали долго жить. Всполохи тревожных маячков едва разгоняли полумрак, заливая лагерный этаж красноватым горячечным светом. В хозблоке не было ни души. Двери, ведущие к аварийкам, были заперты. Систему замков обновили несколько лет назад, чтобы снизить процент побегов. Однако ушлые сидельцы быстро разобрались с кодами и механизмами и наладили бартер. Барыги с верхних этажей таскали расконвоированным батарейки и сигареты, меняли продукты агропрома на самодельные шахматы и чётки. Начальство смотрело на это сквозь пальцы, пока не пришла беда.

Однажды город проснулся под вой предупредительных сирен. За ним последовали взрывы: как будто Земля стремилась исторгнуть застоявшийся гной из-под воспалённой кожи. Вода в кранах стала чёрной, затем — рыжей, а потом и вовсе перестала идти. Колесо привычной жизни замерло. Горожане забились в углы, вжались в стены, заживо похоронили себя под куполом — стеклянным шаром, создававшим жалкую иллюзию свободы.

Те, кто не желал провести остаток жизни в заточении, покинули города — этот и ему подобные. Куда бы ни направились смельчаки, на юг или на север, в низины или в горы, вольные знали одно: они шли умирать. Не было больше ни культур на полях, ни скота в сараях, ни дичи в лесах, ни рыбы в реках.

А осёдлые закрывались в своих кабинетах, прикрываясь важностью для партии, убеждая себя в мнимой безопасности, как будто эти ржавые двери по-настоящему могли хоть кого-нибудь удержать.

Местные работяги запретили себе думать. Научились потеть в теплицах и стоять у станков, переоборудовали лаборатории и заручились поддержкой охраны. Приспособились жить в ЗЗС — Закрытом Заводском Союзе. Впрочем, у заключенных и так не было выбора…

Женька остановился перед железными створками, достал из кармана отмычку, сунул в замочную скважину. Пару минут сосредоточенно пыхтел, орудуя инструментом, — от усердия на лбу выступили мелкие капельки пота. Наконец раздался щелчок, и замок открылся. Взявшись за круглую ручку обеими руками, Женька повернул раз, потом другой. Дверь нехотя отворилась, и в хозблок ворвался поток горячего воздуха. С лестничной клетки ощутимо потянуло гнилью.

— Двигаем этажом ниже, там дыра в полу. Лягвы так и лезут, — подогрел интерес Саня. Мелкие лягушки, наскоро выпотрошенные и насаженные на длинные спички, слыли деликатесом, но попробовать всё никак не доводилось.

Женька молча кивнул и вытащил из-за пазухи припасённое оружие — мощную рогатку со жгутом из заводской аптечки. Из такой не то что жабу, ОЗа можно укокошить. Женька заложил шар из подшипника в кожеток и встал на изготовку. Осмотревшись, он начал осторожно спускаться по лестнице. За ним крался Саня: товарищ тоже приготовил рогатку, предвкушая хорошую охоту.

Первую лягушку заметили на площадке между лестничными пролётами. Цель была среднего размера, но с богатым приданым: коричневые плоды бородавок важно возвышались над пёстрой бугристой кожей.

Женька застыл, выравнивая дыхание. Плавно натянул тетиву до предела и разжал пальцы. Стальной шар угодил точно в цель: лягушка низко квакнула и опрокинулась на спину.

— Одна есть! — Санины глаза засветились радостью. Он вскинул вверх победно сжатый кулак.

Женька придирчиво осмотрел добычу и отправил тушку в рюкзак.

— В бараке разделаем. Спускаемся.

Напарники преодолели два лестничных пролёта и застыли в недоумении. Дверь в заводской блок была слегка приоткрыта. Из цехов шёл навязчивый сладковатый запах.

Тошнота накатила внезапно. Женька едва не поперхнулся желудочным соком.

— Что за херня?

Саня уткнулся носом в рукав рубахи, стараясь дышать ртом.

— Мура какая-то. Может, мерин на пашне сдох. Валим, пока на нас не повесили!

Саня сделал пару шагов вверх по лестнице. Женька нахмурился.

— Не мечи икру. Раз масть пошла, давай глянем. Если что, мухой назад.

Женька потянул дверь на себя и оказался в коридоре.

Входная дверь располагалась между курилкой и душевыми, дальше виднелись проходы в раздевалки. Маячки аварийного освещения ритмично мигали над головой. Свет отражался от стен, выложенных бледно-зелёным кафелем.

Саня замер на пороге в нерешительности, но, совладав со страхом, шагнул вслед за товарищем.

— Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, — одна за другой вспыхнули под потолком красные лампы.

— Шлёп, шлёп, шлёп, шлёп, — передразнили их чьи-то шаги.

Саня и Женька смотрели вперёд, на ясный жесткий свет и изломанную фигуру в конце коридора. Нескладный силуэт двигался им навстречу.

Женька разглядел синий форменный комбинезон, и ему стало спокойнее. Может, запоздалый работяга соскучился по курилке. Однако, приглядевшись, он уловил в его движениях что-то предательски неправильное. За спиной сдавленно ойкнул Саня.

— Это же Михалыч! Из третьего отряда!

Рабочий неотвратимо приближался. Сероватое лицо оплывало, словно свечной огарок. Глаза, наполовину выползшие из орбит, незряче растекались в разные стороны. Язык лиловым червём свешивался изо рта. Форма была порвана в нескольких местах, и из прорех кокетливо выглядывали нежно-салатовые отростки. Другие же, толстые и длинные, больше похожие на корабельные канаты, туго оплетали разлагающееся тело Михалыча. Рабочий упорно переставлял ноги, словно в механическом движении вперёд состояла вся его цель.

Женька отступил на шаг, не в силах отвести взгляд. Он тоже узнал работягу.

Михалыч слепо шарил руками, хватаясь за воздух. Из его горла вырывался натужный хрип, принося с собой мух и зловоние мертвечины. Рабочий остановился в десятке шагов от друзей и обхватил голову руками. Раздался влажный хруст. Михалыч завыл, выгнувшись в мучительном спазме. На его голове распускался бело-лиловый цветок — что-то блестящее, влажное и липкое прорывалось наружу. Бутон то мерно раскачивался, то возбужденно пульсировал, пока наконец не лопнул, исторгнув облако мелкой жёлтой пыльцы.

Женька закашлялся, но не дал рвотному позыву себя победить. Рядом чихал и отплёвывался Саня — ровно до того момента, пока рабочий не перестал хрипеть.

Нелепо скособоченная фигура замерла посреди коридора: Михалыч почуял гостей.

— Да чтоб тебя черти драли! — выругался Саня. — Ходу, пока целы!

Товарищи выбрались на лестницу, осторожно прикрыв за собой дверь. В глотках нестерпимо першило.

***

Кононов с интересом рассматривал шикарную обстановку министерского ресторана. Стены обеденного зала были обшиты панелями из тёмного дерева. Кадки с живыми фикусами рядами выстроились вдоль центрального входа. Завершал композицию изящный фонтан с мраморными русалками. Каменные баборыбы похотливо глазели на посетителей бельмами холодных глаз.

Между столов сновали молоденькие официантки в аккуратных передничках. На белоснежной скатерти, поблескивая дорогими этикетками, стояли запотевшие бутылки. Жирный сыр и копченая колбаса в ожидании теснились на тарелках; овощи и зелень призывно благоухали.

Кононов пристально вглядывался в холёное лицо Морозова. Безукоризненная стрижка выгодно подчёркивала благородный греческий профиль. Тёмно-синий костюм был идеально отглажен, галстук подобран точно в тон. Такие морозовы считают человеческие жизни легко, как мелкие монеты, а судьбы вычитают без калькулятора.

Кононов ощутил себя плебеем, случайно попавшим во дворец римского патриция.

— Лёнь, когда ты из командировки вернулся? — Морозов не выдержал и первым нарушил молчание.

— Два дня как прибыли.

— Тяжело было?

— Плохо! Очень плохо!

— Читал отчёты. Три этажа пришлось обработать.

Обработать. Вот она, тщетная попытка возродить советскую власть в условиях вынужденной изоляции.

Газовая стерилизация — вот что ждёт оказавшихся не в то время не в том месте. «Стопбиохим» во всей красе. Начальство посылает ОЗов — отряды зачистки. Если этого будет недостаточно, вызовут огнетворцев. Команды формируют из бывших пожарных — какая ирония!

Кононов тяжело вздохнул, уставившись на свои большие некрасивые руки.

— Мы не могли их спасти, — начал он, оправдываясь, — сначала всё шло штатно. Прибыли на место, выявили возбудителя. Локализовали район вспышки, оцепили по протоколу. Провели дезинфекцию, выработали алгоритм лечения и изоляции, но… Я не припомню такого длинного цикла. Началась изнуряющая жара. Мы заживо варились в запертых изоляторах. За это время бактерия приобрела новые свойства: вирулентность взлетела до невиданных высот, установилась резистентность к широкому спектру антибиотиков. Я потерял четырёх великолепных специалистов, потому что медлил — не хотел идти на крайние меры. Теперь мне придётся жить с этим.

Морозов разлил водку по рюмкам. Выпили, не чокаясь. Кононов захрустел бочковым огурчиком, испытующе глядя на собеседника. Тот нарочно уткнулся в тарелку с разносолами.

— Знаю, о чём ты хочешь поговорить. Полина тебе звонила? Не спеши меня винить. Я ни на секунду не забываю, что Алёна твоя дочь. Знаю, как ты к ней относишься. Но тебя не было слишком долго. Герой! Работаешь на благо страны, на благо партии. В экстремальных условиях. Поэтому ты не смог сохранить семью, воспитать дочь. Не виню. Командировки, эпидемии, чужие жизни и смерти. Невыносимо. Поэтому Полина и ушла ко мне.

Морозов закурил, выпустил струю табачного дыма в потолок.

Где-то глубоко внутри Кононова захлопнулся стальной капкан зависти.

— Тебе не кажется, что отправлять чужого ребёнка в интернат — это перебор?

— Алёна уже не ребёнок! Ей семнадцать, и она расклеивала антиправительственные плакаты. Считаешь это мелким проступком? Я курирую «Стопбиохим» по партийной линии, а падчерица пакостит. Нет уж, она должна отвечать за свои действия!

Морозов хлопнул рукой по крышке стола. Кононов с ненавистью поглядел на бывшего друга. Как же сильно изменила Морозова партийная стезя!

— Как Полина?

— Переживает.

Жёсткое лицо Морозова на мгновение смягчилось.

— Да не нервничай так. Посидит Алёнка пару месяцев в интернате, глядишь, и дурь молодая выйдет. Перевод оформим, в центр вернём. Будет ей урок. Всё, Лёня! Закроем эту тему. Давай лучше водочки выпьем, универ вспомним.

Кононов вернулся в холостяцкую квартиру уже за полночь. Он принял душ, привычно растянулся на диване, но сон не пришёл, отправив вместо себя лица погибших Лёниных товарищей.

Сердце невольно сжалось, сжался и сам Кононов, делаясь маленьким, пустым и ничтожным. Ни слезинки, а жаль. Только длинным ночам было по силам выдавить из него влагу. И первое время Лёня действительно плакал до бесчувствия. Но не теперь.

Около трёх зазвонил телефон. Кононов застонал и нехотя снял трубку.

— Лёня, не спишь? — на том конце провода раздался встревоженный голос Сан Саныча.

— Конечно, не сплю, тебя жду, — вызверился на заместителя Лёня.

— Что стряслось?

— В новом блоке вспышка.

— Что известно?

— Ноги растут из завода. С зэками, помнишь? Мне только что сообщили.

— Подробности?

— На месте разберёмся. Выдвигаемся рано утром, согласно приказу.

— Хорошо, к семи буду в лаборатории. Саныч, подготовь оборудование, собери людей. За-ра-не-е!

Лёня повесил трубку и долго лежал в темноте, слушая мерный перестук настенных часов. Их голоса наполняли Кононова страхом. Тик-так, тик-так, тик-так. Боль вгрызалась в сознание. Напрасно Лёня пытался успокоить её, воскрешая прежние образы: тихие семейные вечера за лото, совместные прогулки в парке. Не помогло.

Опасность снова рядом. Совсем как в тот день, когда к нему домой пришли учёные. Они наградили мир новыми болезнями, а болезни — новыми именами. Сколько ещё не названных вирусов и бактерий дремлет в канализационных коллекторах, в полузатопленных подвалах и вентиляционных шахтах? Скоро инфекции возьмут город в кольцо, вонзят ядовитые зубы в беззащитную плоть его жителей, заполнят высотки и переходы своим гнилостным дыханием.

А где-то там его родная Алёнка. В горле застрял комок, а в животе завязался узел. Возможно, она в опасности. Кононов тряхнул головой, прогоняя навязчивые образы. Надо собраться, взять себя в руки! Нельзя, чтобы мысли о дочери отвлекали от главного. Необходимо спасти людей, как можно больше жизней. Выиграть у смерти хотя бы один раунд. Что бы ни встретилось ему завтра…

***

В комнате лагерного парткома было не протолкнуться. Портреты старых вождей подслеповато щурились с потускневших плакатов. Раритетный бюст Ильича покоился на постаменте под сенью красного флага.

Кононов расхаживал по залатанному линолеуму. Сан Саныч и ещё два эпидемиолога заняли места за столом секретаря. Начлаг Иванов сидел напротив, ежесекундно теребя длинные седые усы. Его изрытое оспинами красное лицо выражало крайнюю степень тревоги. Острый нос непроизвольно подёргивался. Казалось, что Иванов постоянно принюхивается.

Рядом застыла женщина лет сорока. В правой руке она зажала огромный носовой платок с вышивкой. Директор интерната Берёзкина прятала круглые рыбьи глаза под толстыми стёклами очков и предпочитала не вмешиваться в серьёзные мужские разговоры без острой необходимости.

Из-за начальственных спин выглядывали старосты бараков. Особняком сидели двое ОЗов — без формы, но в одинаковых чёрных кожанках — и старший огнетворец.

— Товарищи, давайте сразу к делу!

Кононов окинул собравшихся взглядом.

— Нужен полный отчёт о ЧП на заводе. Да, письменно, а пока введите меня в курс дела.

Первым поднялся Иванов.

— Семь дней назад работники почувствовали недомогание. У многих появилась сыпь, начались одышка и сильный кашель. Старший смены связался со мной по телефону. Было принято решение изолировать цеха. Сухпая в заводском распределителе дней на десять. Плюс два фельдшера в штате, так что поначалу мы особо не беспокоились… А в итоге пришлось вызывать бригаду ОЗов и отряд огнетворцев.

Кононов покачал головой.

— Почему сразу не обратились в эпидемиологическую службу?

Начлаг беспомощно развёл руками.

— Распоряжение свыше.

Кононов мысленно выругался.

— Есть связь с заводом?

–— Прервалась на третий день, — послышалось сзади.

— И девочки мои там остались! — неожиданно вклинилась в разговор Берёзкина. — В швейных цехах. Как же так?

Она уткнулась лбом в свой крупный кулак, и носовой платок мелко затрепетал.

Над Кононовым будто захлопнулась тяжелая крышка. Неужели Алёнка замурована вместе со всеми, и её медленно убивает какая-нибудь зараза? Чувство вины, которое пожирало Лёню изнутри, было страшнее любой инфекции. Ему понадобилось несколько долгих секунд, чтобы совладать с собой.

— Товарищи, будем исходить из простого предположения: все, кто был на заводе, к этому моменту мертвы.

В комнате повисла гробовая тишина, только где-то под потолком жужжала и билась одинокая муха.

— Нам нужно думать о живых. Полный карантин рабочих бараков и интерната. Мои люди дважды в день будут обходить помещения, измерять жильцам температуру, осматривать кожные покровы. До конца карантина никто из блока не выходит. Этажом выше будет оцепление. Приказ один — стрелять на поражение. Это касается всех.

Собравшиеся смотрели на Кононова с нескрываемым ужасом.

— Мне нужен план всех помещений завода и прилегающей территории. Товарищ Иванов!?

— Конечно, конечно, организуем.

— Выдвигаемся завтра. Необходимо взять пробы, провести тесты биоматериала и разработать стратегию. Собрание окончено, товарищи! Берёзкина, задержитесь на пять минут.

Директриса сморщилась, как увядающий цветок, но осталась сидеть на месте. От неё Лёня узнал, что в злосчастную смену Алёна не вышла. Значит, она находится в стенах интерната — в относительной, но всё же безопасности.

Иванов не соврал. Он вернулся в импровизированный оперштаб ровно через час. Принёс кипу бумаг и банку самогона в засаленной матерчатой сумке.

Кононов прикрыл дверь, налил и быстро опрокинул первую рюмку. То, что ныло жильной струной в груди, наконец натянулось и лопнуло.

Кононов кликнул Сан Саныча. Разлили мутную жидкость по рюмкам, выпили. Закурили по папироске и склонились над планом заводских цехов.

— Так… здесь большой зал, — начал Иванов. — Дальше — квартиры вольнонаёмных.

— У вас там ещё и вольники? Сколько?

Кононов принялся чертить аккуратные квадратики на бумаге, пытаясь прикинуть количество отрезанных от жизни людей.

— Семей десять. Вряд ли больше.

Иванов многозначительно почесал кончик носа. Огрызок карандаша в его руке заскользил дальше.

— Вот тут цеха металлообработки, напротив — швейное производство и медпункт.

— А в этом помещении что? — Кононов указал на огромный прямоугольник, заштрихованный лёгким пунктиром. По размеру он превосходил заводские постройки и начинался сразу за стенами предприятия.

— Это уже не наша территория. Там товарищи из «Стопбиохима» опыты проводили. Год назад бросили и законсервировали объект.

Кононов присвистнул.

— Вот откуда ветер дует! Эти такого дерьма могли нахимичить, что нам век не раскидать! Ладно, завтра спустимся и посмотрим.

***

Утром явился опухший начлаг, благоухающий перегаром, и по-бабьи всплеснул руками.

— Беда у нас, Леонид Емельянович! Во втором отряде двое заболели, совсем молодые пацаны. Признались, что ходили на аварийную лестницу и случайно в заводские цеха забрели. Кашель и кровавая рвота. А ещё — бред! Несут чушь про Михалыча из третьего отряда и какие-то щупальца, изображают коробочки с пыльцой…

Выслушав начлага, Кононов приказал изолировать заключенных в медсанчасти, подробно опросить и взять анализы. Ситуация начала выходить из-под контроля.

А если предположить, что это не бред? Какая инфекция может привести к подобным изменениям? Неясные догадки бродили в голове, острыми коготками цепляясь за краешки сознания. Вдруг Кононова осенило: в одной из командировок он видел нечто подобное. Черный муравей-древоточец двигался по странной траектории, будто кто-то задал ему маршрут. Необычное насекомое заинтересовало эпидемиолога, и он решил выяснить природу его движений. Оказалось, «доспехом» управлял гриб, выделяя метаболиты в организм носителя. Внедряясь в ткани и прорастая сквозь волокна муравьиной плоти, паразит спокойно развивается и путешествует на личном зомби, пока не решит выйти через головной отдел и распространить споры.

Но ведь такие грибы не опасны для человека и приживаются только на насекомых. Или не только? Твою ж мать!

Мысли неслись наперегонки, а Кононов уже накручивал диск старого телефона, по памяти набирая номер Морозова.

Трубку взяла секретарша.

— Как вас представить?

— Леонид Ефимович Кононов, старший эпидемиолог, руководитель биоразведки.

— Минуточку, Михаил Сергеевич сейчас подойдёт к аппарату.

Послышалась мелодичная трель, и через секунду раздался уверенный голос Морозова:

— Лёня, у тебя что-то срочное?

— Срочнее не бывает. Полигон за новыми блоками — объект «Стопбиохима»?

— Был, — вяло протянул Морозов, будто слова шли с трудом, — его год назад вывели из эксплуатации. А что?

— Вспоминай, над какими проектами работало предприятие.

Морозов замолчал, в трубке послышался неприятный треск.

— Точно не помню. Пищевые концентраты на основе грибов. Вроде ещё гормоны роста на живности тестировали. Потом урезали финансирование, и испытания свернули. Объект должны были обработать и залить бетоном.

В голове Кононова только что сложился пазл.

— Миша, ваша контора жёстко обосралась! Рядом с полигоном целый завод вымер, а вы и не в курсе? У вас под носом грибные зомби ходят!

Морозов издал нервный смешок.

— Ты что, уже накатил с утра? Такие шутки шутишь.

— Какие на хрен шутки, Миша?

Кононов начал закипать.

— У меня больше сотни трупов и целый этаж в карантине!

Воцарилось неловкое молчание. Слышно было, как Морозов тяжело дышит в трубку. Наконец он медленно произнёс:

— Хорошо, я пришлю специалистов. Мицелий, гормоны роста, биоконцентраты… Сам на рожон не лезь. И ещё: не писал бы ты пока отчётов наверх. Потом сядем, обмозгуем. По головке за такое не погладят — большие люди могут кресел лишиться.

— Баш на баш. Я молчу, ты организуешь эвакуацию Алёнки. Увезёшь куда-нибудь подальше от карантина.

— Она тоже там? Клянусь, я не знал…

— Теперь знаешь. Разгребай давай!

Кононов отключился, не прощаясь. Несколько минут он смотрел в стену, тяжело дыша и сжимая кулаки в бессильной ярости. Получается, он ничем не лучше Миши. А как же люди? Нет, теперь он не может думать ни о ком, кроме дочери! В условиях изоляции разум засыхает, крошится, как остатки позавчерашней булки. А сердце черствеет. Особенно если рядом нет никого, чтобы его смягчить.

Морозов долго мерил кабинет шагами, потом резко подскочил к лакированному столу и сорвал трубку красного правительственного телефона. Повертев её в руках, хотел положить, но всё же решился и набрал номер…

***

Идти с Кононовым на завод вызвались Сан Саныч, двое огнетворцев и двое «волшебников страны ОЗ», как их глумливо называли в отделе. До машинного зала добрались без происшествий. Шесть теней в пакетах химзащиты двигались почти бесшумно, несмотря на рюкзаки. Уродливые костюмы скрыли их истинные намерения, и теперь члены группы нервно покачивали дулами автоматов из стороны в сторону.

Кононов приказал вести наблюдение с места. Знаком показал Санычу, что дальше идёт один, и медленно двинулся навстречу безмолвной тьме.

Под бетонными сводами заводских цехов повисли глухие коконы тишины. На секунду Кононову стало жутко. Он представил, как что-то тяжёлое и бесформенное ворочается внизу, живёт своей противоестественной жизнью, пристально наблюдает за ним сквозь волглые трещины земли, и поёжился.

Кононов снял автомат с предохранителя, поудобнее перехватил приклад и двинулся вдоль однотипных дверей. Он вспомнил: где-то здесь должны быть квартиры вольнонаёмных рабочих.

Увидев приоткрытую дверь, он заглянул внутрь. Квартира была заброшена. С потолка капало. На полу собралась лужа; она маслянисто поблескивала в непривычном глазу полумраке.

Кононов толкнул внутреннюю дверь, вошёл в комнату и остолбенел. За обеденным столом уютно расположилась семья мертвецов. Мужчина и женщина сидели напротив, а у дальней стены примостились дети, трое мальчишек с зеленоватой кожей и бессмысленными оловянными глазами. Тела домочадцев были заботливо оплетены тонкими мерцающими лианами, уходящими к потолку, словно нити незримого кукловода. Время от времени трупы ритмично подергивались, и создавалось впечатление, будто они вот-вот пустятся в пляс.

— Микотека, — горько усмехнулся Кононов про себя. Теперь Лёне стало ясно: «Стопбиохим» ничего не обрабатывал и не опечатывал. Львиная доля бюджета осела в карманах высокопоставленных мразей, а объект просто закрыли на замок.

Жалость одолела Кононова, как инфекция одолевает ослабленный организм. Он аккуратно взял образец тканей и тихонько вышел, притворив за собой дверь.

Когда пришло подкрепление, хозяева перестали дёргаться. Они сидели за столом как люди, но сами уже мягкие и сизые, начисто лишённые воли, жизни и воли к жизни. Щупальца легли на скатерть переваренными макаронами. При виде огнетворцев отец семейства запрокинул голову и громко затрубил. Вы слышали, как кричит животное, охваченное отчаянием?

Первый огненный залп снова привёл мертвецов в движение. Один из сыновей начал быстро раскачиваться, заставляя стул стучать и подпрыгивать, а гниющую плоть лица — сливаться со столешницей. Синтетика съехала набок, и с каждым ударом дерево всё глубже погружалось в зловонную мякоть, щедро потчуя её щепками.

Ещё один юный мертвец принялся старательно пережёвывать тарелку. Трупные брыли, изрезанные острыми осколками, повисли грязными лохмотьями; по остаткам физиономии заструилась бурая жижа.

И тогда пламя, будто встревоженный красный зверь, снова взметнулось вверх. Жадные оранжевые языки, разделяемые серыми полосками дыма, принялись лизать ещё усерднее. Огонь яростно шипел и глотал предложенное угощение. Последнее, что довелось услышать огнетворцам, — это громкое и переливистое клокотанье, вырывавшееся из глотки матери.

***

Постояв пару минут в нерешительности, Кононов двинулся в сторону металлообрабатывающего цеха. Хотелось плюнуть на всё и бежать без оглядки, чего Лёня никак не мог себе позволить.

Вдоль стены шёл пыльный извилистый след, похожий на отпечаток гусеничного трака. Что-то тяжелое и длинное недавно проползло здесь и скрылось, проделав здоровенную дыру в полу. Пролом с рваной паутиной арматуры выглядел порталом в ад. Кононов ощутил опасность физически: вдоль позвоночника побежали крупные мурашки, волосы на предплечьях встали дыбом. Вдруг вспомнились слова Морозова о гормонах роста и биоконцентратах.

Стараясь не создавать лишнего шума, Кононов нырнул в боковой коридор, прошёл до развилки и решил, что безопаснее будет вернуться к остальным. Едва добравшись до машинного зала, где его должны были встретить Сан Саныч, ОЗы и освободившиеся огнетворцы, он услышал громкий крик. Заместитель орал благим матом, указывая на что-то позади Кононова. Отрывисто рыкнула автоматная очередь. Лёня обернулся и успел увидеть длинное кольчатое тело, исходящее быстрыми волнами. Гигантская сколопендра мелькнула между станками и понеслась по цеху.

Доля секунды, и вот она уже рядом с одним из ОЗов. Ядовитые челюсти устрашающе щелкнули. Задрав передние конечности, тварь схватила бойца. Другая пара ножек сомкнулась на его шее, с треском ломая позвонки. Голова ОЗа, словно пустая тыква, упала на землю; к потолку взметнулся фонтан тёмной крови. Следующую жертву сколопендра разорвала пополам. Издавая низкое шипение, похожее на звук парового котла, существо бросилось к выходу.

Кононов увидел, как Сан Саныч припал на одно колено и, уперев приклад в плечо, дал длинную очередь. Пули пробили хитиновую броню, сколопендра дёрнулась и завалилась набок, судорожно перебирая розоватыми ножками. Лёня выдохнул и незаметно перекрестился, но радоваться было рано.

В паре метров от него открылась новая дыра, и цементная пасть извергла очередное чудовище. Из рыхлого бетона, как червяк из слякотной земли, показалась бурая голова с длинными усами-антеннами. Мощные передние лапы крошили пол, цеплялись за края ямы. На свет лезла медведка… величиной с хороший обеденный стол.

Огнетворец, стоявший рядом с Кононовым, успел отскочить в сторону. Лёня выстрелил от живота, почти не целясь. Пули прошили головогрудь; глаза твари взорвались гнойными гейзерами. Сила тяжести вернула грузную тушу медведки в яму. Воцарилась пронзительная тишина. Было слышно, как стучит кровь в висках и где-то капает вода с потолка.

— Вот же херня. Сколько живу, никогда такого не видел.

Один из огнетворцев снял противогаз, чтобы иметь возможность выругаться.

— Надо уходить, пока целы, –— закончил он.

Кононов кивнул и посмотрел на Сан Саныча. Тот снял защиту и сидел прямо на грязном полу. Сырость поднималась вверх по его брюкам.

Лёня сорвал с лица противогаз.

— Биоматериал! — крикнул Кононов прямо над ухом, но слово не достигло цели, заблудившись в невидимой вате.

Рука Лёни упала на плечо Сан Саныча. Сдержанная и чёткая речь Кононова дробилась, рассредоточивалась, слова превращались в брань. Заместитель отошёл от шока и теперь попеременно смотрел то на Лёню, то на дохлую сколопендру.

— Бери образцы. Огнетворцы прикроют. Я зайду с другой стороны, посмотрю, что там. Через час не вернусь — уходите.

Сан Саныч вскинул руку в протестующем жесте.

Кононов пресёк возражения на корню:

— Это приказ! Обсуждению не подлежит.

***

Поменяв рожок автомата и снова напялив противогаз, Кононов пошёл вдоль стены швейного цеха. Ресурс регенеративного патрона явно заканчивался. Воздух сделался затхлым, появилась одышка. Противогаз нужно было срочно пересобрать. Свернув за угол, Лёня отсоединил запотевшее лицевое стекло. В нос тут же ударил омерзительный смрад разложения. Борясь с приступами тошноты, Кононов слил воду из дыхательного мешка, ввернул новый патрон, протёр и поставил стекло на место.

От вспышек аварийных ламп рябило в глазах. Поначалу Лёня даже зажмурился, но быстро совладал с собой. Дверь в швейный цех была закрыта, но не заперта. Войдя, Кононов увидел, что дальняя стена рухнула, образовав завал полутораметровой высоты. За ним виднелся отстойник «Стопбиохима». Лёня подошёл ближе и снял противогаз, чтобы рассмотреть содержимое.

В вязкой жиже бассейна возлежали, сидели и стояли обнажённые работницы. Живые, но бледные и исхудавшие от страха швеи, подсвеченные призрачным сиянием многочисленных гирлянд, двигались в едва уловимом ритме. Кононов прищурился и увидел: к их ногам, шеям и спинам вели сотни пульсирующих трубок. Словно кошмарные пуповины, они соединяли юные тела с мицелием, утопающим в водянистом субстрате.

Девичьи формы колыхались, как морская трава. Влажные рты шептали, спутанные волосы жирно блестели. Кононов отступил на шаг, да так и остался стоять, зачарованный противоестественным эротизмом этой картины. А потом он услышал голоса. Густые, как патока, они проникали в голову. Или вытекали из неё — Лёне уже было всё равно.

— Иди к нам! Мы едины, и ты станешь одним. Ты войдёшь в нас, а мы войдём в тебя!

Кононов почувствовал, что у него началась эрекция. Может, он наконец станет счастливым, когда его завёрнут в одеяло из молодых тел? Обретёт душевный покой на дне зловонной ямы и больше никогда не будет одинок…

Несколько минут Лёня провёл в смятении, раскачиваясь, как неисправный маятник. Первобытный инстинкт говорил Кононову бежать, но предчувствие полного метафизического единства заставляло руки тянуться к молнии. В голове тёк и вихрился клочковатый туман. Всё, что происходило за пределами цеха, вдруг представилось ему уродливым и бесцветным.

Полина. Рана, нанесённая ею, всё ещё гноилась. Постепенно, день за днём, шаг за шагом жена отдалялась — только для того, чтобы ударить с разбега. Резко и под дых. Зачем ей понадобился Морозов? Мир Полины всегда был настолько узок, что в нём помещалась лишь она одна. Иначе как объяснить, что их дочь оказалась в злополучном интернате? Полина…

Полина? Она стояла посреди этого плотского болота, в самом сердце извращённой — чавкающей и хлюпающей — протожизни, такая же чистая и прекрасная, как и в день их первой встречи.

Кононов бросился к отстойнику, срывая застёжки костюма химзащиты. Он прыжком преодолел цементную насыпь, и границы между реальным миром и самыми смелыми фантазиями стёрлись в одно мгновение.

Светящиеся лианы приветственно вытянулись вперёд. Вот они прокатились по животу и спине, властно оплели ноги. Способен ли кукловод подарить воспалённому разуму сладкий сон неведения?

Лёня блаженно зажмурился. Нежная рука прошлась по небритой щеке, скользнула вдоль тела и уткнулась в пах. Запах родных волос, бархат кожи… Желание множилось с каждым прикосновением!

Внезапно жёлтый порошок набился в глотку, и Лёне стало трудно дышать. Кононов обнял любимую за талию, тщетно стараясь удержать. Серая мякоть забилась под ногти, грибной запах наполнил ноздри. Кононов открыл глаза.

Перед ним стояла… Алёнка. Её лицо уже нельзя было назвать человеческим — споры похоти, попав на благодатную почву, превратили её в химеру.

— Не-е-ет, — зарычал Кононов, и в этом рыке было собранное в спираль отчаяние, пружина, готовая вот-вот раскрутиться в ударе.

Краем нового — фрагментарного, но единого — сознания Лёня уловил звук рвущейся плоти: он вышел почти таким же громким, как и крик. Из груди показался застенчивый цветной жгутик, а за ним — ещё и ещё.

Начиналась микотека.