Дождь идëт

За окном шëл дождь — кислый, моросящий — сыпался и сыпался, затягивая мир мокрой пеленой. Воздух насытился влагой до предела, и казалось, что по нему уже можно плыть. В избе было хорошо: в топке потрескивали дрова, бока печки нагрелись и дышали теплом. Гарош отогрел руки и повернулся к огню спиной — он только что вернулся с огорода, где битый час выковыривал из липкой земли картошку. От влажной рубахи шëл пар. Вошла Мара с ведром, в котором чернели грязные клубни:

— Всё льёт… 

— Да, уже месяц. — Гарош повернулся правым боком. 

— Замëрз? — Мара потрепала его по вихрастой голове. — Смотри, совсем мокрый! Давай, полотенце дам? 

— Ладно, Маруш! Я уже почти согрелся. Тебе помочь, поди? Плесни воды — я помою картоху. Тёплая есть? 

— Грейся уж! Сама. 

Гарош залюбовался женушкой. Повезло же ему! Крепкая, невысокая, с лица может и не красавица, но добрая и заботливая, а главное — к сердцу. Мара, почувствовав внимание, улыбнулась:

— Завтра, может, высветлеет. 

Гарош опять повернулся к печному челу спиной:

— Вряд ли. Как исчезла Бера, так и полилось. Где теперь найти эту ведунью? Она словно растворилась в дожде. 

— Может, она ушла к печеварам? За реку? 

— Ну, не знаю! Она может и ушла, а наши вряд ли туда сунутся. 

Мара брякнула ведром:

— Гарошек, мне Зорянка что-то не нравится, опять надумала хворать — ест плохо, язык обложило. Боюсь, без ведуньи разболеется совсем? 

— Марушка, ты ведь чувствуешь животину, она к тебе тянется. Ну как тогда, месяц назад — ты же справилась. Травками отпои,как ты умеешь, пошепчи что-нибудь. Может, ничего, обойдется. К маме сходи — может, она что посоветует, — Гарош взял кочергу, засунул в печку и раскидал едва ардевшие угли по поду. — Мы с мужиками завтра у старосты утром собираемся — будем решать, что дальше делать. 

Мара по плотней уложила картошку в чугунок и выставила ведро за дверь. В избу потянуло сыростью, Гарош опять поëжился и прильнул к речному теплу. 

— Ладно. Я всё приготовила. Можешь ставить, помощничек! — Мара так сверкнула темно-карими глазами, что у Гароша что-то ëкнуло внутри и по телу разлилась горячая волна. Стало жарко и без печки. 

***

У старосты было людно. Двадцать с лишним дворов было в деревне и все большаки пришли, расселись — кто куда смог пристроиться. Сход только начался, но страсти уже накалились. Всë гудело и часто упоминались два слова: «дождь» и «ведьма».

— Это кто тут не прав? — высокий, жилистый мужик угрожающе наклонился над сидящим в красном углу старостой. 

— Ты, Никош, не кипятись! И сядь! Никто не знает, что случилось. Если бы знали, так и решилось бы всё давно. Уймись! — староста громко крякнул и сжал кулаки — того гляди, треснет. Хорошо, если по столу, а не по нависшему над ним спорщику. 

Никош махнул рукой, безнадёжно, отчаянно, и вернулся на место, а староста, постучав деревянной ложкой по столу, чтобы все угомонились, чуть подождал и заговорил. Негромко, но с напором. Мужики замолчали — прислушались. 

— Дайте-ка, я зайду издалека. Живем мы в нашей Новой Макешевке уже лет шестьдесят, почитай. Место для нас родное стало. Все ведь помнят? Я сам мальчишкой тогда был — привело сюда людей горе. На старую Макешевку напала болезнь — сколько выкосила смерть, а? Тогда решили общаком — собраться, кто выжил — и идти искать новое место для житья. 

Из дальнего угла кто-то прокричал: 

— Да помним, помним мы. Что старое перебирать!  

Староста повысил голос: 

— Тихо! Дай досказать! Уже некуда спешить, доскакались! — и опять продолжил тихо. — Сожгли наши тогда деревню, чтоб убить заразу, и пошли от пепелища вдоль реки вниз по течению: и южнее, и река богаче — так старики посоветовали. Верно, мужики? 

Все одобрительно зашумели. 

— Вот! Значит, можем мы миром дело решить, а не орать впустую, — староста скосился на нетерпеливо ерзаюшего Никоша и ещё пару мужичков, поддакивающих ему. 

— Когда мы пришли сюда, на это место — хорошее, доброе место — Бера уже жила здесь. Все ведь помнят? 

Мужики опять одобрительно зашумели. 

— Она тогда разрешила нам остаться, место указала — вот здесь, да здесь стройтесь, только предупредила, что на том берегу живут печевары. Оказалось, что они мелкие и злые людишки — не нашли мы мира с ними, но старались не обижать — Бера взяла их под свою защиту — всë в заступалась — то покосы их не бери, то на выгоны скотину не гоняй. 

Никош опять подскочил:

— Вот к ним и убежала ведьма — их она крови. А нас всë стращала карами всякими. Вот и наслала дождь этот мерзкий — конца края нету. Ещё чуть-чуть, и весь сгинет урожай. Как будем зимовать? 

Староста топнул, на столе жалобно звякнули глиняные чашки. 

— Я бы попросил тебя, Никош, выйти из избы. Да не могу — сход-то общий. Но ты, ей-ей, угомонись. Ишь ты! А то, не ровен час, мужики осерчают, и тогда не сдобровать тебе. 

Никош снял с головы шапку и с отчаянием бросил себе под ноги, потом плюхнулся на скамейку, обхватил голову руками и обиженно замолчал.  

— Теперь каждый по кругу пусть скажет, что знает и что хочет предложить. Начнём по порядку. 

Староста повернулся к ближайшему ледащему мужичку. 

— Петраш, ты первый. 

— А я, что я? Я ничего не знаю. Вот Никош пусть говорит. Ему неймется. 

Староста вздохнул и ткнул в Никоша: 

— Говори! 

Тот встал, вытянулся, как гусь, во весь рост и запричитал:

— Хорошо мужики, что мы сено успели скосить и в скирды уложить. Да и оно сгнить может. Овёс не наливается — ему солнце нужно, пчёлы не вылетают, а гудят… 

— Ты по делу! 

— Так что — по делу! Я всë по делу! Надо собраться, взять топоры и колья, да пойти к печеварам. Точно, точно говорю! Это они Беру у себя держат! Привести её сюда, вот прямо сюда, посреди избы поставить — пусть дождь обратно убирает. 

— А с чего ты решил, что там она? Слышал, видел что? 

— А где ей быть? С ними всю жизнь якшается. А эти только и делают, что шмыгают да шмыгают на наш берег к её заимке в лесу. Никогда не знаешь — вот пойдёшь в лес, а там куча этих лешаков. Мы уж по одному не бываем, да и бабы толпой за грибами-ягодами ходят. Они украли, чтобы нам плохо сделать! 

— Да что ты к ним пристал! Пусть печевары не дружки нам, но не разу такого не было, чтобы кого забрали. Так, твоё предложение понятно. Садись! 

— Так что — не пойдём? 

— Подожди, пусть другие выскажутся. Нам надо до истины добраться, до причины — почему Бера исчезла. А не гадать! Теперь ты, дед Ермаш, говори, — староста показал на старика в тёплой поддевке и заячьем треухе на голове. 

Все уважительно замолчали. Старик встал. Был он сух и горбат, но в нëм чувствовалась былая стать. 

— Я вот что скажу. Беру мы не обидели ничем. Так? Или кто что знает что другое? 

По мужицким рядам прошла гулкая волна: «Нет. Ничего, вроде не было. Всё было ладно, по-человечески».

— Значится, не в этом причина. Дальше. Она дружится с печеварами, и ладно. Так всегда было. И уходить к ним ей не резон — здесь её заимка, скотина и… А кстати? Корову-то она продала ведь! Тебе, староста, продала? 

— Ну, да, нам. Хорошая корова, молочная. Ещё овечек пять штук. Ой, точно! Мужики! Она ведь скотину продала! Значит, к чему-то готовилась! 

Никош подскочил и хлопнул себя по лбу:

— А моя куриц битых у неё купила! Вот старуха хитрая. Я говорю — точно ухлестала за речку! 

Староста зверски глянул на Никоша. Тот сразу скукожился и замолчал. Дед Ермаш задумчиво пожевал беззубым ртом. 

— А кто-нибудь ходил к ней на заимку намедне? 

Встал Гарош. Он был хоть женат, но считался молодым большаком и неопытным, поэтому сидел тихо в углу с тремя такими же женатиками и не встревал в разговоры. Все уставились на него — он засмущался, но, увидев в глазах старосты поддержку, заговорил:

— У нас корова захворала. Зорянка. Ну, я и пошёл к ведунье — только дня три дождь начал идти. Стучал, стучал — без толку. Не открыла. Потом Аркаш ходил, у него доча заболела, — тоже не мог найти. Так слух и пошëл, что она пропала. 

Мужики загалдели — опять посыпались предположения. Староста нетерпеливо постучал ложкой.

— А в избу ты заходил? 

— Нет, не пошёл. Она не пускала туда никого. Все же знают. Принимала людей в баньке, а скотину во дворе под навесом, да в подклети зимой, — Гарош помялся, но потом решился. — Ну, по-правде, я ещё раз ходил, через два дня — жена попросила. Баню проверил, двор и подклеть обошëл, а в избу… В избу я всë-таки трусанул лезть. Вы уж меня простите. И ещё я псину её забрал. Он там выл, как проклятый. У нас теперь живëт. Только привязать его пришлось, а то убежать обратно рвëтся. Чернышом кличем, — Гарош вдруг поëжился. — Там ворон всë вокруг летал за мной по пятам. Ну, её ворон — такой чернущий. И каркал — протяжно, страшно. У меня аж мурашки по коже… Даже сейчас, как вспомню его глазищи. 

Дед Ермаш прошаркал в угол к старосте и встал рядом, опираясь на палку:

— Вот что я думаю, мужики, — он опять пошамкал губами, собираясь с мыслями. — Надо нам охотников снарядить да сходить на заимку. Это первое. Потом каждый должен свою бабу поспрашивать — они шу́шары такие, больше нас бывает знают, но всё молчком да молчком. И есть у меня подозрение, что могла помереть наша Бера, а мы ни сном, ни духом, — и он громко стукнул палкой, ставя точку. 

***

Когда Гарош зашëл в избу, Мара ткалá. Вëрткий челнок сновал сквозь паутину основы, вбивая утóчную нить. Руки плясали вдоль полотна, то завязывая узелок, то поправляя неладную нитку. Это было похоже на колдовство и всегда завороживало Гароша. Вернул его на землю тревожный женин голос:

— Ну как? Разузнал что? 

Гарош встряхнул головой:

— Да нет. Мужики не ведают ничего, — он решил сразу, не откладывая в долгий ящик, попытать жену, как просил дед Ермаш, — А вы, бабоньки, меж собой всё обсуждаете вечно — никто ничего не говорил? 

— Нет. Да ты и знаешь, что я не очень с бабами вожусь. Вот мама… 

— А что мама? — Гарош навострил уши. 

— Я ей про корову свою пожаловалась. А она на меня посмотрела долго, потом заплакала и сказала, что всему своё время приходит, как не хорони да не замалчивай. 

— Может и так. Дед Ермаш сказал, что, может, померла Бера. Я охотником вызвался идти на заимку. Через час выступаем. 

Мара встрепенулась:

— Возьми меня с собой! 

— Не дело там тебе! — это прозвучало резко, да ещё и Гарош сдвинул брови, но, увидев огорченное лицо жены, смягчился. — Там ведь всякое может быть. А ты у меня одна… 

Он обнял Мару за плечи и уткнулся в родную макушку. 

— Давай поедим. Я голодный. 

Тяжко вздохнув, Мара встала и загремела посудой. 

***

Мокрый лес был неприветлив. Он сразу вымочил охотников, молча идущих по знакомой тропе. Староста первый— коренастый, в непромокаемой войлочной епанче, он походил на огромного бобра. За ним семенил Никош в шерстяной поддëвке и с вилами в руке. Затем тянулись Гарош и ещё два молодых дюжих мужика с топорами за поясом. Лица у всех были хмурые, сосредоточенные, кроме Гароша. Он, как обычно, вертел головой, примечая всë вокруг, то цеплялся взглядом за красоту блестящей от дождевых капель паутинки, то улетал в просвет средь вершин деревьев, сквозь который виднелось расчерченное дождевыми струями низкое небо. Увлëкшись, он спотыкался, и тогда переставал глазеть по сторонам, а цеплялся взглядом за спину Никоша и сосредотачивался на ходьбе. 

Через минут тридцать они пришли. Заимка Беры выглядела сиротливо. Темнели окна, мокрые стены избы почернели, как головëшки, и даже несколько берёз, украшающие двор, всегда хмурый от плотно росших вокруг ëлок, сегодня выглядели ненужным белым пятном среди тусклого пейзажа. Староста поднял руку, охотники остановились и прислушались. Было тихо. 

Калитка приветливо скрипнула — она соскучилась без гостей. Дальше по деревянной дорожке, до входной двери, через сени — и опять они приостановились перед дверью в избу. 

— Давай так — я открываю. Ты, Гарош, и ты, Никош, входите. Я за вами. А вы, — староста посмотрел на ещё двоих мужиков, — остаётесь по эту сторону и охраняете. Понятно? 

Все кивнули и староста распахнул дверь. Посреди горницы на двух колодах стояла основательная домовина. В ней лежала Бера, и по бескровному лицу и рукам, сложенным на груди, было ясно, что она мертва. Гроб окружили несколько печеваров и что-то пели или причитали на неясном языке. Они даже не пошевелились, когда вломились гости. Гарош с Никошем отпрянули. Староста, увидев, что происходит в горнице, тоже отступил назад, но наткнулся на стену из печеваров, которые непонятно как оказались сзади и уже скрутили остальных охотников. Всех силком затолкали в комнату и закрыли дверь. Стало тесно, маленькие окна запотели, а свечи, горевшие в светлице, зачадили и стали трещать, так и норовя потухнуть. Причитания прекратились, и воцарилась напряжëнная тишина. Первым нарушил молчание староста:

— Люди добрые, мы пришли с миром! Ничего плохого ждать от нас не надо, — он обернулся на своих. — Нас только пятеро, а вас вон сколько! 

Тишина ещё немного повисела и вперëд вышел старик. Он внимательно оглядел каждого, задержав взгляд на Гароше:

— Вы пришли посмотреть, что произошло с Берой?

— Да. Мы потеряли её. И ещё этот дождь… Она наслала дождь!

— Бера умерла. А дождь пошëл сам, — голос старика был ровным и бесстрасным. 

Староста почесал затылок. 

— Уважаемый, как я могу тебя называть? 

— Керой, — старик усмехнулся в седые усы. — А тебя я знаю, ты макешевский староста, Димош. 

— Керой, ты можешь рассказать нам, что случилось и что дальше делать-то? 

— Что делать? Собирай своих людей, пожитки, снимайтесь и идите туда, откуда пришли. Беры теперь нет, и некому вас защищать. 

— Э-э, полегче! Это почему же? 

— Да потому, что сколько бы вы ни жили здесь, рядом с нами, рядом с Берой, а так ничего и не поняли. 

— А что мы должны были понять? 

— Вот я и говорю — ничего. 

— Вы всегда к нам относились, как к врагам! 

— Мы не относились к вам враждебно. Вы пришли, поселились. Смотри как — вначале было восемь дворов, а сейчас ведь больше, правда? 

— Ну, да! 

— Значит, хорошо здесь! 

— Да, место доброе — река глубокая, леса богатые, пашня плодородная.

— А помнишь ли ты или старики ваши сказывали, что было, когда вы только пришли сюда? 

Староста закусил губу, между его бровей залегла глубокая складка. 

— Вижу, помнишь. Мы помогли вам тогда. Всем миром построили избы — зима приближалась, и надо было спешить. А что было потом? 

— А что было потом? — староста зачем-то суетливо пошарил по карманам штанов. — Мы жили, вам не мешали. Ну, может немного, чуток… 

— Чуток? Да как вы окрепли, семьи расширились, и вот уже согнали нас с рыбных ловлей, потом стали вытеснять из леса — рушили наши пчелиные ловушки, западни на зверьё ломали. Ведь на нашей стороне реки лес очень далеко и мы испокон веков кормились лесом на этом берегу. Такой ведь был уговор в начале? — Керой зыркнул на охотников. 

Они потупились, и только Никош всё норовил открыть рот — возразить, за что получил тычок от старосты. Керай продолжил:

— Бера стремилась сохранить между нами хлипкий мир, уговаривала не воевать в открытую. Но вам всё мало. 

Когда Керой замолчал, печевары сдвинулись за его спиной, напротив макешевцев, как войско за своим вожаком. Гроб с Барой скрылся за ними. Староста с охотниками остались стоять тесной кучкой у стены около двери. Выход им теперь никто не преграждал. 

— Дождь — это слезы неба, оплакивающие Беру. Она была хранительницей договора между нашими родами. Её смерть освободила нас. Мы теперь не будем так сговорчивы. И дождь — это только начало. Вода затопит ваши поля, хлева, погубит урожай, сгноит дома и угробит скотину. А потом всë поглотит лес. 

Староста сжал кулаки:

— Значит, мы должны уйти со ставшей нам родной земли? 

Керой покачал головой:

— Не обязательно. Но вам придётся признать: вы гости в этом краю и должны уважать наши права на печеварскую исконную землю. 

— Хорошо. Пусть будет так. И дождь прекратится? 

Керой поднял глаза к потолку:

— Ты нетерпелив и пустословен. Мы соберём общий круг и закрепим новый договор. Прилюдно, чтобы все помнили и следовали ему. И это не всë.

— А что ещё? 

— У вас, среди макешевцев, есть та, что должна стать новой ведуньей — хранительницей мира. 

Староста удивлённо поднял брови, а Керой ткнул пальцем в Гароша:

— Он приведёт вас к ней. 

Староста задумался, что-то вылавливая из своей головы. Керай устало вздохнул:

— А теперь идите. Мы похороним Беру и её ворона. 

— Ворона? 

— Да. Её ворона. Какая ведунья без ворона? 

— А что он? 

— Он последовал за своей хозяйкой. 

Печевары расступились, и охотники увидели — в гробу в ногах Беры лежал ворон. Глаза его были закрыты, перья поблекли и не отливали больше холодной сталью. Маленький и тихий, он не казался теперь грозным защитником, каким был при жизни, а походил на уснувшего воина, утомившегося в битве. 

Керой шагнул к изголовью гроба и нетерпеливо махнул рукой в сторону выхода. 

— Уходите. Нам надо провести ритуал. 

***

Всё валилось из рук. Как Гарош ушёл, Мара решила замесить тесто, чтобы к его приходу постряпать пироги с яйцом и луком, как они оба любили. Сначала разбилось яйцо, скатившись на пол — кот обрадовался, спрыгнул с шестка и принялся, урча, вылизывать желток. А потом Мара запнулась на пороге, когда бежала из подклети с кулëм муки. Ладно ногу ушибла — заживёт, да мука рассыпалась, запудрив белой пеленой пол перед печкой. Слезы сами полились из глаз — или от жалости к себе, или от обиды невесть на кого. Вдоволь погоревав, Мара прибралась и пошла творить тесто. И ещё поревела, когда чистила и резала лук, и вроде на душе стало легче, но в голову поползли воспоминания. 

Когда ей было уже девять лет — она подросла, и мир из огромного и страшного начал превращаться во всë ещё непонятный, но интересный, вот тогда в её жизни и появилась Бера. Это было в конце мая — ребята пошли за сморчками на старую сосновую гарь недалеко от деревни. Собрались дружно, за главного — старший брат Гароша, парень лет пятнадцати. Он должен был проследить, чтобы малы́е не углублялись в лес, а ходили по окраине и на свету. 

Сморчки, тëмные, влажные, с морщинистыми шляпками высоким колпаком, торчали на бледных ножках среди мягкой подстилки из пожухлых сосновых иголок. Везде торчали молодые сосны — гарь затягивалась новой жизнью. Гарош отстал, а Мара углубилась в сосняк, по очереди нагибаясь за грибами, тянувшимися дорожкой. Она не испугалась, увидев старую женщину в глухом платке и в плотной кацавейке, которая мягко передвигаясь по солнечной лужайке, собирала листочки земляники вместе с бело-розоватыми цветочками. Она бережно обдувала каждое растение от лишних былинок и складывала в широкую лыковую корзину. Заметив Мару, женщина улыбнулась:

— Смотри, дочка, травку надо с любовью собирать. Не драть как попало, а так — обережно. Да благодарить землю, что дар такой есть для нас. 

— А зачем тебе листики от земляники? Ягодок ведь ещё нет? 

— Настой из этой травы делает человека сильнее. Особенно детишек — щëчки у них розовеют, ножки быстрее бегают. Ты попробуй, Мара, сорви! 

Тут Мара отступила — её назвали по имени — откуда ей известно... Заметив замешательство, женщина присела на траву и подвинула корзину поближе. 

— Я всех деток в деревне, да и взрослых знаю. Я — Бера, ведунья. 

Мара слышала это имя, поэтому засовестилась и покраснела:

— Ой, я раньше тебя не видела. 

— Да. Все ко мне на заимку приходят. В деревню я не хожу. Ты, Мара, иди к своим, к ребятам. Потеряют они тебя. А мы с тобой потом, позже ещё повидаемся. 

Оперевшись на корзину, Бера встала и пошла вглубь березняка. А Мара побежала в другую сторону, несколько раз оглянувшись на удаляющуюся ведунью. 

Встреча запала в детскую душу. Она тогда спросила маму про Беру. Та сначала нахмурилась, прикусила губу, и минуты три молчала. Мара даже испугалась, что тут что-то нехорошее. Но потом лицо матери разгладилось, она положила руку на Марино колено — ей ещё тогда показалось, что рука тяжёлая-тяжёлая, как гиря от весов, на которых взвешивали муку на мельнице. 

— Ты её не бойся. Она с виду может странной, нелюдимой показаться. А так — Бера добрая и помочь всегда может. Лечит она: людей, скотину. Вон у соседа Петраша недавно лошадь забесилась, до крови себя исполосовала, всë билась в загонке — так она вылечила. 

Уже позже, года через два Мара снова столкнулась с Берой. Точнее сама нашла её. В тот год лето было дождливое, вода стояла высоко и разная живность потянулась из низин в места повыше. Их старого пса, Балаша, укусила заползшая во двор гадюка. Мать с отцом затемно ушли на общий сенокос, а Мара осталась на хозяйстве. Тут и случилась беда. Пëс взвыл, начал лизать, а потом грызть лапу, а та опухала на глазах. Мара кинулась было к соседям, но там домовала только бабка Матëша, старая да полубезумная. Она и показала дорогу, по которой надо было идти на Берину заимку. Пëс тогда выжил — докатила его Мара на скрипучей тачке. 

Мара была заворожена тем, что увидела в Берином царстве. Ведунья влила Балашу, который метался в забытье, в пасть мутный, пахнущий багульником, настой. Он затих и уснул. Потом перевязала пасть тонким ремешком и велела Маре держать за задние лапы, чтобы не дернулись. Мара не видела, что делала Бера, но чувствовала запахи: горьковатого дыма из плошки, что стояла в собачьем изголовьи; резкий, колющий глаза запах настойки, которым ведунья промывала рану, что-то нашëптывая себе под нос. Пока Балаш спал, Бера сводила еë в кладовую, где ароматные пучки трав соседствовали с берестяными туесами с сушеными кореньями и крепкими закупоренными бочонками. Она дала ей небольшую кринку с чёрной, густой патокой и велела давать Балашу по ложке каждый день, пока она не закончится.

Мару тогда удивило, что ведунья всё время называла её дочкой, но она не противилась, а только спросила, можно ли ей прийти сюда ещё. Мара почувствовала, что это то, что ей любо, к чему лежит душа. Она преодолела свою всегдашнюю робость и даже была настойчива. Бара кивнула, только попросила не говорить родителям, пообещав, что сама попозже им расскажет. Так началась их, нет не дружба, а скорее тонкая духовная связь. Бера учила её всему, что знала, а когда на заимку приходили люди, Мара пряталась в избе, не показываясь ни своим, ни печеварам.

А потом как снег на голову — Гарош предложил ей выйти замуж. Она тогда испугалась. В душе разыгралась буря. Родители давно уже смирились с её походами на заимку, а для Гароша это была тайна. Молодое девичье тело желало обычной жизни, любви, семьи, детишек. А разумом Мара понимала, что будет сложно, она будет маяться, метаться, когда лишится сокровенного, отдушины. 

Она побежала советоваться к Бере. Это было ранней осенью, листья только начали желтеть, лес стал светлым и нарядным, и даже заимка выглядела не такой мрачной в осеннем разноцветьи. Бера сказала просто: ты должна сделать выбор сама. Как это было больно — делать выбор. 

Сейчас, сидя у печки, Мара понимала, что она так и не смогла обмануть свое сердце. Тогда она испугалась и предала себя. Ей показалось, что замужество — это лучше. Лучше для её родителей, для Гароша, которого она на самом деле любила. Она перестанет жить в тайне, которая её иногда тяготила. Но каждый день, когда Мара вставала, занималась домашними делами, улыбалась мужу, душа её была там, рядом с Берой.

Бера приняла её выбор, но попросила не приходить больше на заимку. Сказала, что так ей будет легче. А было ли легче — Мара думала по другому. 

***

Дождь усилился. Охотники прямо бежали по тропе обратно в деревню. Успокоились, только когда вышли из леса и вдали показались избы. 

— Я вилы забыл. Вот ведь! Мужики, я так напугался, — Никош снял шапку, отжал воду и снова нахлобучил на голову. — Послушай, Гарош, а как ты приведешь нас к новой ведунье, а? 

— Откуда я знаю! — Гарош закусил губу и прибавил ходу, чтобы уйти вперёд и избежать вопросов, на которые он не хотел отвечать. Внутри его грызли смутные догадки. 

И уже когда показалась родная калитка, его окликнул староста. Он был один. Подойдя поближе, староста помялся, потом положил руку на плечо Гароша и поймал его взгляд:

— Прости меня! Ты ведь не можешь не знать правды. Пусть другие и не догадываются, а кто-то молчит, но сейчас пойдут разговоры, и всё равно откроется. Так что… — он похлопал его по спине. — Это, конечно, твоё дело, твоя семья, но…

Гарош молчал. Староста подождал, теребя край епанчи, но, почувствовав, что не дождётся ответа, отступил. 

— Ну ладно. Иди домой. Прощевай! 

Он повернулся и пошел по улице, тяжело переставляя ноги и что-то бормоча себе под нос — его тревожили мысли о прошлом и о будущем, которые переплелись в витиеватый комок и никак не могли успокоиться в его голове. Гарош вздохнул и открыл калитку — навстречу ему бросился Черныш, радостно молотя хвостом. 

***

В избе пахло молоком и пирогами. Мары не было. Переодевшись в сухую одежду, Гарош бесцельно походил туда-сюда и присел у окна. Уже наступили сумерки, и лес вдалеке совсем почернел. Думы у Гароша тоже были сумеречные. Он вспомнил раннее детство. Он жил с родителями, тремя сёстрами и братом в большом доме на углу улицы у колодца, а Мара приходила с матерью за водой. Гарош часто провожал их, помогая донести вëдра. Ему нравилась Марина семья: её родители были уже в возрасте и жили как-то мирно между собой, тихо и заботливо. Детей, кроме Мары, у них не было. А потом Гарош с Марой подросли, и он стал провожать её с вечëрок. И как-то всё сложилось само собой, что и женой он видел только её. Родители Гароша воспротивились — не такую невестку они хотели в семью, и Гарош не мог понять, что не так, почему его отец, а особенно мать недовольны выбором. Он хмурился и настаивал на своём. Как-то на сенокосе, был конец июня, жара, он сильно повздорил с отцом, а тот в сердцах выдавил, что он бы никогда не связался с «блаженной». Тогда Гарош решил напрямую спросить Мару. 

Она тогда привела его к себе домой. Сели все за стол — её отец и мать с одной стороны, а Гарош и Мара с другой. Начал отец. Он не мялся и говорил прямо. Они с женой долго не могли обзавестись ребëнком и горевали, и просили, долго просили, но потом успокоились и решили доживать свой век в одиночестве. Но Тот, Который всë знает и ведает, не оставил их. И появилась Мара — однажды ночью на крылечко подбросили младенчика, махонькую девочку. Было это по началу весны, только начала пробиваться трава и ночью ещё были зимники. Они тогда решили, что, может, это какая-то печеварская девка так решила избавиться от греха. А как своим, деревенским, об этом сказать, они не знали, ведь печевары всегда были врагами. Вдруг община решит, что нельзя оставить девочку. И они пошли к Бере вместе с подкидышем — спросить, что им делать. Ведунья, как увидела девочку, так стала неловкой, какой-то суетной, глаза её увлажнились, она даже закусила покрепче платок, чтобы не расплакаться. Тогда они не обратил на это внимания, а Бера сказала им, что пусть они тихонечко растят малышку. А потом скажут всем, что родилась у них дочка. А чтобы вопросов не было, что мол, молчали, что жена на сносях, не говорили о такой радости всему люду честному, объяснить, что боялись поверить в своё счастье и спугнуть чудо. И ещё ведунья попросила назвать девочку Мара. И очень долго не отпускала её с рук, гладила и прижимала. 

Никогда у них не было такого — Мара стала для них родная, как своя кровиночка. Только росла она дичком, с девчонками не водилась, подружек у неё близких не было, да Гарош и сам это помнил. Мара всё больше по дому, по огороду, по хозяйству матери помогала. Ещё любила ходить в лес, иногда подолгу, что даже теряли её, а потом привыкли. Под конец Марин отец сказал, что когда дочке исполнилось шестнадцать — уже большая, невеста, они рассказали ей о той ночи, когда нашли её на крылечке. Мара как-то спокойно приняла это, без слëз и без стенаний — быстро смирилась. 

Тогда Гарош ничего больше не спросил его — он любил Мару, и ему было всё равно, как она появилась на свет. После женитьбы он окружил её заботой, как мог, ведь его родители так и не поменяли своего отношения к его жене и не жаловали их молодую семью. Отец только помог срубить Гарошу дом на другом конце деревни, ближе к лесу. Туда он и привёл Мару после свадьбы, даже не заведя её к своим. 

Сейчас, сидя у окна, в тишине, Гарош сложил всё это в своей голове: и появление Мары на свет, недомолвки своих родителей, которые о чëм-то догадывались, поведение Мары, когда она была ещё девчонкой и часто пропадала в лесу, события последнего месяца — месяца сплошного дождя. Сюда прибавил горячую просьбу жены пойти с ним и охотниками к Бере, её тоску, задумчивость, взгляды, а самое главное — слова Кероя, что именно Гарош знает, кто будет новой ведуньей. Мара — дочь Беры. 

Вот как теперь ему быть? Его любимая, родная… Она уйдёт в лес, будет жить одна, на заимке — ведь у ведуньи не может быть мужа, не должно быть детей — так повелось испокон век. А он? Как же он? Гарош прямо свернулся, съëжился от накатившего на него горя. Он не хотел так, он хотел, чтобы было, как раньше, когда они с Марой были счастливы вдвоём. 

Дверь в избу хлопнула — вернулась Мара. Увидев понурого Гароша, она остановилась на пороге, не решаясь пройти дальше. Гарош взглянул на неё — в её глазах теплилась боль за него, за Гароша, но это было не главное. Сильнее горел другой свет — решительный, неотвратимый — и это было её будущее. И Гарош принял решение. 

— Мара, ты теперь наша ведунья. И я… — он помедлил. — Я отпускаю тебя… Потому что люблю. 

Мара шагнула к нему, желая обнять, но он жестом остановил её:

— Я только прошу тебя, если можно, — возьми меня с собой, туда на заимку, в лес. Я буду кем ты хочешь, но чтобы рядом.

***

Солнце поднималось над горизонтом, проглядывая сквозь белые кучки облаков. Шëл крупный дождь. Он громко стучал по крышам, светлые капли выбивали пузыри из речной глади. Над рекой повисла несмелая радуга, опираясь, как мост, одной ногой на берег, где стояла Макешевка, а другая терялась в печеварских лугах. По дороге к лесу шла Мара. Сзади бежал Черныш. На плече Мары сидел ворон. Когда они дошли до леса, ворон повернулся к деревне и громко каркнул, то ли прощаясь со старым миром, то ли здороваясь с новым. Мара не обернулась. Они вошли в лес, и он поглотил их.