Мухоморушка

Солнце мгновенно скрылось за чужой тенью. Мир кувыркнулся. Мухоморушка шлёпнулась спиной на нечто удивительно податливое, пахнущее влажной трухой и родным грибным духом.

Маленькое сердечко колотилось, отдаваясь тонким пульсом в кончиках пальцев. Она лежала, боясь открыть глаза. Набравшись смелости поднять веки, первое, что она увидела, — огромную, уходящую вверх руку.

Мухоморушка села, с трудом удержав равновесие на скользкой шляпке здоровенного боровика, который даже не заметил её падения. Поправила шапочку. Надула щёки так, что они стали похожи на две алые ягоды.

— Надо же быть таким невнимательным, — проворчала она едва слышно, воровато оглядываясь. — Мухоморы собирать. Тоже мне, грибник называется.

Она принялась отряхивать юбку из паутинок. Однако стоило поднять голову, чтобы осмотреться, как та же самая огромная рука с обломанными ногтями снова ворвалась в мир лукошка. На этот раз, поместив подосиновик в коричневой шапке.

Мухоморушка отскочила. Прижалась спиной к шершавым прутьям и замерла. Старалась даже не дышать.

Остальные грибы ощутимо дрогнули. По лукошку прошла лёгкая волна беспокойства: боровики чопорно поклонились новичку, опята закивали своими дружными головами, а толстый, важный подберёзовик чуть подвинулся, освобождая место.

Рука ушла так же внезапно, как и появилась.

— Фух, не заметили, — выдохнула она почти беззвучно.

Выпрямилась, вскинула голову. Там, высоко-высоко, колыхалось голубое небо, прошитое золотыми нитями солнечных лучей. Рядом мелькала огромная тень. Она накрывала корзину целиком, превращая день в сумерки, то отступала, и тогда снова становилось светло.

Надо выбираться. И чем быстрее, тем лучше. Пока мы не покинули лес совсем.

Мухоморушка сжала кулачки. Сделала шажок, скользящий по куполу боровика. Корзинка качнулась. Взмахнула руками, пытаясь поймать равновесие, но мягкое покачивание дна оказалось сильнее. Она шлёпнулась на ягодицы прямо в ложбинку между двумя старыми маслятами, которые неодобрительно зашелестели под ней.

Шапочка съехала на лоб. Она поправила её, чувствуя, как щёки заливает стыдливый жар.

Ничего не поделать.

Обвела взглядом тесный, покачивающийся мирок.

Надо дождаться, пока соберётся больше. Тогда будет теснее, легче зацепиться.

Тяжело вздохнула, втянула носом родной аромат, успокаивающий как материнское тепло, и умостилась удобнее у широкой ножки подосиновика. Тот не возражал, он вообще смотрел на всё свысока.

Мир пришёл в движение. Сквозь переплетение золотых листьев, кружащихся где-то на недосягаемой высоте, прорывались солнечные лучи. Изредка мелькала тень. И тогда очередной гриб, не успевший попрощаться с лесом, с глухим стуком падал на дно лукошка.

Мухоморушка проводила взглядом удаляющуюся руку человека. И вдруг сама собой расплылась в улыбке, хлопнув в ладоши. На самый край корзины, почти зацепившись за плетёный борт, бросили огромного деда-боровика. Его тёмная, чуть бархатистая шляпка была такой близкой к свободе, что у Мухоморушки закружилась голова.

Сердце ёкнуло. Она вскочила. Сделала два шага, третий — корзина качнулась, и её бросило прямо на новоприбывшего. Обхватила его ножку обеими руками, прижалась щекой к пористой, прохладной плоти.

— Дедушка, — прошептала она тоненько, зажмурившись от отчаяния и надежды. — Дедушка, только держитесь, пожалуйста.

Мухоморушка открыла глаза. Грибы замерли, как и весь мир.

— Нужно поторопиться, — как заклинание, пробормотала она под нос, карабкаясь вверх. Прикусила кончик языка, пальцы цеплялись за прутья, ноги скользили по гладким бокам грибов, но она лезла.

Взабралась на большую пружинистую шляпку. Та прогнулась под её весом, но выдержала. Мухоморушка на мгновение развернулась, посмотрела вниз. Там, в тесноте пропахшей грибами, оставались её случайные соседи — важные молчаливые грибы.

— Прощайте, — прошептала она и махнула рукой. — Прощайте, друзья.

Мухоморушка подпрыгнула, ухватилась за край лукошка. Пальцы соскользнули, царапнули прутья. На мгновение повисла, болтая ногами в воздухе, но потом подтянулась. Перевалилась через край, упала животом на широкую кайму корзины. На секунду замерла, переводя дыхание.

Рядом доносилось тяжёлое дыхание, треск веток. Человек нагнулся над кустом, выискивая новую добычу.

Мухоморушка выпрямилась. Взгляд упал вниз на расположившуюся рядом небольшую груду листьев. Жёлтых, оранжевых, влажных от утренней росы. Она придержала рукой съехавшую шапочку, собрала маленькое тело в пружину и прыгнула.

Лёгкий ветерок подхватил её, крутанул в воздухе.

«Пуф», — сказали листья, когда она врезалась в них. Горьковатый, сырой аромат лесной прели ударил в нос. Она перекатилась, вскочила на четвереньки. Схватила первый попавшийся кленовый лист и накрылась им с головой.

Втянула живот, зажала рот ладошкой. Всё внутри пульсировало.

Земля дрогнула. Один шаг. Второй. А потом она осторожно, едва-едва, приподняла край листочка. Краешек глаза выглянул наружу.

Человек подхватил лукошко, перекинул его через руку и зашагал прочь.

Мухоморушка выдохнула. Закрыла глаза. Откинулась на спину прямо в ворохе листвы и улыбнулась небу.

— Свободна, — прошептала губами. Но долго лежать не пришлось. С тихим шелестом сбросив с себя сухую листву, она вскочила на ноги. Мгновение — и ладони уже упёрлись в бока.

— Это ж надо быть таким беспечным! — выпалила она, и ноздри маленького, чуть вздёрнутого носа затрепетали.

Подняла голову вверх — так, что шапочка чуть не слетела с макушки. Взгляд скользнул по верхушкам деревьев, где уцелевшие листья вели свой бесконечный разговор с ветром. По небу гуляли редкие тучки. Медленно переваливались с боку на бок, иногда закрывая солнце, и тогда по земле пробегала прохладная тень. А где-то в глубине леса, далеко-далеко, кукушка отсчитывала чужие годы.

— Как-то далеко меня занесло, — проворчала Мухоморушка. — Совсем человек потерял совесть. Мухоморы срывать.

Поднесла к лицу хрупкую ладонь, с крошечными блестящими ноготками, как капельки росы. Сунула палец в рот, быстро облизала. Вытащила его, подняла руку над головой.

Замерла.

Подул настойчивый ветерок, пришедший оттуда, где вставало солнце. Он защекотал ладонь, пробежал по запястью холодящими мурашками. Мухоморушка опустила руку, перевела взгляд на тень ближайшего дерева. Огромный ствол был украшен узорчатым мхом, что вился по коре.

Мох гуще рос с северной стороны. Тень падала на запад.

Значит…

Палец взметнулся вверх и указал путь. В сторону, куда тянулись тени.

— Туда, — твёрдо сказала она и зашагала.

Под маленькими туфельками из берёстовой коры зашуршала трава. Мухоморушка шла, чуть наклоняясь вперёд, выставив локти, будто боролась с невидимым противником.

Остановилась. Поднесла ладонь ко лбу козырьком, сощурилась. Вдалеке, через прогалину, виднелись тёмные ели.

— Нет. Не мои сосны. Мои красивее. И величественнее.

Кивнула собственным словам и зашагала дальше, то и дело оглядываясь по сторонам.

Рыжая тень метнулась из-за куста. Длинный пушистый хвост, словно огненная метла, прошёлся прямо по щеке. Кончик хвоста хлестнул по коже, и Мухоморушка поморщилась, потерла щеку ладошкой.

— Эй! — крикнула она вслед убегающей лисице, приставив ладони рупором ко рту. — Лиса! К сосновому бору далеко?!

Но рыжая даже ухом не повела. Она остановилась у ближайшей коряги, деловито обнюхала трухлявый бок, чихнула — и, не оборачиваясь, нырнула в папоротники. Только хвост мелькнул напоследок, как прощальная вспышка заката.

Мухоморушка опустила руки. Надула щёки до предела — так, что они стали похожи на два маленьких красных яблочка. Развернулась на пятках, топнула ногой.

— Вот же занятая! — фыркнула она громко, чтобы лес слышал. — Уж не сильно-то и хотелось спрашивать. Я и сама знаю. Сама!

Она задрала острый носик так высоко, что он едва не упёрся в шляпку, и зашагала вперёд.

Не успела пройти и десятка шагов, как мир вдруг сжался, опутал её, схватил за плечи, за руки. Тонкие, почти невидимые нити облепили лицо, запутались в волосах, натянулись между пальцев. Мухоморушка замахала руками, прорываясь сквозь липкую трясину, но нити тянулись за ней.

И тогда она услышала звук.

Нити звенели. Тоненько, жалобно, на грани слышимого — но уши, привыкшие к самым тихим лесным шорохам, уловили это.

«Останься с нами…» — пела паутина. «Останься… останься…»

Мухоморушка замерла на мгновение. Взглядом нашла паучка — маленького, крестового, который сидел в глубине куста и быстро-быстро перебирал лапками, перетягивая нити. Он смотрел на неё всеми восемью чёрными бусинками, в которых отражался крошечный силуэт.

— Ещё чего! — твёрдо ответила она. — Мне домой надо. А ты плети себе, плети. Меня не жди.

Она рванулась вперёд, разрывая последние нити, и вывалилась из паутины на другую сторону куста. На плече остался клочок тончайшей пряжи, который мгновенно сдула.

Вдруг слабый удар по шляпке. Холодная капля съехала на лицо и повисла на самом кончике носа.

Мухоморушка вздрогнула, руки забегали по плечам, по юбке, стряхивая воду.

— Ну, не плачь, — сказала она дереву, не зная, кому именно адресованы эти слова — березе, или рябине, или тому самому кусту. — Не плачь. Я ещё в гости приду. Обязательно приду.

Она шагнула дальше, провожая взглядом деревья. Тут что-то кольнуло в спину.

Мухоморушка отстранилась, обернулась и застыла.

Большая игольчатая туша разворачивалась прямо перед ней. Шумно сопела, перебирала лапами с чёрными блестящими коготками. А потом влажный, холодный носик ткнулся прямо в живот.

Усики защекотали со всех сторон — сначала ребра, потом живот, потом шею.

— Ой! — вырвалось у Мухоморушки, и следом пришёл звонкий смех. — Ой, перестань, ну перестань же! Щекотно!

Она извивалась, пытаясь отстраниться, но ёж тыкался носом в бока, обнюхивал, фыркал, шевелил иголками.

— Не съедобная я! — крикнула она сквозь смех. — Слышишь, ёжик? Не съедобная!

Ёж замер. Отстранился на шаг. Обнюхал воздух, ещё раз — и, видимо, убедившись, что перед ним не гриб, развернулся. Он неспешно, переваливаясь, потрусил в сторону, принюхиваясь к земле.

Мухоморушка проводила его взглядом. Поправила шляпку.

— Вот же озорной, — сказала она, качая головой. — Нашёл, кого обнюхивать.

Сделала несколько шагов. Глаза всё ещё были обращены туда, где куст шевелился, где слышалось тихое, довольное похрюкивание ёжика, устроившегося на новом месте.

Хлюп.

Ещё шаг и нога провалилась во что-то мягкое.

Хлюп-хлюп…

Дрожь пробежала по щиколоткам, потом по икрам, потом до самых колен, заставляя кожу сжиматься и покрываться пупырышками. Мухоморушка замерла, опустила взгляд.

Перед ней раскинулось огромное, блестящее пятно. Вода казалась чёрной и глубокой, хотя на самом деле в ней отражалось только небо и тучки-овечки, которые неспешно плыли.

Мухоморушка сморщила нос. Пальцы невольно сжались в подоле юбки, приподнимая её всё выше и выше.

Взгляд заметался из стороны в сторону. Лужа растянулась широко.

И тут она увидела щепку. Длинная, чуть изогнутая, похожая на маленькую лодочку, она лежала у ближайшей сосны.

— Вот будет мне кораблик, — прошептала Мухоморушка. — Не обходить же эту лужу. Я так до вечера тут бродить буду. А так — раз, и на том берегу.

Она опустила юбку, аккуратно ступая, подошла к щепке. Уперлась ручонками в широкий бок деревяшки, ногами — в землю, наклонилась так, что шляпка чуть не слетела.

Потянула.

Щепка не двигалась. Тогда Мухоморушка обошла её с другой стороны. Упёрлась плечом, напрягла все свои крошечные мышцы, сжала зубы.

— Ну! — выдохнула она и толкнула дерево что есть сил.

Щепка вздрогнула. Сдвинулась на волосок. А потом скользнула прямо на блестящую поверхность лужи.

Пару мелких капель взлетели в воздух, сверкнули на солнце и брызнули прямо на лицо, руки, юбку. Мухоморушка встрепенулась.

— Эй! — крикнула она, выбрасывая руку вперёд. — Эй, куда?!

Щепка немного отплыла. Она покачивалась на воде, медленно вращаясь, и, казалось, насмехалась.

Мухоморушка рванула вперёд, схватила с земли первую попавшуюся палочку и, не раздумывая, шагнула на уплывающую щепку.

Та протестующе качнулась. Качнулась так сильно, что Мухоморушка взмахнула руками, едва не потеряв равновесие. Она присела, вцепилась в палку.

— Тише, тише, — зашептала щепке, чувствуя, как та дрожит под её весом. — Не капризничай. Я лёгкая, как пушинка.

Щепка неохотно качнулась ещё раз, но успокоилась. Мухоморушка осторожно выпрямилась. Встала, расставив ноги. Палочка в руке сразу же опустилась в воду, отыскала дно лужи и упёрлась в него.

— По-о-оехали.

Мухоморушка начала грести. Палочка рассекала воду, оставляя за собой маленькие круги, что расходились во все стороны, сталкивались друг с другом и гасли у краёв лужи. Щепка неспешно поплыла вперёд, подчиняясь её усилиям.

Противоположный берег приближался медленно. Ручонки работали быстро и ритмично: взмах, погружение, взмах. Палочка упиралась в дно, давая самодельному плоту дополнительный толчок. Но щепка упрямилась. Подхваченная течением, она то тянула влево, когда Мухоморушка хотела плыть прямо, то вдруг начинала крутиться на месте, как заведённая. Чувствовалось её лесное своенравие — будто деревяшка отчаянно не хотела уплывать далеко от родной сосны.

— Не упрямься, — тихо говорила ей Мухоморушка, склоняясь к самой воде. — Понимаю, тяжело расставаться. Но мне надо домой. А тебя ждёт новое приключение. Ты же не хочешь лежать всю жизнь у сосны? Ты создана для плавания. Посмотри, как ты красиво скользишь.

Щепка словно слышала. Она на мгновение замирала, а потом снова поддавалась порыву.

Мухоморушка гребла из последних сил, прикусив кончик языка.

Берег был уже в нескольких шагах. Ещё чуть-чуть — и она выпрыгнет на сухую землю, отряхнётся и пойдёт дальше. К своим красивым и величественным соснам.

Резкий крик разорвал тишину, заставивший всё внутри сжаться в тугой комок. Мухоморушка замерла, не донеся палочку до воды.

Медленно закинула голову вверх. Ладонь сама собой взметнулась ко лбу, придерживая съехавшую набок шляпку.

Дерево под ногами перестало двигаться. Застыло посреди лужи, даже вода вокруг успокоилась.

Ещё крик — резче, ближе. И вдруг сверху, из-за листьев донёсся шорох. К нему примешалось хлопанье, с лёгким свистом рассекающее воздух.

Щепка под ногами дрогнула и начала отдаляться. Заметалась по луже, как ужаленная.

Мухоморушка взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но ноги уже не чувствовали твёрдой опоры — подошвы оторвались от дерева, и мир поплыл перед глазами.

Головокружительная невесомость завладела ей неожиданно. Тело стало легким, как пух одуванчика. Потом туго сдавило пояс.

Мухоморушка попыталась извернуться, выскользнуть — но когти сжали её крепче, и горячая волна прокатилась от затылка до пяток. Всё внутри обмерло, она боялась даже дышать. Внизу, далеко-далеко, осталась лужа.

— Эй! — звонкий крик вырвался сам собой. — Пусти! Я домой шла! Понимаешь? До-мой!

Мухоморушка замахала палкой. Та рассекала воздух, описывая бешеные круги, и один раз даже чиркнула по шероховатой, покрытой мелкими чешуйками коже.

Короткий, возмущённый крик вырвался из птицы. Крылья замахали сильнее, поднимая их всё выше и выше. Ветер растрепал волосы, заставил зажмуриться.

Палка выскользнула из ослабевших пальцев.

Мухоморушка только и успела увидеть, как та растворилась в золотистой листве.

— Ах... — выдохнула она, и надула губы.

Пальцы вцепились в шершавую поверхность, ногти побелели от напряжения.

Птица поднялась высоко-высоко.

Рот открылся сам собой от изумления. Впереди раскинулся огромный простор. Лес больше не был бесконечной стеной — теперь он лежал внизу, словно живая карта, с просеками, полянами, извилистыми лентами ручьев и тёмными пятнами еловых островков. Она видела, где кончаются берёзовые рощи и начинаются дубравы.

И вдруг вздрогнула.

Чуть в стороне, как раз туда, куда несла её птица, Мухоморушка увидела их. Три сосны — высокие, прямые, с золотистыми стволами, горящими на солнце. А между ними — знакомый кряжистый дуб. Её дорогой дуб, раскинувший свои могучие ветви, как руки для объятий.

Сердце споткнулось.

— Туда! — закричала она, и голос сорвался на писк. — Туда, понимаешь?! Вон туда!

Тонкий указательный пальчик взметнулся в сторону трёх сосен. Она дрыгала ногами, извивалась, пытаясь повернуть птицу в нужном направлении.

Птица словно не слышала. Или не хотела слышать. Она летела ровно, не меняя курса, разрезая воздух мощными взмахами крыльев.

Ветер свистел в ушах, трепал юбку. Мухоморушка шмыгнула носом, сжала губы.

Спустя некоторое время птица начала снижаться. Рывок, второй, третий — и вот уже лес снова обрёл привычные очертания, деревья перестали быть размытыми пятнами.

А потом — удар.

Не сильный, но неожиданный. Она кубарем покатилась по чему-то мягкому, упругому, пахнущему перьями и чем-то кисловатым, что вызывало отвращение.

Мухоморушка поднялась на четвереньки, а потом выпрямилась. Встряхнула юбочку. С неё посыпались мелкие перышки, кусочки сухой травы и что-то подозрительно липкое. Поправила шляпку.

В ушах стоял звон.

Три или четыре птенца тянулись к ней с разных сторон гнезда. Чёрные, блестящие глазки смотрели на неё с надеждой. Клювы раскрывались и закрывались — оттуда вырывался пронзительный писк.

Тяжёлый удар крыльев заставил вздрогнуть. На ветку, прямо у края гнезда, села птица. Крупная, тёмно-бурая, с жёлтыми глазами, которые смотрели на Мухоморушку с холодным любопытством.

Они смотрели друг на друга долгих пять секунд. Птица наклонила голову набок — сначала в одну сторону, потом в другую. Жёлтый глаз сверкнул, зрачок сузился.

Мухоморушка почувствовала себя букашкой на ладони.

— Ну, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — и зачем ты меня сюда принесла? Посмотри на меня. Я не еда. Я вообще не съедобная. Я Мухоморушка. Му-хо-мор-уш-ка. Понятно?

Она насупила губы, сложила руки на груди.

Птица покрутила головой ещё раз. Жёлтый глаз моргнул. А потом, без предупреждения, она вспорхнула.

— Осторожнее! — закричала Мухоморушка.

Край гнезда качнулся от толчка, и она едва успела схватиться за торчащую ветку. Пальцы вцепились в шершавую кору, ноги повисли в воздухе на секунду, прежде чем она подтянулась обратно.

Птица исчезла между деревьев так быстро, словно её и не было. Только ветер ещё шевелил листья там, где мелькнуло крыло.

Птенцы продолжали отчаянно пищать. Один из них, самый большой и лохматый, подполз к ней почти вплотную и уставился прямо в лицо раскрытым клювом.

Мухоморушка подняла голову. Осторожно, боясь пошевелиться, огляделась.

С дерева открывался просторный вид. Лес лежал как на ладони. Она увидела внизу кленовую рощу, где листья горели золотом и медью. Увидела вдали тёмную полосу ельника. А потом взгляд метнулся на запад и сердце радостно ёкнуло.

Маленький зелёный пятачок среди жёлтого моря листвы, у старого пня.

— Я знаю, где я, — прошептала она. — Я знаю, куда идти.

Опустила глаза. Голова закружилась сразу же. Мухоморушка отступила назад, прижалась спиной к стенке гнезда, чувствуя, как под ложечкой сосёт.

И тут — щипок, в самое бедро.

Мухоморушка подскочила на месте, перевела взгляд вниз. Лохматый птенец ухватил край её юбки своим кривым, ещё не окрепшим клювом и тянул, тянул, мотая головой из стороны в сторону.

— Отпусти! — пискнула Мухоморушка, выхватывая юбку из клюва. Край оказался влажным и помятым, с мелкими дырочками от ещё мягкого, но уже острого клюва. — Это не еда, говорю же!

Она осмотрелась. Взгляд упал на большое тёмно-бурое перо. Оно лежало у края гнезда, наполовину высунувшись наружу, и тихонько покачивалось на ветру.

План созрел мгновенно.

— Ну, давай, малыш, — сказала она птенцу, который уже снова тянулся к её юбке. — Чуть подвинься.

Она упёрлась плечом в пушистый бок. Птенец возмущённо пискнул и вдруг дёрнул крылом. Оно, ещё покрытое трубочками растущих перьев, больно хлестнуло по лицу, заставив зажмуриться.

Мухоморушка обхватила перо обеими руками, прижала к груди — и в тот же миг почувствовала, что гнездо под ней качнулось.

Птенец толкнул её сильнее.

Она не удержалась.

Вместе с пером полетела вниз. Ветки хлестали по спине, листья цеплялись за шляпку, пытаясь сорвать её, но Мухоморушка намертво вцепилась в своё единственное спасение. Пальцы свело судорогой, однако она так и не разжала рук, пока перо упрямо замедляло падение.

Ветер свистел в ушах.

— Ой! Спасите-спасите-спасите!

Пуф.

Мягкий, глухой удар — и мир погас на секунду, растворился в ворохе листьев, которые поднялись со всех сторон и накрыли её с головой.

— Кх-кх-кх... — Мухоморушка закашлялась, выплёвывая мелкий мусор.

Она вылезла из груды листьев. Юбка задралась, волосы торчали во все стороны.

Осмотрелась.

Алая шляпка, с белыми точечками, лежала неподалёку, перевёрнутая вверх ногами. Мухоморушка бросилась к ней, схватила и натянула на голову.

Она принялась стряхивать мусор. Маленькие веточки цеплялись за паутинки на одежде, и их приходилось выдёргивать по одной.

Потом она подняла голову вверх. Среди голых ветвей, темнело гнездо. Сжала кулачок, поднесла его к носу и погрозила в сторону невидимой птицы.

— Ух! Какая птица! — сказала она громко, чтобы лес слышал. — А могла бы помочь домой добраться! Так нет, бросила в гнезде, как... как...

Она не договорила, только фыркнула и отвернулась.

— Так. Где я?

Осмотрелась по сторонам, вбирая глазами каждую травинку, каждый лист. И тоненькие бровки поползли вверх.

— Так-так-так, — затараторила Мухоморушка, подбегая к ближайшему клёну. Она положила ладонь на шершавую кору, погладила её, как старого друга. — А вот и кленовая роща. А там...

Она резко обернулась и посмотрела на запад. Солнце уже перевалило за полдень и светило прямо в лицо, заставляя щуриться, а тень покорно вытянулась за спиной

— Моя лужайка, — выдохнула она, и хлопнула в ладоши. — Совсем рядом. Рукой подать.

Одёрнула юбку, поправила шляпку — и, собралась было рвануть вперёд, к родной лужайке, как вдруг ноги сами собой приросли к земле.

Из кустов, где листья давно пожухли и обнажили переплетение веток, на неё уставились два чёрных блестящих горошка. Они смотрели пристально, не моргая, и сами тоже замерли — так же внезапно, как и она сама.

— О! — радостно вырвалось у неё, и напряжение последних часов растворилось в одном коротком возгласе. — Сыроёжка!

Сыроёжка дёрнулся всем телом. Его пухлая ладонь, с короткими пальцами, моментально завела кусочек сыра за спину. Бордовые щеки слились со шляпкой, заходили из стороны в сторону.

Мухоморушка подошла неспешно ближе, чувствуя, как в груди разливается тепло от встречи с кем-то родным после долгой разлуки. Она оглядывала его с ног до головы: широкую бордовую шляпку с чуть завернутыми вверх краями, пухлые щёки.

Сыроёжка тяжело сглотнул, что его шляпка вздрогнула.

— А сыр где раздобыл? — поинтересовалась Мухоморушка, наклоняя голову и пытаясь заглянуть ему за спину. Её острый носик оказался в опасной близости от его щеки, и Сыроёжка попятился.

— Там... — пробормотал он, переступая с ноги на ногу. — Где был — там уже нет.

Его пальцы судорожно сжимали краешек, и Мухоморушка заметила, как желтоватая крошка сыплется на землю.

Прищурилась так, что остались одни узенькие щёлочки, и уставилась на его раскрасневшееся лицо. Хмыкнула. А потом сделала несколько шагов вперёд.

— Больно уж и хотелось, — бросила она через плечо. — Я думала, мы друзья.

Сыроёжка спохватился, словно его укусила оса, и в следующий миг оказался перед ней, преграждая путь.

— Друзья! — выпалил он, и в голосе прозвучало отчаяние. — Друзья, конечно! Я тебя по лесу полдня искал! Полдня, представляешь?

Мухоморушка ощутила, как к щекам подступило приятное тепло — такое же, какое бывает, когда выпьешь горячего чаю в холодный день. Уголки губ дрогнули, поднялись вверх.

— Правда? А то я как раз хотела тебе рассказать, где пропадала. Но...

Она запнулась, бросив взгляд на его руку, которая всё ещё пряталась за спиной.

— Я очень хочу услышать! — перебил Сыроёжка, и его шляпка энергично закивала. — За чаем с сыром это будет чудесная беседа. Просто чудесная!

— Точно-точно? — переспросила Мухоморушка, и в голосе зазвенела язвительная нотка. Приподняла бровь, наблюдая за реакцией друга.

Щёки Сыроёжки заходили ходуном. Они дёргались вверх-вниз, влево-вправо, и от этого зрелища Мухоморушка улыбнулась ещё шире.

Он протянул ей свободную руку. Мухоморушка вложила свою маленькую ладошку в его пухлую. Они двинулись вперёд сквозь медленно падающие листья с ближайшего клёна.

— Я тебе сейчас такое расскажу, — затараторила она, не умолкая ни на секунду. — Это было просто удивительно! Ты не поверишь, Сыроёжка, ни за что не поверишь!

Она говорила без остановки, захлёбываясь словами, перескакивая с одного на другое. Сыроёжка лишь вздрагивал при каждом её восклицании.

Перед внутренним взором уже выстраивалась картина — её эпический путь, полный опасностей и героических подвигов, будет рассказан так, что Сыроёжка обзавидуется. Предвкушение разливалось внутри тёплым, тягучим сиропом, и от этого говорить хотелось ещё больше.

Они дошли до огромного трухлявого, поросшего мхом пня. В его основании темнел небольшой проход, прикрытый кленовым листом, что висел на тонкой паутинке, как дверная занавеска. Сыроёжка прижал в одной руке кусочек сыра, а второй отодвинул прикрывающий вход листочек.

Мухоморушка благородно, как королева, кивнула и шагнула внутрь.

Её встретила маленькая комнатка, пропахшая сыростью и родным грибным ароматом. В углу, в потолочной щели, было прорублено крошечное окно, и сквозь него пробивался золотистый, мягкий свет, что ложился на пол косыми полосами.

Сыроёжка прошёл за ней, осторожно обогнул и положил кусок сыра на деревянный столик.

— Ну, что ты замерла как неродная? — сказал Сыроёжка, отодвигая стул из изогнутой веточки. — Проходи, присаживайся.

Мухоморушка величественно прошла к столу, чувствуя себя гостьей на важном приёме. Отбросила подол своей юбки-паутинки, поправила складочки и элегантно села.

Сыроёжка заметался по небольшой кухоньке, доставая чашки из маленького шкафчика, вырезанного прямо в стенке пня. Трясущимися руками он насыпал какие-то сушёные травы, пахнущие мёдом и летом — и поставил чайничек на самодельную плитку.

Через мгновение Сыроёжка выставил на стол небольшую чашечку из скорлупки жёлудя. Он даже губу прикусил от усердия, бережно пристраивая рядом глиняную мисочку, доверху наполненную сушёными лесными ягодами — сморщенными, но сладкими и ароматными.

Мухоморушка терпеливо сложила ладошки на столе. Живот уже начинало сводить от голода, но она терпела. Воспитанные грибы не показывают голод.

Цветочный, с медовыми нотками и лёгкой горчинкой аромат ударил в нос. По телу пробежала приятная дрожь, от кончиков пальцев до самой макушки. Мухоморушка закрыла глаза на мгновение, впитывая этот запах, в котором ей чудилось прошедшее лето.

Сыроёжка умостился, напротив на широкой колодке.

— Прошу угощайся, — сказал он и повёл ладошкой.

Мухоморушка несмело протянула руку к сыру. Отломила небольшой ломтик и повертела его в пальцах. Сыр был жёлтым, с мелкими дырочками, и пах кисло-приторно, но нос морщился от этого запаха.

Сыроёжка тем временем схватил обеими руками остаток сыра, прижал к груди, как драгоценность, и его щеки заходили по кругу.

— И что ты в этом сыре нашёл? — спросила Мухоморушка, откладывая свой кусочек на край стола и беря вместо него чашку.

— Вкусна... — прохрипел Сыроёжка с набитым ртом. Его глаза зажмурились, а по щекам пробежала волна.

Мухоморушка не отводя от него взгляда, поднесла чашку к губам. Осторожно отпила маленький глоток. Густой чай обволок язык, и медовая сладость растеклась по нёбу, заставив приятно вздрогнуть всем телом. Тепло разлилось сначала в груди, потом в животе, потом в руках и ногах. Оно растворяло остатки усталости.

Она поставила чашку на стол, откинулась на спинку стула и начала.

— Так вот. Шла я сегодня, никого не трогала, — её голос зазвучал торжественно, почти как у сказительницы. — Как вдруг огромная тень закрыла солнце. Схватила меня в заточение прямо с родной полянки!

У Сыроёжки даже глаза округлились, и он перестал жевать. Мухоморушка же, пользуясь моментом, то и дело запускала ручку в миску — отправляла в рот то кислую бруснику, то приторно-сладкую землянику.

— Там были и другие братья, — продолжала Мухоморушка, понижая голос до таинственного шёпота. — Боровики, подберёзовики, маслята... Они сказали мне: «Мухоморушка, ты обязана жить. Ты должна вырваться на свободу». И они помогли мне. Своими шляпками, своими ножками... Они создали для меня лестницу прямо к краю лукошка.

Она отпила ещё глоток чая. Сыроёжка сидел не дыша, зажав сыр в кулаке.

— Если бы не они, — сказала Мухоморушка, обводя взглядом крошечную кухоньку, — я бы сейчас здесь не сидела. Меня бы уже... — она запнулась, — засолили.

Сыроёжка тяжело сглотнул, но нашёл в себе силы откусить очередной кусочек сыра.

— Но не успела я сбежать из плена, — голос её набрал силу, — как на меня напал коварный ёж! Он хотел меня уколоть, схватить, утащить в свою нору!

— Ой... — выдохнул Сыроёжка.

— Он прыгнул на меня из кустов! — Мухоморушка даже подпрыгнула на стуле. — Но я не растерялась. Не будь я такой ядовитой, он бы съел эту красавицу в два счёта. Но ёж — он хитрый, он всё понимает. Обнюхал меня, фыркнул — и убрался восвояси.

Сыроёжка энергично закивал. Откусил ещё кусочек.

Мухоморушка почувствовала, как кураж разгорается в груди. Она развела широко руками.

— А потом я …

Она продолжала рассказывать — увлечённо, жестикулируя, вскакивая со стула, чтобы изобразить особенно опасный момент. Рассказывала про встречу с лисой, про паутину, которая хотела её удержать, про лужу-океан, про то, как её уронили с неба и как она летела, зажмурившись, молясь всем лесным духам.

Сыроёжка слушал, открыв рот, забыв про сыр, забыв про чай. Его маленькие глазки то округлялись от ужаса, то сужались от напряжения. Он вздрагивал в нужных местах, ахал и даже всплеснул руками, когда она дошла до самого опасного момента.

Свет из крошечного окошка сначала стал золотым, потом оранжевым, потом — багровым. Тени удлинились, заполнили углы, и только отражение заката ещё плясало на стенах.

— Ой, — сказала Мухоморушка, прерывая себя на полуслове. Она поднялась из-за стола, и стул жалобно скрипнул. — Что-то ты меня заболтал, Сыроёжка. Совсем стемнело.

Сыроёжка похлопал себя по округлившемуся животу. Затем его ладошка прошлась по бордовой шляпке на голове, и он удовлетворённо вздохнул.

— Но ты такая смелая, — сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. — Я бы никогда так не смог. Ни за что.

Мухоморушка чуть задрала свой острый носик. Взяла со стола кусочек сыра, который так и не съела, и протянула другу.

— Это тебе в благодарность за чай. И за то, что искал меня.

На лице Сыроёжки появилась улыбка, до до самых краёв шляпки. Он схватил кусочек сыра обеими руками и с мурчанием отправил его в рот. Глаза зажмурились от удовольствия, щёки заходили по кругу, и он закивал. А потом спохватился.

И прежде чем Мухоморушка успела опомниться, оказалась в тёплых, мягких объятиях. От Сыроёжки исходил едва уловимый запах мха, коры и сыра. Она почувствовала, как комок подкатил к горлу.

— Приходи ещё, — сказал он тихо, прямо ей в ухо. — Расскажешь ещё что-нибудь.

Щёки Мухоморушки стали горячими.

Она кивнула. Поправила шляпку. Пальцы пробежались по тончайшим нитям юбки, проверяя, не порвались ли они в схватке с птицей.

И вышла из домика.

Сыроёжка стоял в проходе, придерживая лист-занавеску, и махал ей вслед — сначала одной рукой, потом двумя. Его маленькая фигурка таяла в сумерках, но Мухоморушка знала: он будет стоять так, пока та не скроется из виду.

Она двигалась шустро вперёд, пока огромный пень не спрятался за деревьями. Прохладный ветерок щекотал щёки, остывшие после тёплого чая. Последние лучи солнца золотили верхушки сосен, окрашивали облака в розовый и сиреневый.

Пройдя немного — мимо знакомого муравейника, мимо замшелого валуна, мимо берёзы с расщеплённым стволом, — она вышла на поляну.

Вокруг огромного дуба, раскинувшего свои могучие ветви, расположились три высокие сосны. Они стояли, как стражи, которые ждали её всё это время.

Внутри Мухоморушки расползлась приятная дрожь от макушки до самых пяток. Она сорвалась с места — побежала, придерживая шляпку рукой.

Мчалась со всех ног, не чувствуя земли под собой, не замечая, как трава шуршит под туфельками, как ветер свистит в ушах. Мир сжался до одной точки до знакомой корявой двери в основании дерева.

Остановилась у подножия дуба. Грудь вздымалась, ноги приятно кололо от напряжения.

— Я дома, — выдохнула Мухоморушка, что защипало глаза.

Она прошла внутрь.

Зажгла цветок-фонарик, который сразу же погрузил комнатку под деревом в тёплый, медовый свет.

Мухоморушка глубоко вдохнула. Любимый аромат сушёной полыни и одуванчиков обнял её.

Вдруг она ощутила странную слабость — такую неодолимую, будто кто-то наконец снял с плеч невидимый груз, и теперь тело стало слишком лёгким для собственных ног.

Она поддалась импульсу и упала на мягкую перину. Та, набитая заячьим пухом, приняла её в свои объятия.

Мухоморушка просто лежала, раскинув руки в стороны, и смотрела в потолок. Некоторое время всматривалась в узоры на дереве — тонкие, почти невидимые нити, которые сплёл паучок-домовой. Паутинка чуть колыхалась от дыхания и переливалась в тёплом свете цветочного фонаря.

— Ах, как же хорошо дома, — вздохнула она.

Перевернулась на бок, подтянула колени к животу, свернулась калачиком.

И вдруг улыбнулась.

— Но завтра. Завтра пойду в сторону реки. Надо же будет Сыроёжке рассказать новую историю. Нельзя приходить с пустыми руками.

Она представила, как выйдет на рассвете, как пойдёт к реке, где всегда водится что-то интересное — то уж выползет погреться на камень, то стрекоза сядет на кувшинку, то рыба выпрыгнет из воды, сверкнув чешуёй на солнце.

Улыбка расплылась по лицу. Она крепче прижала к себе меховое одеяло, которое приятно защекотало носик.

— Апчхи!

Она потёрла нос ладошкой, свернулась ещё плотнее и закрыла глаза.

Цветок-фонарик мерцал в углу — то разгораясь, то угасая, подражая дыханию спящего леса. За деревянной стеной шуршали листья. Где-то далеко ухал филин. А на поляне, вокруг дуба и трёх сосен, медленно опускалась ночь, укрывающая лес своим бархатным одеялом.

В уютном домике под корнями, в крошечной комнатке, пахнущей полынью и одуванчиками, спала маленькая девочка-мухомор. Она улыбалась во сне, предвкушая новую историю.