Иваныч

Грузчики кряхтели, ругались сквозь зубы и поносили деда на чём свет стоит. Они искренне не понимали, зачем тащить на пятый этаж это старое, потёртое, скрипучее нечто? Оно было высоким, широким, с продавленным сидением и засаленными до черноты подлокотниками. Пружина выла и скрипела, словно пыталась выиграть конкурс на самый противный звук.

‒ Пап, ну правда, оно же развалится, ‒ Ольга поджала губы. ‒ У нас есть новая мебель, гораздо удобней этого монстра.

‒ Мы это уже обсудили, ‒ отрезал Иван Ильич, а потом добавил, ‒ оно волшебное.

Ольга решила не спорить со стариком: хоть ему было уже семьдесят восемь, и видел он плохо, и слышал не очень, но в сухом, сгорбленном теле по-прежнему жило молодое упрямство. Да и кто знает, что там в его голове творится.

Кресло водрузили в углу гостиной, накрыли пледом, спрятав под ним истёртую годами обивку. Иван Ильич сел в кресло, оно чуть качнулось, поскрипывая. Дед смотрел в окно и хмурился. Если бы он мог, то никогда не уехал бы из своего дома, где каждая половица была ему родной, где стояла кровать с пуховой периной, которую набивала покойная жена, где посередине комнаты красовался стол, сделанный руками его деда.

Ольга вздохнула. Её муж Андрей деликатно кашлянул и ушёл на кухню. Ромка с Томкой, двойняшки-восьмилетки, замерли в дверях. Они смотрели на кресло с тем живым любопытством, с каким дети смотрят на всё, что выглядит странно и что взрослые называют «хламом».

‒ Деда, а почему оно волшебное? ‒ спросил Ромка.

‒ Садись ‒ и узнаешь, ‒ прищурился дед, и его седая борода дрогнула.

Кресло приветливо скрипнуло, но Ромка не сел, наоборот, попятился. Кресло казалось чужим, почти живым, и от этого Ромке было не по себе и даже жутковато.

Ночью Ольга не могла уснуть. Она вставала несколько раз, подходила к дверям комнаты, где поселили Ивана Ильича, прислушивалась. Дед тоже не спал, ворочался на кровати и сопел.

Ольга лежала в темноте, сжимая виски ‒ голова раскалывалась то ли от давления, то ли от усталости. Рядом похрапывал муж и раздражал мелодичными руладами. В дверь поскреблись.

‒ Мам, можно к тебе? ‒ послышался осторожный шёпот.

‒ Что случилось, Томка?

‒ Под кроватью сидит паук. Мне страшно.

Ольга хотела встать, но боль толкнула её обратно на подушку. Она замерла, боясь пошевелиться.

‒ Не выдумывай, ничего он тебе не сделает.

Томка постояла, подумала и ушла. Из коридора донеслось ‒ шлёп-шлёп-шлёп. Потом чуть звякнула дверь в гостиную, и наступила тишина. Уже сквозь сон Ольга различила тихий, мерный скрип, как будто кто-то раскачивался.

Утром Томка сидела на кухне, пила какао и как-то буднично, как о чём-то само собой разумеющемся, сказала:

‒ Я ночью на дедушкино кресло залезла, и оно само раскачиваться стало.

‒ Да ладно врать-то, ‒ скривился Ромка.

‒ А вот и правда! Оно сначала сказку мне рассказало, про котёнка, который потерял свою тень, а потом про тучку-путешественницу. Нам бабушка её рассказывала.

‒ Тома, это же очень давно было! Как ты можешь это помнить? ‒ удивилась Ольга.

‒ А я и не помнила ‒ мне Иваныч об этом поведал.

Последнее слово Томка произнесла величественно и протяжно, словно копируя былинный напев.

‒ Какой ещё Иваныч? ‒ встревожилась Ольга. Ромка вопросительно посмотрел на сестру.

‒ Ну так кресло же! ‒ потрясла рукой Томка, мол, какие вы непонятливые. ‒ Кресло чьё? Дедушкино. Дедушку как зовут? Иван. Значит, Кресло Иваныч, ‒ сделала вывод Томка, допивая какао.

‒ Понятно. Ну, Иваныч так Иваныч, ‒ согласилась Ольга и решила, что дочь просто фантазирует.

***

На следующий день Ромка пришёл из школы злой. Двойка по математике нарисовалась красивая, фигурная, учительница отругала за грязь в тетради, да ещё друг Славка предал ‒ пересел за другую парту после спора о том, кто сильнее, Бэтмен или Человек-паук.

Ромка швырнул рюкзак на пол и уселся на диван, скрестив руки на груди. Весь вечер он усиленно хмурил брови, но на вопросы отвечать отказывался. Даже поужинал без аппетита, тайком поглядывая на кресло.

В одиннадцать, когда все уже легли, он тихо прокрался в гостиную, сел в дедово кресло. Оно еле заметно качнулось.

‒ Что, друг, тяжело? ‒ раздался глуховатый голос. Ромка вздрогнул и откликнулся дрожащим шёпотом:

‒ Ты говоришь?

‒ А ты как думал? ‒ кресло чуть скрипнуло, словно усмехаясь. ‒ Дедушка твой меня столько лет не выкидывает не просто так.

‒ Томка тебя Иванычем называет.

‒ Хорошее имя, пусть будет Иваныч, ‒ голос потеплел.

‒ А чего ты раньше молчал? Я тут сидел-сидел, на тебя смотрел-смотрел, ‒ пробубнил Ромка, смахивая слезу.

‒ Ждал, когда ты один придёшь. Ну, давай, рассказывай.

‒ Что рассказывать-то?

‒ Да всё, о чём молчишь. С самого начала.

Ромка молчал минуту-две, потом разжал зубы и его словно прорвало: и про Славку рассказал, и про учительницу, и про «лебедя» по математике, заодно и про то, что его никто не понимает и что он, возможно, вообще дурак и на что не способен. Кресло не перебивало, мерно раскачивалось, как лодка на волнах. Но необъяснимая теплота и сопричастность обволакивали ребёнка, торопливо и сбивчиво открывающего свои тайны старому креслу, словно старому другу.

‒ Знаешь, ‒ сказал Иваныч, когда Ромка закончил, ‒ Славка твой завтра сам подойдёт, потому что ему тоже стыдно.

‒ Откуда ты знаешь?

‒ Так я же старый и таких историй я много на своём веку повидал. Вы, люди, все одинаковые, когда маленькие. И все вырастаете. Только кто-то умнеет, а кто-то остаётся глупым.

‒ А я? Ты думаешь, что я глупый? ‒ хотел уже было обидеться Ромка.

‒ Ты не дуйся, как сегодня. Не беги мимо, остановись и руку протяни.

‒ Может ещё и прощенья попросить? ‒ всё-таки надулся мальчишка.

‒ А как же, обязательно.

Ромка хотел спросить ещё что-то, но веки стали тяжёлыми, и где-то на грани сна он услышал: «Спи, завтра новый день». Кресло качалось всё медленнее, мысли расплывались. Ромка уснул в кресле.

Утром он проснулся с ясной головой и твёрдым решением помириться со Славкой.

‒ Ты чего всё улыбаешься? ‒ удивилась Ольга.

Ромка пожал плечами:

‒ Да так, с Иванычем немного поболтал.

‒ Опять Иваныч! Вы сговорились что ли?

Ольга стала поглядывать на кресло с опаской.

***

Дни тянулись еле-еле, зато недели стремительно пролетали. Ольга с мужем ходили на работу, дети ‒ в школу. По вечерам все обирались в гостиной и рассказывали Ивану Ильичу новости. Дед почти не вставал с кровати: сердце шалило, ноги отекали, и любое движение давалось ему с большим трудом. Но каждый вечер, когда Иван Ильич ковылял к старому креслу и садился в него, глубоко вздыхая, казалось, что он молодел на несколько лет. Дедовы глаза загорались мягким светом, глубокие морщины разглаживались, улыбка не сходила с его лица.

Как-то утром Ольга принесла отцу завтрак, но он даже не притронулся к еде.

‒ Пап, давай я врача вызову, ‒ предложила Ольга, и тревога проскользнула в голосе.

‒ Не надо, врач тут уже не поможет, ‒ отмахнулся Иван Ильич.

‒ Ну, пап!

‒ Сядь лучше, ‒ перебил старик, ‒ посиди со мной.

Ольга села на край кровати, Иван Ильич взял её за руку. Его пальцы были сухими, горячими, с распухшими суставами.

‒ Ты не сердись на меня, ‒ сказал он просто, ‒ что я с креслом приехал. Оно мне…родное оно мне.

‒ Я не сержусь, ‒ ответила она и погладила отца по руке.

‒ Оно правда волшебное, дочка. Я не врал. Оно разговаривает, но только по ночам или когда никто не видит.

Иван Ильич заглядывал дочери в лицо, и в глазах его теплилась надежда, что ему поверят, что не посчитают полоумным.

‒ Оно сказки детям рассказывает, укачивает. Оно боль снимает, я проверял, правда.

Ольга молчала. Ей хотелось заплакать от жалости к отцу, от его стариковского бреда, от бессилия.

‒ Ты не веришь, ‒ Иван Ильич вздохнул. ‒ Ну, так и ладно. Но всё равно попробуй, присядь, когда плохо будет, тогда и убедишься.

Он отвернулся к стене. Ольга посидела ещё минуту и вышла. На кухне она налила себе воды и долго стояла, глядя в окно. В голове вспыхнула мысль: «Может, он и прав?» Нет, бред, старость.

***

Всё-таки настал тот момент, когда Ольга изменила своё мнение.

У неё болело, казалось, всё: спина ныла, голова раскалывалась, гудели ноги, и даже душу сводило судорогой. Андрей в очередной раз уехал в командировку, дети устроили войну за пульт, на работе аврал, и в довершение всего ‒ это дурацкое чувство, что жизнь проходит мимо, что она, Ольга, стала серой, незаметной, как привычная домашняя мебель.

Когда все уснули, Ольга подошла к креслу, поправила сбившийся в кучу плед и нерешительно, словно опасаясь чего-то, села в него. Постепенно скованность сменилась расслабленностью, и Ольга удобно откинулась в кресле.

Кресло сначала молчало, потом длинно, шумно выдохнуло.

‒ Ну вот, ‒ раздался чуть скрипучий голос, ‒ и тебя дождался.

Странно, но Ольга не испугалась, может потому, что из-за боли у неё не осталось сил на страх, а может быть, она уже была готова к этой встрече.

‒ Значит, ты и правда волшебное?

‒ Волшебное, ‒ подтвердило кресло.

‒ И что, ты в самом деле сказки знаешь?

‒ Знаю. Я ведь сперва много лет впитывал в себя всё: и сказки, и молитвы, и смех, и слёзы, и любовь, как говорится. А теперь отдаю.

Кресло вдруг вздрогнуло.

‒ Ты плачешь?

‒ Да, ‒ не стала отпираться Ольга.

‒ Поплачь, а я тебя подержу.

И кресло начало раскачиваться, медленно, плавно, как в детстве, когда мама качала на руках и напевала что-то знакомое. Ольга закрыла глаза, и слёзы потекли сами, не спрашивая разрешения.

‒ Я плохая мать, ‒ прошептала она.

‒ Нет, ты усталая мать. Это разные вещи, ‒ мягко возразило кресло.

‒ Я ничего не успеваю, ни с чем не справляюсь.

‒ Ты справляешься, каждый день ты делаешь всё, что нужно твоей семье. Просто ты перестала замечать себя, думать о себе. Остановись на чуть-чуть, сделай что-нибудь для себя.

‒ Для себя?

‒ Ну да, именно для себя. Не то, что надо, а то, что хочется тебе.

Кресло покачивалось, рассеивая тревоги и боль. Ольга почувствовала, как внутри неё потихоньку, по ниточке развязывался тугой узел.

‒ А моя мама… ‒ начала она и замолчала.

‒ Она тоже здесь. Когда ты родилась, она пела тебе в этом кресле. Я запомнил. Хочешь послушать?

Ольга кивнула, и кресло запело ‒ тихо, с тёплым придыханием. Это была песня про месяц, который светит всем одиноким путникам, про речку, что течёт к дому, про девочку, плывущую в лодке по этой реке.

Ольга просидела в кресле до утра. А когда встала, голова была лёгкой, спина ‒ прямой, душа ‒ спокойной. Ольга позвонила на работу и взяла отгул. Потом зашла в комнату к детям, поцеловала обоих в макушки и улыбнулась:

‒ Давайте сегодня печь блины.

‒ Нам же в школу надо, ‒ сонно протянула Томка.

‒ Сегодня объявляется выходной.

‒ А почему? ‒ удивился Ромка.

‒ А потому что хочется.

Они пекли блины, смеялись, обжигали пальцы. На их смех пришёл Иван Ильич.

‒ Блины надо со сметаной есть или с мёдом, ‒ заметил он со знанием дела.

Ольга заглянула в гостиную.

‒ Спасибо, ‒ одними губами произнесла она и убежала обратно.

***

В конце недели вернулся Андрей. Из кухни пахло яблочным пирогом, новые занавески над окном и чайные пары им в тон сделали дом уютней. Но Андрей этого почти не заметил. Ольга легко улыбнулась ему, чмокнула в щёку. Дети, перебивая друг друга, рассказывали школьные новости. А вечером, когда все утихомирились, Андрей сидел на кухне в одиночестве, смотрел в кружку с остывшим чаем. Ему казалось, будто что-то не так, что вроде бы всё хорошо: и работа нравилась, и семья замечательная ‒ всё, как он мечтал в юности. Но червячок сомнений потихоньку грыз. Андрей не понимал, откуда ветер дует, и это бесило.

Утром Ольга повезла детей на занятия: Томку ‒ на танцы, Ромку ‒ на тренировку. Андрей закрыл за ними дверь, прошёл в гостиную за телефоном и застыл на месте.

Старое кресло, залитое солнечным светом, казалось, дышало, оно будто нетерпеливо дожидалось чего-то, то натягивая, то ослабляя обивку.

‒ Да ну, ерунда, ‒ пробормотал Андрей и хотел уже развернуться.

‒ О чём задумался? ‒ раздался глуховатый, чуть скрипучий голос.

Андрей вздрогнул так, что чуть не выронил телефон.

‒ Кто здесь?

‒ Да тут я, в углу примостился, ‒ глуховато отозвалась старая мебель. Иваныч будто слегка повёл правым подлокотником, приглашая. ‒ Ну же, приземляйся, не укушу.

‒ К-кресло… говорящее? ‒ Андрей судорожно сглотнул.

‒ Тьфу ты, бубню-бубню, со всей семьёй твоей уже сдружился, один ты, как барин, нос воротишь.

Андрей хотел было возмутиться, но колени сами вдруг подогнулись и понесли его вперёд. Он испуганно примостился на самый краешек сиденья. Пружины под ним приветливо, мягко взвизгнули.

‒ Насилу дождался, ‒ вздохнул Иваныч. ‒ Ишь, мотается мимо целыми днями, вздыхает. Думаешь, слепой я?

‒ Я не… ‒ Андрей осёкся, не зная, куда деть руки.

‒ Да ладно тебе, всё я примечаю, ‒ перебило кресло. ‒ Мужик-то ты правильный, Андрей, работящий, в доме всё ладком, ‒ Иваныч подался всем корпусом вперёд, переходя на доверительный шёпот, ‒ только вот память у тебя коротковата стала. О главном забываешь.

‒ Это о чём ещё?

‒ О жене твоей, об Ольге.

Андрей промолчал, а Иваныч заскрипел взад-вперёд.

‒ Она ведь вчера весь вечер у плиты стояла, пирог яблочный пекла, смеялась чему-то, помнишь? А ты ввалился, буркнул под нос «привет» и сразу в экран уставился.

Андрей виновато засопел. Он действительно не заметил.

‒ А когда ты ей в последний раз цветы дарил, просто так, без повода? ‒ спросило кресло негромко.

‒ Не помню, ‒ признался Андрей.

‒ То-то и оно. На ней ведь весь дом держится, и ребятишки, и отец её старенький совсем разболелся. А её кто любить будет?

‒ Да люблю я её, ‒ глухо, с тяжёлым вздохом сказал Андрей. ‒ Знаю, что любишь. Да только ласка-то где? Ты утром к ней подошёл, обнял? Эх, нет. Поцеловал перед выходом? Тоже забыл. Позавтракал молча и всё. А раньше вы в кафе ходили, на корабликах катались. А поход в горы помнишь?

Андрей кивнул, потёр горло. Кресло качнулось ещё раз и продолжило:

‒ Сходите завтра же куда-нибудь. На набережную её вытащи, в кинотеатр какой, да хоть просто по тёмным аллеям за руку побродить. Сделай сюрприз.

‒ А ребятишек куда девать?

‒ Да за мелкими Иван Ильич присмотрит, а я помогу. Мы тут справимся и без вас.

Андрей открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли.

‒ Я это… ‒ запнулся он.

‒ Давай без «это», ‒ отрезал Иваныч. ‒ Не благодари, лучше иди и сделай.

На следующий день, когда Ольга возилась с кофе, Андрей подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в её шею.

‒ Ты чего? ‒ удивилась она, оборачиваясь.

‒ Ничего. Ты красивая сегодня.

Ольга неловко улыбнулась, и щеки её порозовели.

‒ Скажешь тоже.

‒ Вечером, ‒ сказал Андрей твёрдо, ‒ ты никуда не спешишь. Дети остаются с дедом, а мы идём гулять.

‒ Хорошо, ‒ просто ответила Ольга.

Из гостиной донеслось едва слышное, одобрительное скрипение. Иваныч удовлетворённо качнулся и замер.

***

Ольга нашла его утром. Иван Ильич лежал на спине, и лицо его было спокойным. Последний месяц он прекрасно себя чувствовал, снова выходил на улицу и кормил с руки воробьёв. Тем большим потрясением стала для всех его смерть.

‒ Он не мучился, ‒ сказал врач. ‒ Сердце остановилось, скорее всего во сне.

Три похоронных дня пролетели, как в тумане. Ольга вошла в комнату к отцу, присела на его кровать, долго смотрела в одну точку. На душе было пусто и тоскливо. Наконец, рыдания, что она глушила в себе, прорвались наружу. Она не сразу осознала, что муж сидит рядом и гладит её по плечу. Дети жались по углам, не зная, что делать.

А потом из гостиной донёсся странный звук. Сначала никто не понял, что это. Скрежет? Стон? Все бросились в гостиную.

Иваныч мелко дрожал всем своим деревянным каркасом, подлокотники ходили ходуном, обивка натягивалась и опадала, будто тряслась в истерике, кое-где ткань лопалась с треском. Потом скрип перешёл в жалобный, протяжный вой.

‒ Ему больно? ‒ испуганно прошептала Томка.

‒ Он плачет, ‒ тихо сказал Ромка. ‒ Кресло плачет, мам.

Ольга подошла первой, осторожно положила руку на подлокотник. Кресло вздрогнуло, но не отстранилось.

‒ Иваныч, ‒ позвала она. ‒ Ты меня слышишь?

Кресло заскрипело прерывисто, сбивчиво, как человек, который пытается говорить, но не может.

‒ Он… ‒ голос у кресла был чужой, хриплый, неразборчивый. ‒ Он ушёл…оставил… меня оставил.

Кресло содрогнулось. Из него выпал кусок старого поролона.

‒ Почти пятьдесят лет, ‒ простонало кресло, ‒ пятьдесят лет мы были вместе. А теперь… кому я нужен?

‒ Нам, ‒ воскликнула Томка и обхватила руками подлокотник. ‒ Ты нам нужен, Иваныч.

Ромка подошёл, положил ладони на спинку кресла.

‒ Ты же сказки рассказываешь, ‒ сказал он уверенно, ‒ ты нас слушаешь и советы даёшь пацанские.

‒ И не только, ‒ добавил Андрей и погладил деревянную завитушку, ‒ жизненные советы и нам, взрослым, нужны.

‒ Иваныч, ‒ с чувством сказала Ольга, ‒ мы тебя не бросим, ведь ты же наш, ты член семьи.

Кресло замерло, дрожь постепенно утихала, плач прекращался.

‒ Правда? ‒ спросило кресло как-то совсем по-детски, неуверенно.

‒ Правда, а как же иначе?

И тогда кресло выдохнуло с облегчением, качнулось раз, другой, будто само себя успокаивало.

‒ Ну тогда ещё поживём.

***

‒ Да сколько можно спорить! ‒ Ольга всплеснула руками и запустила полотенцем в детей. ‒ А ну, марш в кресло!

Подросшие Ромка и Томка, насупившись, потащились к Иванычу. Места им двоим уже не хватало. Они потолкались локтями и, кое-как втиснувшись, отвернули друг от друга носы.

‒ Ну и из-за чего сыр-бор? ‒ недовольно пробухтел Иваныч.

‒ Ромка мой рисунок испортил, ‒ возмутилась Томка.

‒ Я же не специально, ‒ пытался защититься Ромка.

‒ Ясно-понятно, ‒ примирительно ответил Иваныч. ‒ Давайте-ка я вам расскажу, что в этом случае делали ваши бабушка и дедушка.

‒ Только давайте быстрее миритесь, ‒ поторопила Ольга. ‒ Скоро папа с работы придёт, ему надо будет отдохнуть в кресле, а потом моя очередь истории слушать.

‒ Ну-с, начнём, ‒ согласился Иваныч и окунулся в воспоминания.