Звоньский совет

Сердечко Устини быстро-быстро колотилось в худенькой груди. Тонкие пальцы теребили светлый плетеный шнурочек на шее, а юные уши слушали, но никак не хотели поверить подслушанному:

— Значит, кобыла жеребая от хорошего жеребца, вожака! Две свиньи и овца. Из вещей — сундук, окованный серебром, а внутри: шапка богатая, овчинка теплая; рубахи домотканые, расшитые празднично; скатерка с рушником; простынь и наволочки с ажуром; ну и злата мешочек. Ну что, богатое приданое?

— Богатое, богатое… Да девка-то не лишком ли молода, а? Умеет хоть по двору, по дому? Ухват удержит с кашей горячей?

— Уде-ержит. Устиньке-то шестнадцать уже, хоть и хлипкая с виду, но крепкая, сызмальства по дому матери помогала, пока та не преставилась, а потом и сестрам, пока те замуж не ушли. Теперь сама управляется споро, хватко.

— Что ж ты последнюю дочку отдаешь-то? Не жалко ж?

— Да где ж жалеть? Наоборот, о судьбе ее пекусь, чтобы устроена была, а не осталась одна куковать, когда я к матери ейной под бок улягусь.

Гость как-то хитро цокнул языком на отцовские слова, то ли понимал, то ли совершенно не одобрял бесхитростные планы отца по отношению к последней дочери.

— Ну а как увезу ее в другую деревню? В Полесье увезу! Скучать не станешь?

Отец подумал, бровью дернул — сердце екнуло, но куда ж отступать:

— Я так считаю: жена при муже должна быть, куда он, туда и ей надобно, — и построжел: — Ты на Устиньку посмотрел, говоришь — приглянулась, вот ее приданое и мои условия: дай слово дочку любить, не обижать, и она станет тебе верной женой, а другое что думаешь, так поди вон, найдутся желающие.

— Да уж я смотрю полный двор на твою младшую, — схохмил гость, откидывая застиранную занавесочку от окна и выглядывая на пустой двор, который тонул в летней вечерней мари.

— Так что решаешь? — еще больше нахмурился отец.

— Осенька скоро, август быстро пролетит. А считаю я так: свадьба по осени — самая красивая. Добро. Беру.

Громкий всхлип заставил их обернуться на дверку в кладовую, куда юркнула Устиня, когда увидела, что отец ведет в дом богатого гостя.

В два шага отец подошел к чуланчику, силой распахнул дверь и красным лицом уставился на дочь. Она подняла на него мокрые глаза и увидела во взгляде злость и позор, который своим всхлипом навлекла на отца. Все в доме словно притаилось: огонь в печи смолк, пыль замерла, время остановилось, пока Устиня пыталась в отцовском лице найти хоть каплю нежности и сожаления о своем решении, но куда там…

— Подслушивать вздумала! А ну, выходь! — Отец схватил дочь за хрупкое запястье и выволок в горницу. — Ты что ж…

— Слышала я все. Ненароком, случайно! Но батенька, как же так? — плакала Устиня, стараясь не смотреть на гостя, потому как одного короткого взгляда в мелкие глаза на узком лице и кривые губы, что склабились на тонкую Устиню, ей хватило, чтобы бороться до конца за свою девичью свободу.

— Вы ее извините, — пробурчал стыдливо отец, крепко держа дочь за руку, — не ведает, от чего нос воротит…

— Ведаю, ведаю, батенька! Не отдавайте меня первому поперечному! Есть у меня суженый…

— Не глупи, Устинька! Тебя такой человек выбрал! Видел, как ты с бельем на Звони управляешься, что даже Баламутень умыкнуть не успевает, так сразу вызнал, откуда ты, и пришел твоей руки просить! Дура ты, отказываться!

Устиня уже вовсю рыдала, не зная, как убедить отца.

— Не пойду… Суженый… Другой, — сквозь всхлипы лепетала она.

И вдруг вырвала свою тонкую руку из крепкого отцовского хвата, вытерла под носом и побежала к двери из избы.

— Куда! А ну, вернись! — грохотал позади отец.

Выскочив на крыльцо, Устиня споткнулась и, чуть не полетев с лестницы, ухватилась за перила. Перед глазами все плыло в пелене слез, и Устиня не сразу разглядела двух больших лохматых черно-серых собак, кои сторожами сидели около лестницы. Завидев девицу, псы на пару заворчали, как спрашивали друг у друга: своя или нет? А потом и зарычали — решили.

Устиня с ахом вздохнула, прижав руку к сердцу. Позади уже открывалась дверь, спереди ждали церберы гостя. Набрав воздуха в щуплую грудь, Устиня бросилась вперед.

Собаки подскочили следом и успели цапнуть беглянку за худые белые икры, которые, подыграв псам, оголил шальной ветер. Вскрикнув, Устиня вылетела со двора и побежала к озеру. Псы за ней не погнались, Устиня краем уха услышала, что хозяин отозвал их, но тут же над деревней взлезет лай — псов послали в погоню.

Родной дом стоял ближе остальных к темнеющему в сумерках озеру Звони, и Устиня неслась к нему, почти не разбирая дороги, подгоняемая своей темной косой, что тяжелой змеей билась по спине. Там, у озера, в одной из заводей она нашла себе тихое место. В нем росли две березки-сестрички, только как будто поссорились, и одна вбок и к земле стала клониться, — так они образовали закуток, в котором любила прятаться Устиня. И сейчас она бежала туда — забраться на «сестер», собаки не допрыгнут, жалко только — место тайное откроется.

Добежав до воды, Устиня припустила вдоль берега. Собаки, казалось, догоняли, лай эхом разлетался по притихшей к ночи деревне. Оглянувшись последний раз, Устине показалось, что к ней бегут четыре огонька. Холод обдал ее, и она из последней смелости юркнула в плотные с виду кусты, которые скрывали подход к заводи.

Выскочив на крохотный бережок у березок, Устиня уставилась на двух девиц, которые сидели на тонком стволе спиной к ней, лицом к озеру, и касались воды необычными, очень длинными ногами с прозрачными плоскими ступнями. Девицы о чем-то шептались будто речка плескалась, но глянув вниз, Устиня приметила, что озерная вода молчала.

Сзади послышался лай и шорох.

Замолкнув, девицы обернулись, увидели задрожавшую Устиню, прислушались к звукам и, спрыгнув с березы прямо в озеро, скрылись под водой, только их странные плоские ноги и мелькнули. Но ту же выглянули мокрыми головками и закричали, как вода из ушата пролилась:

— Эй, чего замерла! За тобой погоня?

Окутанная страхом, что поймали, Устиня не двигалась, прижала руки ко рту и давилась рыданиями.

— Ай, в испуге она застряла, видела я такое, — быстро заговорила одна озерная девица другой, — надо ее переиспугать!

— Это как? — удивилась вторая.

— А вот так! — Первая девица изогнулась хитро, подхватила воды на ноги и кинула ее прямо на дрожащую Устиню, как из бадьи окатила.

— Ах, — вздохнула Устиня, перестав трястись.

— Давай сюда, быстрее! Вода все следы смоет, ну! — позвали девицы.

Оглянувшись, Устиня быстро подошла к краю берега, который резко обрывался прямо в воду.

— Прыгай! — хором велели девицы.

И Устиня прыгнула, успев набрать воздуха. Но не смогла вынырнуть, девицы подхватили ее под руки и потянули под водой дальше от берега, с которого вовсю лаяли собаки.

Воздух кончался, Устиня испугалась, что сейчас ее утащат в омут и не было никакой Устини в мире. Что есть сил она задергала руками, и девицы подняли ее к поверхности. Вынырнув, Устиня закашлялась.

Сделав несколько глубоких вдохов, она повернула голову направо, потом налево. С обеих стороны на нее смотрели две одинаковые красивые девушки с длинными сине-зелеными волосами, теряющимися в озерной воде. Девицы крепко держали Устиню, не давая тонуть, и ждали, пока та будет готова говорить.

— Кто вы? — выдохнула Устиня.

— Озерницы мы. Я Унка, а она — Инка, — ответила правая девица. — А тебя как звать?

— Устиня.

— Что с тобой случилось? От кого ты убегала? — спросила Инка.

— От собак жениха, которого отец выбрал для меня.

— Что ж жених собаками тебя гоняет? — возмутилась Унка.

— Я разговор подслушала, как приданное мое обговаривали, а потом сбежала. Видимо, искали, а то ж отец уже пообещал и согласие получил. Опозорила я его, но и невмоготу же против сердца! Что я, корова какая, чтобы меня продавать за скатерть и овцу? Я не хочу за него замуж, да и есть у меня уже любимый, — расплакалась на последних словах Устиня.

— Ох уж эти людские причуды, — покачала головой Унка. — Сколько слышим, никогда не поймем. У нас все просто: понравился парень, приманили и защекотали, ему весело, и нам приятно.

— Ой, не бледней, и так вся белая, — затрясла Инка Устиню. — Натура у нас такая, куда ж мы против природы. Но тебе поможем… Ведь поможем?

— Конечно! — решительно кивнула Унка. — Поплыли на островок, там подумаем, как от тебя горе-свадьбу отвадить. Набирай воздуха.

Устиня вдохнула, и озерницы мигом утащили ее под воду. Но совсем скоро вынырнули в запруде большого продолговатого острова, что расположился прямо посреди озера Звони и оброс своим маленьким лесом.

Вся дрожа, Устиня вышла на берег. Голые ступни, потерявшие лапти в озере, неприятно облепил мелкий песок. Светлое платье длинным подолом пристало к ногам, не давая сделать свободного шага, а тугая коса, полная воды, тянула голову к земле, и Устиня принялась, что есть силы в тоненьких ручках, отжимать волосы.

— Отсюда нас будет не видать, — довольно огляделась Унка. — Сейчас своих позовем, может, и костер получится. Инка, плыви.

— Ага, — кивнула озерница и, плеснув широкими прозрачными ступнями, исчезла под темной водой.

— Собери пока веток и сюда принеси, — велела Унка.

Кивнув, Устиня поднялась повыше по берегу к лесу. Низкая полная луна ярко освещала светлый песок и траву ближе к деревьям, и Устиня споро набрала охапку веток на костер. Она уже подносила их к берегу, как что-то прошмыгнуло мимо ее ног, больно задев, и Устиня повалилась прямо на песок, выронив сушняк.

— Ай, Мешка, чего мешаешься? — незлобно проворчала Унка и потрепала по лохматой голове темного зверька размером с собаку.

— Кто это? — шепотом спросила Устиня, поднимаясь с земли и отряхивая песок, прилипший к мокрому платью.

— Меша это, живет тут. Есть здесь землянка опустелая. Когда остров был еще частью земли, на этом месте жила одна ворожея, Зуйницей звали. Потом она померла, оставила после себя реку, которая сюда набежала, озеро здесь налила и к землянке путь перекрыла. Вот Мешка ее дом и облюбовал. Нравятся ему места заброшенные. Что-то вроде домашнего зверька у нас, духов природы. Мелко вредит, но так-то безвредный. Да, Мешка? У-у-у, злыдень ты мохнатый, — снова принялась трепать существо Унка.

А Устиня как не пыталась, никак не могла рассмотреть чудного зверька.

Вернулась Инка.

— Уф, всех позвала, кто-то да придет, — тяжело дыша, отчиталась она подруге. — О, Мешка! Иди, пузцо почешу.

Глухо похрюкивая, лохматое существо кинулось ко второй озернице и стало к той ластиться.

И вдруг зашуршало, забулькало, зашелестело, загудело. Устиня в страхе заоглядывалась, пыталась понять, откуда идут звуки, но они были как отовсюду. Плескалась вода, словно кто-то издалека пускал волну и шлепал по мелководью; качались деревья, будто через них пробирался медведь; в верхах шумели листья, похожие на трепет крыльев сотни птиц.

— Ну сейчас на пятерых сообразим, как тебе, Устиня, за своего суженого замуж пойти, а за несуженого — не пойти, — довольно вертела головой Унка.

Первым среди деревьев показался медведь. Устиня попятилась, уперлась спиной в тонкую березку и так к ней и пристала, стараясь, чтобы чудище ее не заметило. Переваливаясь, лесной ходитель остановился у края берега, поклонился головой и прогудел:

— Ну, по что позвали?

— Гаюн! — заулыбались озерницы.

Устиня присмотрелась и увидела в обрамлении густой шерсти похожее на обычное лицо: нос — как закрытая еловая шишка; глаза под пышными мшистыми бровями — темные, внимательные; губы где-то в бороде. И руки хоть и мохнатые, но с пальцами: одна держит посох, а вторая подтягивает колючие, как из сосновых иголок, портки.

Из воды левее раздался глубокий бульк и показалась маленькая голова с редкими волосами-водорослями, которые облепили лысую макушку и тонкую шею.

— Чегось созвали? — булькнул водяной дух.

— Баламутень! — запищали озерные девы, будто увидели первого парня на деревне.

Меж тем с темного неба слетела огромная белая птица с буро-черными крыльями, большими цепкими глазами и тонким острым клювом. Разметав ветром от крыльев собранные Устиней ветки, птица приземлилась около духа-медведя, качнула головой и мягким голосом сказала:

— Слышал, на совет нежданный позвали.

— Кук, — выдохнули озерницы, словно увидели чудо чудесное.

И все смокло: замерло озеро, замолчали деревья, утих ветер.

— Так, озерные озорницы, чего собрали на ночь не глядя? — прогудел дух-медведь, которого девицы назвали Гаюном.

— Да, — прокашлялась Унка, пока Инка, робея, выглядывала из-за округлого плеча подруги. — Мы сегодня спасли девицу, вон она, — показала тонкой ручкой Унка на Устиню. — У нее невзгода дома случилась, мы решили, что надо ей помочь.

— Но мы не помогаем людям, не по натурам это нашим, — возмущенно пробулькал лысый из воды.

— Мы их только крадем, да, Баламутень? — подмигнул лысому Гаюн.

— Вот даже не начинай… — подтянулся из воды на тощих руках водяной дух.

— Лан-лан, забыли. Спасли девицу, вернули жениху как надо, и ладно, — примирительно улыбнулся Гаюн.

— И ты в этом помог! Я не могу этого доказать, но знаю, что помог! — погрозил острым кулаком Баламутень.

— Так какая беда случилась у деревенской девицы? — уточнил Кук, подходя ближе к воде, чтобы всех видеть.

— Устиня, поди, расскажи, — велела Унка, и все посмотрели, куда указала озерница.

Прижимаясь к березке, Устиня помотала головой.

— Да не бойся, подходи, не съедим мы тебя, — рассмеялась Унка.

Отлипнув от ствола, Устиня, как завороженная, подошла к духам трех стихий. Ее беда, от которой она убежала совсем недавно, вдруг стала казаться не такой уж и ужасной, как то, что сейчас она оказалась ночью на острове среди тех, чьи имена шепотом говорят, чтобы их гнев не накликать.

— Я озерницам уже поделилась, — начала она негромко, опасливо переводя взгляд на внимательно слушающих духов из присказок, — меня отец хочет замуж за проезжего с Полесья выдать, а я другого люблю. Он здесь же, в деревне живет. Я, если останусь, то при отце буду… Знаю, он мне как лучше хочет, но я так не хочу — выходить замуж за чужого, чтоб он меня увез. Я за Ягорку, сына кузнеца, замуж хочу.

— Так, ну а беда в чем? — не уловил Баламутень.

— Так отец уже пообещал ее тому, полесскому, — с грустью вздохнула Инка, положив голову на плечо Унке.

— А ты отцу сказала? Мож он не знает, что ты сердце другому отдать хочешь, — уточнил Гаюн.

— Да не послушает он меня. Полесский тот богатый, нарядный, на красивом коне приехал, собаки его, вон, по взгляду лают… Достойный. И обещал уже отец меня, приданное выверили, чего ж теперь назад отступать? Не по чести, не по договору — так скажет, я уже слышала. — Устиня снова заплакала.

— Да, дела-а, — протянул Гаюн. — Подумать надо… Мешка, а ну, подь и поищи в землянке что-нибудь воду согреть и ковш или чашку какую, мож, от Зуйницы осталось и уцелело.

Мешка качнул лохматой головой и унесся в лес. «Медведь» Гаюн собрал ветки и сложил их высокой кучкой.

— Слышь, девонька, огонь подзывать умеешь? Нам, духам, не положено, не по натурам, как подметил Баламутень, а Кук умеет только усмирять или раззадоривать пламя.

Устиня неуверенно кивнула, огляделась, нашла два камешка и, постучав ими друг об друга, высекла несколько искр. Те упали на ветки и стали затухать. Кук чуть взмахнул крыльями, и костер разгорелся, разошелся, взметнулся.

Сев на бревнышко, Устиня снова заплакала.

— Ну ты чего? Что опять слезки позвало? — с жалостью спросила Унка, облокачиваясь на берег.

— Вспомнила, как батенька учил эти искры добывать, огонь делать. Я маленькая была, он меня в лес брал, рассказывал про листья, про следы, про мох. Сестрам это неинтересно было, а мне страсть как хотелось дикие премудрости уметь. Вот отец меня и учил. А теперь он меня отдать хочет, а я не хочу уезжать, — совсем разревелась Устиня.

Вернулся Мешка, держа в зубах за тонкую ручку чудом сохранившийся чугунный котелок.

— Озерницы, а ну, воды чистой достаньте, — попросил Гаюн.

Подружки исчезли в воде.

— Так, чашки нет, но сейчас сообразим. — Гаюн ушел в лес, но скоро вернулся и протянул Устине грубо сделанный кособокий деревянный ковшечек. — Сейчас листья и травы заварим, попьешь, и хорошо станется. И вот еще, — он вытащил из кармана портков орехи, пару шишек, ягоды и дикие желтые яблоки, — угощайся.

— Спасибо, — пробормотала Устиня, вытирая глаза и рдея от лесных даров.

Птичий дух цапнул одну шишку и стал аккуратно выклевывать из нее семена.

Баламутень протянул длинную руку, кривыми пальцами подхватил дичку, вгрызся в нее мелкими острыми зубками и быстро-быстро зажевал, довольно тряся куцей бородкой:

— М-м-м, кислятинка.

Вернулись озерницы, осторожно держа над головой котелок; Гаюн подхватил его посохом и поставил прямо в огонь. Вода закружилась, запенилась, закипала. Гаюн уселся прямо на землю, следя за водой.

Озерницы умыкнули себе несколько ягод и теперь смаковали, причмокивали.

Устиня взяла желудь и яблоко. Пожевывая кислую мякоть, она осматривала природных духов, ставшими ей как будто друзьями в эту удивительную ночь. И ведь кому рассказать — не поверят. Хотя сказки и присказки гуляли по деревням, но в каждой истории была одна неизменная нить: нельзя духов обижать, иначе и непогода разойдется, и урожай не взойдет, и счастье в доме не поселится.

Закипела вода. Гаюн поднялся, достал из другого кармана помятые листья и цветочки, забрал у Устини ковшик, черпнул горячей воды, опустил в нее травы, помял их веточкой и протянул обратно:

— Осторожно, горячее, мелко пей и полегчает. Зверобой, ромашка и мелисса помогут. Отогреешься, а то дрожишь — по земле рябь идет.

— Спасибо, — пискнула Устиня. Она и правда никак не могла согреться после внезапного вечернего купания. Огонь от костра хоть и грел, но плотное платье сохло медленно, а легкий ветерок холодил тонкую кожу.

И снова Устиня думала, что попала в какую-то присказку, одну из тех, какие мама ей в детстве напевала, и бабки приговаривают, когда по дому и двору делами шуршат. Вспомнила она, что дед Гаюн — лесной хранитель, к людям насторожен. Деревенские ему дары носят в леса, чтобы разрешил в тех местах деревья на срубы брать. А если Гаюн не взял угощения, то нельзя рубить, иначе несчастным дом будет, пустым и мертвым.

Баламутнем любили девок пугать, когда те на речку стирать ходили, а они потом с глазами, как пуговицы, рассказывали, что мол, видели-видели! Наволочку у кого волна умыкнула, к другому берегу занесла и на корень повесила, или целые простыни утекали. А им не верили, говорили, что сами недоглядели, пока слухами делились. Иногда совсем страшное рассказывали, что в другой деревне якобы Баламутень бельем краденым самих девок запугивал и уводил в свои омуты. Правда, Устиньке приговаривали, что на нее, плотву костлявую, даже Баламутень не позарится, а Устиня и рада — что ей Баламутень, когда у нее Ягор есть. Но украдкой рассматривая старого некрасивого водяного духа, она диву давалась: кто ж за ним пойдет?

Разве что озерницы, они одной воды капельки, думала Устиня, но вспомнила, как ее Ягор с дружками пугали друг друга озерными девами, что смеются, как капель по воде звенит. Но если познакомиться с ними поближе, то до самой смерти защекотать могут, одна радость, сгинешь с улыбкой на лице. Устиня и тут чуть сомневалась. Унка и Инка спасли ее, не дали собакам разорвать, откуда ж в них смерть опасная?

А про Кука она мало что помнила, редко про него говорили в деревне, но Устиня додумалась, что он главный птичий дух, потому как одновременно не походил ни на одну птицу, и был похож разом на многих. Ее даже кольнула совесть, что про покорителя ветра и неба она так мало знает. Если вернется, поспрашивает у бабок, решила она.

У ее ног разлегся Меша, грея голые ступни густой шерстью. Под свои мысли она не заметила, что почти допила лесной чай. Горьковатый травяной завар растекся приятным теплом по телу, Устиня перестала дрожать и почувствовала, что все как-то наладится, и беды ее разрешатся — вот так ей на душе сделалось хорошо. Как Гаюн и обещал.

— Ну что, Устиня, рассказывай как есть, про семью, про отца. Он тебя не любит что ль совсем? — нарушил умиротворенную тишину дед Гаюн. — Уважь своей сказкой, а то про нас, поди, все присказки вспомнила, как глазами своими исподтишка рассматривала, а?

Устиня закраснела ярче огня под гулкий смех Гаюна, булькающий хохот Баламутня и хихиканье озорниц. Кук тоже поухал, но первым взял себя в крылья:

— Ладно, Гаюн, не смущай девицу, а то сгорит быстрее дровинок.

— Зато точно согреется! — снова выпустил смехушку Гаюн.

Красная Устиня не выдержала и засмеялась со всеми. Да и как не засмеяться, когда страх отступил, душа отогрелась и впустила веру, что может и обойдется…

— Отец у меня хороший, любит меня и сестер, маму любил, — начала Устиня.

— А где ж сейчас твои сестры? — спросил Кук.

— Замужем все. Отец всем сестрам женихов сам выбирал. Кто здесь, во Звони, остался, только с другого края теперь со своей семьей живет, кого мужья увезли на восток и запад. А я очень не хочу уезжать, я так люблю свою деревню, и это озеро, купаться в нем по лету, а зимой гулять по крепкому льду. Я тут привыкла, и Ягор здесь…

— Любишь его? — с мечтательным вздохом спросила Инка.

— Очень! И он меня! Подарок мне сделал… — Устиня нырнула рукой за ворот платья и вытащила оттуда железную подвеску на светлом плетеном шнурочке. — Вот, ромашку выковал, лепестков ровно на «любит», я много-много раз считала.

— А где же твой Ягор сейчас, чего замуж тебя не позовет? — спросила Унка.

— Он со своим отцом на ярмарки отбыл с месяц назад по соседним хуторам. У меня сердце спокойно было, ждала тихо, что возвратится и придет к отцу моему благословения просить, так мы на прощанье условились, да вот не дождалась…

— Так сама б сказала, — снова прогудел Гаюн.

— Неправильно это, — строго ответила Устиня, — жених сам должен прийти и разрешения попросить, как вот сегодня хозяин собак приехал. Да и я проговорилась, что ж теперь будет… — снова заволновалась она. — Но я имени не назвала, только сказала, что занято мое сердечко, но отец и слушать не стал. Да и кто станет? Я ж все понимаю, когда на весах с одной стороны стоит богатый молодец, а с другой — сын кузнеца, кто ж к голосу сердечному будет прислушиваться?

Всхлипнув, Устиня поставила ковшик на землю, согнулась к коленкам и заплакала. Меша ближе придвинулся к ее ногам и заскулил.

Духи переглянулись, ища в глазах друг друга ответы, как помочь девице и стоит ли влезать в людские дела.

Гаюн кивнул то ли им, то ли своим мыслям, и загудел:

— Ты, девонька, поди-ка в лесок, прогуляйся, слезки просуши, а нам покумекать надо. Озерницы тебя спасли от зубов собачьих, на том уже благодари, а в остальном нам решить надобно — станем помогать или нет.

Всхлипнув, Устиня подняла голову на Гаюна и кивнула. А он продолжал:

— На нас обидки не держи, не сейчас, не по решению, если не по душе придется. Мы служители природных устоев: в людское или не вмешиваемся, или иными порывами натуры поступаем, и не всегда это помощь; бывает, что и прощуп на веру или страхи, смелость или малодушие. В общем, ты иди. Мешка, а ну, проводи гостью по ту сторону, посмотреть, как луна любуется на себя в черную воду.

Кивнув, Устиня послушно поднялась с бревна, оправила подсохшее платье, перебросила на грудь влажную косу и глянула на озерниц, ища в их глазах поддержку. Унка подмигнула, Инка улыбнулась. Устиня невольно улыбнулась в ответ, и ей как будто стало полегче.

Лохматый черный Меша уже ждал ее повыше у леса, повизгивая и попеременно поднимая длинные кривые лапы, готовый бежать. Устиня поднялась к нему, и они исчезли среди деревьев.

— Ну, что скажете? — спросил Гаюн.

И все загалдели на свой лад, что не разобрать, о чем каждый высказывается.

— Тих-тих, по одному давайте, — поднял огромную шерстяную руку Гаюн. — Баламутень, говори.

— Та чегось говорить? Спасли разок и ладно. Пусть озерницы вернут ее, где взяли, и вся недолга. Чем мы ей поможем? Могу себе забрать, да на кой она мне? Худющая, костлявая, не в моих вкусах… Могу притопить, чтоб не мучилась, — пожал плечами Баламутень.

— Баламутень! — прикрикнул грозно Гаюн. — У тебя на все два ответа и все в твоем омуте почему-то!

— Ну так, я ж кто? Я вот из тех, кто страхами людскими тешится, а ты от меня благородства просишь. Тьфульк, так не по мне это. Обещаю ток, что трогать не буду, ни белье ее, ни саму, неинтересно.

Гаюн попыхтел возмущенно, но промолчал, повернулся к озерницам:

— А вы, озерные озорницы, чем выскажетесь?

Подружки переглянулись, и Унка поддалась чуть вперед:

— Устиню мы давно знаем, любит она на березке за мыслями от дел отдыхать.

— И добрая она, — подхватила Инка. — Однажды утенок в тине у берега запутался, так Устиня без страха полезла, вытащила бедолажку и матери-утке вернула.

— И Ягора ее видели, — снова перехватила Унка. — Трудиться любит, на Устиню с заботой смотрит. Редко они вместе бывают, украдкой встретятся и снова по заботам разбегутся. Он мастерству у отца учится, хочет кузнецом достойным стать, подковы у него уже на зависть многим выходят: крепкие, блестящие. Устиня по хозяйству отцовскому то тут, то там. Надо помочь, мы считаем, придумать что-то, чтобы Ягор выкроил смелости и залетного из Полесья отвадил по-доброму. Не просто ж так случилось все…

— Если б вы не полезли ее спасать… — забухтел Баламутень.

— Ой, ты б тоже полез, — хлопнула по воде Унка. — Видел бы: она стоит, дрожит, страхом окаменела, а позади собаки страшно лают. Они ее и цапнуть успели, у нее на ногах следы мы видели, она их под платьем прячет.

Балуметнь отмахнулся, мол, неча жалость наводить.

— Кук, а ты что скумекаешь? — повернулся Гаюн к птичьему духу.

— Да что и озерницы считаю, надо помочь, — мягко и медленно проговорил Кук. — Намекнуть отцу ее, что дочкино сердечко желает. А там пусть сами решают и с тем, как сложится, разбираются. Нет зла в ее сердце, это вижу, и историю с утенком знаю, благодарен ей, что спасла, так что предлагаю помочь. А что ты скажешь, Гаюн?

— Что скажу, что скажу, — проворчал Гаюн. — Так-то я с Баламутнем согласен, что не должны мы вмешиваться в людские судьбы. Да как-то повелось, что и влияем, и, как оказалось, вмешиваемся. У меня позволения дарами спрашивают, где можно дерево брать, где нельзя. Озерницы вон верность молодую проверяют, ну а Баламутень… — тяжело вздохнул Гаюн и тут же рассмеялся, глядя на нахмурившегося водяного духа: — Лан-лан, не смотри так… Да я к тому, убудет что от нас, если поможем? Нарушим какие природные законы или нет?

— А Кук-то хорошо накуковал, — приподнялся из воды Баламутень, глядя куда-то сквозь Гаюна. — Мы можем не помочь, а намекнуть, тем самым и поможем. Озерницы что-то про подковы говорили, что младой кузнец — умелец в энтом деле, вот давайте подбросим отцу девицы знак подковный, что не Полесский залетный, а кузнец местный — Устинькина удача. Догадается — молодец, не догадается, то пусть сами разбираются. Люди ж поверьям своим верят, а мы подыгрываем. Так давайте по такой воде и поможем?

Озерницы зашептались, что-то хихикнули меж собой и закивали, соглашаясь с предложением Баламутня.

— И я согласен с мыслями водяного духа, — качнул головой Кук, — и знаю, кого попросить этот намек принести. Нужно только найти подкову.

— Добро, — кивнул Гаюн, и, пошарив в карманах, достал небольшую царапанную подковку, — вот, нашел как-то на тропе лесной, прихватил, подумал, вдруг пригодится.

— Ой, как я рада! Жалко было Устиню оставлять одну с ее бедой, — поделилась Инка.

— Ох, ты ж озерница, ну куда ты жалость в сердце пускаешь? — закатил маленькие глазки Баламутень.

— Да и ладно, — заступилась за подругу Унка, — не убудет! Я из нас смелость, а она — жалость, на то молодых и приманиваем.

— Пфульк! — высказал Баламутень все, что думает о молодых и глупых озерницах.

— Мешка, веди девоньку обратно, — обернувшись на лес, прогудел Гаюн.

Спустя несколько минут показалась Устиня с Мешкой у ее ног.

— Ну что, полюбовалась на красавицу луну? — улыбнулся где-то в бороде Гаюн.

— Да! — с восторгом ответила Устиня. — Вода натянулась, замерла ровным полотном, и луна так красиво отражалась в ней, так ярко, как будто уходить не хотела, но утро ж скоро, стала бледнеть и вскоре ушла с водной глади, и тут же озеро рябью пошло, как вздохнуло от красоты такой.

— Ох, наивь-то какая, — умиленно пробулькал Баламутень.

— Ну, добро, — довольно прогудел Гаюн. — А пока ты на луну любовалась, мы советом решили немного подсобить в твоей беде. Сейчас озерницы тебе помогут до родного берега добраться, ты домой иди и жди, в нужный час случится нами задуманное, ну а дальше надейся уже на судьбу, и что отец твой не слеп и счастья тебе желает.

— Спасибо вам. Никогда не забуду вашей доброты, — поклонилась Устиня Гаюну, потом Баламутню, озерницам и Куку.

— Ты только не болтай, где была, кого видела, что слышала. И не поверят тебе, и намека тогда можешь не дождаться, — строго предупредил Баламутень.

— Я не из болтливых, — заверила Устиня. — Все понимаю, одна буду тайну теплую хранить.

— Добро, — поднялся Гаюн.

Баламутень плеснул озерной воды на прогоревшие и теперь только посверкивающие угли, они пошипели и замолкли.

По небу застелилась розово-алая вуаль — приближался рассвет.

— Пора, — кивнул Гаюн.

— Свидимся, — булькнул Баламутень и скрылся в воде.

— Был рад показаться пред тобой, — медленно кивнул Кук Устине, и она поклонилась в ответ.

Расправив огромные крылья, Кук легко поднялся в небо и исчез за лесом.

— И я пойду, — прогудел Гаюн. — Озерницы, как и условились, тебя проводят.

Робея, Устиня низко поклонилась лесному духу. Гаюн кивнул, поднялся к лесу и, шикнув Мешке, как растворился среди деревьев.

Мешка же потерся лохматой черной головой об руки Устини. Она так и не смогла рассмотреть его мордочку, но потрепала по загривку и шепнула:

— Спасибо.

Повизгивая, Мешка убежал в лес.

— Ну, Устинюшка, поплыли, проводим тебя до березок.

Вздрогнув от имени, коим называл ее только Ягор, Устиня набрала воздуха и прыгнула в холодное озеро. Тут же под руки ее подхватили озерницы и понесли обратно, к тайной заводи.

Выбравшись на берег, Устиня стала прощаться с новыми подругами:

— Спасибо Унка, спасибо Инка. Никому не скажу о вашей доброте, но всегда буду хранить у сердца.

— Иди, Устиня, встречай новый день, может, чего хорошего он тебе и принесет, — подмигнула Унка.

— Авось еще свидимся, мы тоже эту заводь любим, — замахала рукой из воды Инка.

Нырнув в светлеющую в утренней мари воду, озерницы исчезли, будто и не было их.

Устиня побежала домой. Но чем ближе она подходила к дворам, тем снова страшнее становилось. Ей казалось, что все случившееся ночью, ей привиделось, и только мокрое платье и желудь, который она взяла у Гаюна и крепко держала все это время в кулачке, напоминали ей о Звоньском совете духов природы, где решалась ее маленькая жизнь.

Выглянуло яркой дугой солнце, запели петухи — деревня просыпалась. Устиня тихо подошла к своему двору и заглянула через забор, проверить, там ли злые полесские псы. Вдруг батенька по доброте гостеприимной гостю переночевать предложил? Но на дворе было пусто и сонно. Скрипнув калиткой, Устиня зашла во двор, как позади послышался перестук копыт по сухой дороге. Испугавшись, что это снова отцом выбранный жених приехал, Устиня бросилась было к дому, как сзади донеслось:

— Устинюшка!

— Ах, — вздохнула она обернувшись.

Ко двору подъезжал ее Ягор. Смелый, лихой, красивый на своем вороном Огне.

У забора конь взвился на дыбы от натянутых поводьев, крутанулся на задних ногах и опустился на дорогу. Ягор легко спрыгнул и подошел к заборчику.

— Устинюшка, ты чего здесь одна? И мокрая? Случилось что?

— Ох, Ягор, — только и пробормотала Устиня, подходя к любимому и через оградку вкладывая свои хрупкие кисти в большие натруженные руки Ягора. Не знала она, что ему сказать. Да и как скажешь, что отец уже приданное другому показал…

От дома скрипнула дверь.

— Устинька! Жива!

С крыльца сбежал отец и сгреб дочку в отчаянные объятия.

— Я думал, этот Полесец тебя погубил, собак напустил! — шептал отец. — Они к озеру привели, а там только рябь по воде и лапти плавают, собаки воют, в воду носы тычут. Мы решили, что все, прыгнула ты со страху и утопла, илом пойманная, лишь бы не замуж за этого… Ох, он оскорбился, в тот же миг уехал, проклятьями сыпал. А мне все равно, я весь берег, где мог, обошел, звал-кричал до хрипа. Думал все, забрало тебя Звонь себе.

— Так я испугалась псов его злобных, что за ноги меня похватали, в воду и прыгнула, уплыла как смогла, далеко, чтобы ночь переждать и поутру вернуться, авось уехал бы. От страха ничего не слышала, тряслась, боялась, — приврала Устиня.

— Ну благо, ну счастие… Ты прости меня, дочка, помутилось что-то… Он как приехал, как наобещал красивого, думаю, вот Устиньке удачей повезло.

Ягор, смутившись от нежной картины, смотрел в небо, как вдруг приметил дикую птицу, которая летела прямо к людям:

— Смотрите! Это же аист!

Устиня повернулась от отцовской груди и посмотрела наверх.

Красивый белый аист приблизился ко двору, на подлете бросил что-то на охапку сена и снова взмыл вверх, растворившись в рассветном небе. Отец выпустил Устиню и с удивлением взял в руки подкову. Обычную железную, поцарапанную, но ладную подкову.

Ягор с Устиней переглянулись. Сердечко у нее заколотилось — она тут же поняла, от кого статная птица подсказку принесла.

— Ягор, твоей семьи клеймо? А ну, глянь.

Войдя по негласному приглашению во двор, Ягор взял у отца Устиньи подковку:

— Наше клеймо, я ее делал. От Огня моего подкова, было дело, потерял в лесах. Скакали по узкой тропе, и Огонь, видать, на камень наступил и сорвал, а я уже на конюшне заметил. Надо же, удача какая.

— Да уж, вижу я, к чему удача, — хмыкнул отец Устини, оборачиваясь и подмигивая ей: — Давай, дочка, буди печь, ставь пироги, нам с Ягором надо покумекать о важном, семейном.

Ягор с Устиней на пару покраснели, и она под заходящееся теперь от догадки сердечко побежала в дом.

— Мы с ярмарок возвращались, — начал Ягор, идя к дому, — а я вперед поскакал: неспокойно стало на сердце, Устиню до жара в душе захотел повидать, а то меж забот и работ и упустить можно важное…

— Да-да, — кивал ее отец, глядя на подкову, которую Ягор в смущении крутил в руках.

А сам думал о ясном, как новый день, намеке, который птица семейная принесла: — «Так вот о каком суженом лепетала дочка…»