Не судьба

Павел Андреевич шёл по песчаной тропинке в сосновом лесу. Гулко пели птицы, перешёптывались, слегка поскрипывая, верхушки сосен. Павел Андреевич не помнил, как он попал в этот лес, но тревожно не было. Хорошо ему было, даже слишком. Он помнил, как с отцом ходили в такой лес за маслятами. Искали полянку и, не разгибаясь, собирали блестящие шляпки. Отец был немногословен, скуп на эмоции, замкнут, но в лесу оживал. Давал советы, напоминал, где север – как ориентироваться, чтобы не заблудиться. «Павлуша»: так звал его отец в лесу. Дома не иначе как «Пашка». А в лесу – вон как.

Тропинка вынырнула из леса, и Павел Андреевич оказался на краю поля. Он бы так шёл и шёл, не думая ни о чём. Но внутреннее чувство подсказывало ему, нужно что-то сделать. Что-то очень важное. Волновались золотые колоски. Вдоль поля тропинка расширялась, превращаясь в двухколейную дорогу. Голубые васильки вторили нежному небу, по которому неслись барашки облаков. Павел Андреевич улыбался по-мальчишески и ощущал лёгкость во всём теле.

Они с отцом точно по такой же возвращались уставшие домой, с полными лукошками грибов. Их догнала повозка. Отец разговорился с хозяином лошади и напросился прокатиться до деревни. Ради Павлуши. Они сидели, прижавшись в телеге. Грибы выпрыгивали из лукошек от ямистой дороги, а Павлуша ловил их ручонками. Маленькие шляпки весело выскальзывали сквозь пальцы и падали на пыльную дорогу. Отец, который курил папиросу, обволакивая Павлушу густым бархатным дымом, рассказывал истории из детства. Павлуша терпел, не смея закашлять. Он был в тот момент бесконечно счастлив.

В конце поля начинался другой лес. Похоже, это был фруктовый сад. Невысокие деревья, посаженные ровными рядами, даже издалека излучали аромат яблок. Подойдя ближе, Павел Андреевич увидел врата в сад. Да-да, именно врата. Золочёные, с резьбой и лепниной. Они не были громоздкими, скорее величественные. Павел Андреевич подошёл вплотную и замер. Ощущение, что нельзя туда заходить без спросу, заставило оглядеться. Рядом с вратами стояла скамейка, на которую Павел Андреевич и сел. Тёплый летний воздух обволакивал нежно и расслаблял. Нужно было обождать.

Он вспомнил, как когда-то, будучи мальчишкой, нёсся вдоль поля на велосипеде, задыхаясь от ветра, счастья и свободы. Он знал, что вечером будут шаньги с малиновым вареньем и парное молоко. Павлуша любил это молоко – в нём не было пенки, и оно пахло сеном. Бабушка ласково гладила Павлушу по белобрысой курчавой голове и шептала: «Господи, помилуй мя грешную». Павлуша так и не понимал, зачем она всегда это приговаривала, но на душе становилось трепетно, щекотало в носу и хотелось плакать.

***

– Ну что, как настроение?

Павел Андреевич вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним сидела женщина средних лет. В руках у неё была толстенная папка на завязках, совсем не соответствующая обстановке. Да и сама женщина казалась странной, словно только что бежала марафон. Растрёпанные каштановые волосы, мятая рубашка и пыльные туфли на низком каблуке, говорили о сильной загруженности женщины.

– Ну так как, – она обвела поле рукой, – Вам нравится здесь?

– Мне? – Удивился Павел Андреевич.

– Ну не мне же, – смешно сморщив носик, ответила женщина.

– Нравится.

– Вот и хорошо. Давайте подпишем бумаги и покончим с формальностями. Я передам Вас дальше в мир иной.

– В какой мир?

– В иной! – Женщина поправила очки, хотя Павел Андреевич был уверен, что до этого момента она была без них. – Ну так говорят.

Женщина распахнула папку. На документах сверху написано: «Дело № ∞» и наклеена фотография Павла Андреевича. Там он молод и худощав. Поймав удивлённый взгляд Павла Андреевича, женщина устало объяснила:

– Сбились со счёта. Поэтому и бесконечность. Я статистикой не занимаюсь.

***

В памяти всплыло, как они с ребятами залезали в соседский сад за яблоками. И чем те яблоки были лучше бабушкиных? А сосед – однорукий дед, глуховатый, с незаряженной винтовкой выходил, шатаясь, на крыльцо, и ворчал на них: «Фулиганы! Ух, я вам задам соли в задницу!» И они, мелкие, с набитыми до отвала карманами, перелезали через забор, неслись по деревне, громко хохоча.

Странно было, что Павел Андреевич совсем позабыл имена. Будто это совсем недавно было, а имён он не мог никак вспомнить.

Вот и как пятеро пацанов возились на берегу реки, он помнил, но имена стёрлись напрочь.

– Тащи, тащи!

– Тащу!

– Главное, чтоб не сорвалась!

– Огромная! Три килограмма, не меньше!

– Ого! Вот это рыбина! Щука! Смотри! Щука!

Узкая мелководная река блестела на солнце серебром и тихо шелестела.

Павлуша с ребятами обступили огромную хищницу, прыгающую по траве. Она беззвучно открывала рот, и дети видели кривые острые зубы. Крючок зацепился за щёку, поэтому щука не перекусила леску. Кто-то шандарахнул веткой по щучьей голове, и она, наконец, притихла. Если бы тогда они ничего не поймали, на ужин опять была бы пустая картошка. А теперь – будет целый пир. Ребята бежали с трофеем домой, будто нашли клад. Вот бабушка обрадуется.

Послевоенное время было голодным. Но Павлуша не страдал. Бабушка работала до последних дней дояркой, и уж чего-чего, а молочных продуктов в доме хватало.

Их компания, маленьких худосочных мальчишек носилась по ближайшим лесам, полям и окрестностям, собирая на металлолом наследие войны. Потом хромой сосед на потрёпанном грузовике увозил металлолом куда-то в райцентр. Возвращался всегда весёлый, с гостинцами для ребят. И деревня оживала ненадолго. Сосед покупал на небольшие деньги, вырученные за металлолом, краску, гвозди или резину для колёс, иногда просто заправлялся. Чтобы смочь в случае чего отвезти в город больного или схоронить кого-нибудь.

***

– Надо, чтобы Вы расписались вот тут, – выдернула из воспоминаний женщина – тыча ручкой внизу листка.

– Зачем? – спросил Павел Андреевич.

– Не знаю, так положено. Что не имеете ко мне претензий.

– А могу?

Женщина вздохнула и, осанясь, стала ковырять носком пыльной туфли землю.

– Можете. Но придётся тогда оставить Вас здесь до согласования всех претензий.

– А какие у меня претензии? – с наивной улыбкой спросил Павел Андреевич.

Женщина молчала, потупив взгляд.

– Ну в этом случае очевидна только одна, но это мы можем и так решить, – небрежно, скрывая досаду, сказала она, махнув рукой. – Дело в том, что я перепутала время. Всего лишь на одну минуту раньше Вас забрала. Но это же абсолютно ничего не меняет – минутой раньше, минутой позже. Вы можете совершенно спокойно подписать и уже идти в иной мир. Там эти условности ни к чему, там – вечность.

Павел Андреевич развернулся к женщине всем телом, наконец осознав происходящее.

– Так это что же получается, я умер?

– Ой, как я не люблю это слово. Не умер, а перешёл в другой мир… почти перешёл.

Павел Андреевич напрягся. Он пытался вспомнить про тот мир, в котором его больше нет, но не мог. Какие-то воспоминания урывками роились в его голове, но они казались переживаниями просмотренного фильма.

– А как же эта минута? Она же всё ещё моя?

Женщина сняла очки и убрала в нагрудный карман пиджака.

– Ну вот зачем Вам это надо? Вы же даже не знаете, как именно… того самого… умерли.

– И что? Но минута же! – Павел Андреевич не мигая смотрел на женщину в упор.

– Пожалейте меня, пожалуйста! – взмолилась она.

Павел Андреевич непонимающе смотрел на неё. – Это же столько всего переделывать, согласовывать, утверждать из-за одной минуты. Чем Вам здесь плохо, а? Солнышко, ветерок, яблоневый сад.

Павел Андреевич облокотился о спинку лавочки и нахмурил брови.

***

– Это моя жизнь, и я буду решать, как её жить!

Его слова эхом воспоминаний отозвались в голове.

– Конечно, будешь, когда вырастешь! – Толстая тётка держала его за ворот куртки.

– Пусти, дура! Я никуда не поеду! – Павлуша выкручивался и пытался выскользнуть из цепких лап бюрократической машины. – Я умею сам! Мне уже десять! И печь могу, и баню! Воду из колодца…

В дом зашёл крепкий мужчина в кителе, опоясанный ремнём со звездой на медной упряжке. От его сапог пахло кислой кожей и нафталином. Мужчина наклонился к Павлуше и прямо в лицо сказал:

– Ну что, мужик, трудные времена теперича. Не до слёз. Всем нам тяжело.

Слова служивого дышали табаком, и Павлуша, зажмурившись, помотал головой – вспомнил отцовский запах, терпкий, с горьковатой ноткой. Бабушка умерла месяц как. А он, дурак, знал, знал, что она болеет, но ничего не сделал. Не помог ей, не уберёг…

Про Павлушу вспомнили случайно. Наступила осень, и он, как честный школьник – выстиранный, выглаженный и собранный, пришёл в деревенскую школу. Тут и понеслось. Директриса сразу засуетилась. Отец у мальчонки погиб на фронте, а мать пропала без вести, считай, тоже погибла. Павлуша не верил в гибель ни матери, ни отца. Бабушка всегда говорила, что верить нужно сердцу. И Павлуша верил.

И вот, сырой холодный барак, служивший детским домом, стал его тюрьмой на долгие шесть лет. Он проклинал директрису и жил это время только с надеждой найти отца с матерью. И каждый год эта надежда таяла. Росла обида, серой вязкой жижей растекаясь внутри.

***

– Простите, что втягиваю Вас во всё это. Сегодня все, как с ума посходили!

Павел Андреевич моргнул, возвращаясь в реальность. Женщина продолжала:

– Я отвечаю только за случайность. Мой профиль, специализация, ориентация, если угодно.

– Какую случайность?

– Ах, Вы же даже не помните, как… того…

– Вы можете изъясняться по-человечески?

– В общем, сегодня очень много таких, как Вы. Прямо шквал, напасть! Каждый второй случайно умирает. То под машину попал, то кирпич на голову, то уснул в ванной и утонул.

– А что, смерть не одна?

Женщина встала перед Павлом Андреевичем так, что закрыла собой солнце. Одёрнула пиджак и попыталась пригладить непослушные волосы.

– Случайная Смерть, к Вашим услугам, – она, приложив руку к груди, склонила голову. – Фортуната Казус.

– Это имя у тебя такое? – Павел Андреевич усмехнулся.

Фортуната обиделась и села рядом.

– Ладно. Фортуната так Фортуната. Лучше, чем смерть с косой.

Фортуната оживилась.

– Такая тоже есть. Она приходит за плохими душами. Гнилыми.

– Ну ты мне и польстила, – засмеялся Павел Андреевич. – Я что, по-твоему, святой?

Фортуната посмотрела в папку сверяясь.

– Нет, обычный. Умеренно грешный.

***

– Давай, не дрейфь! Надо у Стервы стащить ключи, и ночью мы сможем достать из сейфа сгущёнку.

– Но это воровство!

– Конечно, воровство! Она нашу сгущёнку «толкает» и денюжки себе. Эх, ты, балбесина!

Худой, с крупными блямбами-веснушками парень объяснял Пашке план действий. Пашка в душе был Павлушей. Он не хотел никого обирать, бороться за справедливость и тем более связываться со Стервой. Если она узнает, то Пашке не дадут мяса месяц. А без мяса зимой не выжить. Это он запомнил ещё в деревне во время войны. Бабушка говорила: «Хлеб и мясо, хоть сальца кусочек, но должен съесть. А если яйцо, где найдёшь, то считай, ещё жирком опояшешься».

Но Павлуша больше боялся, что его перестанут считать «своим», поэтому и шёл на любое «дело», а потом, ночью, пока никто не видит, стоял на холодном полу голыми коленями и просил: «Господи, помилуй мя грешного!»

– Берём только самое необходимое! – Павлушу разбудил громкий крик Стервы.

Запах гари и едкий дым разъедал глаза, нос, горло. Дети кашляли и кричали от испуга, кто-то плакал. Павлуша схватил чемоданчик, накинул одежду и вывалился вместе со всеми из барака. Весёлое пламя играючи скакало по крыше и освещало небо алым заревом. Стерва стояла в ночной рубашке с распущенными седыми волосами чуть ниже лопаток и выглядела растерянно.

– Ну, как тебе? – Павлуша услышал, веснушчатый парень шептал восторженно кому-то.

Наутро барак сгорел дотла. Когда приехали пожарные, тушить было нечего. Детей, замёрзших и уставших за эту беспокойную ночь, посадили в грузовик с покрытым брезентом верхом и увезли. Павлуше было тогда уже без месяца шестнадцать.

***

– Хочу прожить свою последнюю минуту! – Павел Андреевич упёрся.

– Тьфу ты, – Фортуната досадливо сплюнула в сторону. – Надеешься выжить? Не получится.

– Почему? – спросил Павел Андреевич, хотя не надеялся.

– Да потому что всё согласовано уже, – похлопала Фортуната по папке.

– Мне кажется, ты морочишь мне голову. Если смерть случайная, то как же она заранее может быть согласована?

Фортуната закатила глаза и издала вздох, словно объясняла очевидные вещи малышу.

– Так я же тебя и выбрала случайно. Вытянула папку из всех наобум. Вот ты мне и попался. А потом согласовать: дирекция грехов, отдел нравов, группа благочестивости, сектор потребности, бухгалтерия.

– Бухгалтерия?

– А как же. Чтоб ничего материального в мир иной не забрал. – Фортуната вздохнула обречённо и постановила. – Ладно, верну тебя обратно. Понятно, что ты принципиальный. Только это… подожди меня потом, если отлучусь. Я и так с тобой кучу времени потеряла.

Павел Андреевич зажмурился. Он ощутил прилив страха. То чувство лёгкости и счастья, наполняющее его до этого момента, исчезло. Прошло несколько секунд, но ничего не происходило. Павел Андреевич открыл глаза. Фортуната – раскрасневшаяся и взволнованная, перебирала документы в папке.

– Сейчас, сейчас. Минуту. Так. Где же оно… извещение на возврат. Ага. Причину укажем… выбрать из списка: непригодность, несоответствие, ошибка оператора. Вот, нашла.

Павел Андреевич снова откинулся на спинку скамейки и шумно вздохнул.

***

Длинная очередь в военкомат из худых, лысых, с торчащими костями мальчишек еле ползла по коридору. Они были все одинаковые, только разного роста, с руками и ногами, похожими на алюминиевые прутья. Мальчишки. Павлуша держал в руках медкарту и жадно слушал окружающих его ребят. Все волновались. Куда их отправят, было неизвестно.

– Давай, ты следующий! – Павлушу толкнул всё тот же веснушчатый парень из детдома. – Скажи, что у тебя живот болит. Они тогда не отправляют на Север. Говорят, что там только здоровые выживают.

– А я здоровый, – сказал Павлуша. – Чего мне бояться?

Он помнил, как хотел избавиться от преследования этого худого парня, который даже здесь, навязывал свой режим.

В медицинском кабинете было прохладно. После душного коридора тело сразу покрылось мурашками, и Павлуша стал похож на ощипанного петуха.

– Пу-пу-пу. Детдомовский?

– Так точно!

– Что же, молодой человек, группа здоровья первая, всё прекрасно. Кем служить хотите?

– Пограничные войска, товарищ майор.

– Похвально, похвально, – седой уставший мужчина в белом халате снял очки и посмотрел внимательно Павлуше в глаза. – Не хитришь, не пытаешься устроиться, где потеплее. Редко встретишь нынче.

– У меня там отец… я знаю.

В этот момент у Павлуши сжалось сердце. Огромное, живое, горячее – превратилось в точку и перестало биться.

– А учился как?

– Нормально. Геометрия не очень.

– Хорошо, в училище поедешь? Не переживай, нормально там. Мой школьный товарищ поможет устроиться. Нельзя тебе в детдом больше, испортят.

Павлуша выпрямился, прижал бледно-серые руки к голым ногам и отрапортовал:

– Благодарю, товарищ майор.

***

Павел Андреевич открыл глаза. Солнце неизменно светило, не собираясь скрываться за острые верхушки елей.

– Ну что там? Долго ещё? – Павел Андреевич спросил спокойно, без волнения. Как обычно спрашивает человек в магазине, которому по ошибке два раза пробили одну покупку и должны вот-вот вернуть деньги.

– Да осталось чуть-чуть, – Фортуната тыкала в откуда-то взявшийся планшет, – почти все согласовали. Ну и проблем у меня будет теперь…

– Какие могут быть проблемы у смерти? – усмехнулся Павел Андреевич.

Фортуната вспыхнула:

– Какие проблемы?! У меня было последнее предупреждение. Уже сотня замечаний. Надо по инструкции всё делать, а я не успеваю. – Она обречённо вздохнула. – Сейчас возьмут, и на Землю отправят. Медсестрой сделают или воспитателем в детском саду. Думаешь, оно мне надо? А я без отпуска, между прочим, сколько себя помню, работаю!

– Забавно у вас здесь всё устроено. Я думал, что проще как-то это выглядит.

– Знаешь, есть, конечно, те, у кого по порядку, да по правильному. Те, кто от старости умирают. Там всё чётко, естественно. Сиди и жди, обрабатывай строго по списку. А у меня с вами – случайными столько мороки, нервы расшатались.

– А отдых положен? Ну вообще, в принципе?

– Да, на концерты ходим иногда туда, – она махнула в сторону врат. – Там и Моцарт, и Бетховен, и Вивальди, Пушкин стихи читает потрясающие. Но редко удаётся вырваться. Работа, работа, работа…

***

– Увольнительную подписали. Куда пойдёшь? – сипло спросил воспитатель.

– Да хочется в театре побывать. Большом.

– Пф! Единственный день свободный тратить на театр! Псих!

Павлуша купил на сэкономленные деньги цветы и с трепетом сидел на первом ряду. Им, курсантам пограничного училища, перепадали иногда хорошие билеты. Он ходил уже не в первый раз – менял у старшины на сало. Его присылала из деревни соседка. Из чувства вины, наверное, что не смогла тогда забрать, уберечь от детдома.

На сцене порхала девушка. Он знал её и не знал. Казалось, что они когда-то дружили или прожили целую жизнь. Смотрел, не моргая все два акта и потом, со спёртым дыханием дарил ей букет, едва касаясь тонких длинных пальцев. В этот раз она едва заметно сунула записку.

Потом изредка они встречались, гуляли по тихим Московским скверам и улочкам. Она приходила иногда к его училищу, и он, нарушая распорядок, выскакивал сквозь дыру в заборе. Они стояли, обнявшись, и не могли надышаться друг другом.

По окончании училища он сам напросился на Север. Она приняла его выбор и обещала приехать. И вот, спустя месяц, северный ветер царапал его молодое, не ощетинившееся толком лицо. Бушлат висел мешком, который смешно топорщился из-за ремня. Алые от холода уши торчали, как проблесковые маячки. Сердце трепетало. Павлуша держал в руках скудный вещмешок. На заставе обещали всем обеспечить. Он торопился обжиться среди низкорослых берёз и привезти сюда её. Мечтал, как она тоже влюбится в Север с первых минут.

Но единственное, что его ждало в ближайшие три года, это нежная переписка, только пока ходила навигация. Оказалось, что про них забыли. Кто-то потерял документы, что-то перепутали, а про людей забыли. Застава находилась на побережье. Пешком до ближайшего населённого пункта километров тридцать или два на катере через залив. Зимой, когда опускалась нескончаемая полярная ночь, Павлуша ходил в наряд и злился. Вон, светятся дома – тихим жёлтым светом. Только кричи не кричи, никто не услышит.

Ловили рыбу, ставили силки на зверей – тем и жили. Летом сушили грибы, ягоды. Немного было запасов и у мимо проходящих кораблей выменивали на рыбу тушёнку, муку. Пытались писать бумаги, связываться по радиостанции, докладывать обстановку. Но почему-то ответа не было. Начальник заставы жил там с женой и дочкой лет пяти. Когда с заставой прекратилась связь, начальник предпринял попытку на катере доплыть до материка и решить там лично вопросы. Оказалось, что решать было не с кем – главное управление расформировали. Обещали разобраться. Так, они и зависли в непонятном подвешенном состоянии. Покинуть заставу не позволял воинский долг, так и жили там горсткой людей.

***

– Не получается! – воскликнула Фортуната.

Павел Андреевич горько вздохнул. С одной стороны, его минута никуда не денется. А с другой, Фортуната уже немного утомила его своей суетой и безалаберностью.

– Неужели так трудно сделать по инструкции?

Фортуната откуда-то из-за спины достала толстенную пачку бумаг и шлёпнула рядом с Павлом Андреевичем.

– Ты уверен, что хочешь вникнуть? – она так резко перешла на «ты», Павел Андреевич, ощущавший себя именно так, вздрогнул.

– Я? А почему я?

– Вот так всегда. Как нужны помощники, так их нет.

– Уважаемая, но я же уже умер. Что я могу?

– «Я мыслю, значит, существую», разве не устоявшееся утверждение?

Павел Андреевич рассматривал в небе облака. Его воображение рисовало черепаху, медведя и слона. Они плыли и смотрели на него – маленького и беззащитного.

– Знаешь, я не помню свою жизнь там, но мне хочется вернуться. Словно я что-то не успел сделать. Что-то важное.

Фортуната вздохнула и положила руку на плечо Павла Андреевича.

Павел Андреевич всё ещё смотрел на облака. До чего же всё-таки хорошо здесь. В отличие от промозглого севера. Но тут же спохватился, в груди защемила тоска. Морошковые болота, брусничник, аромат можжевельника. Бесконечное лето и такая же бесконечная зима. Только теперь, оглянувшись, он чувствовал, что был в его жизни смысл. Огромный, нескончаемый, глубокий.

– Так, ну вот, я всё настроила, вроде как. Сейчас перемещу тебя в момент твоей последней минуты. Только смотри, чтоб без глупостей там. Память тебе оставлю, некогда уже. Готов?

Павел Андреевич сухо глотнул и снова зажмурился.

***

Машина мчала на скорости, сливаясь с общим потоком. Павел Андреевич крепко сжимал руль. «The show must go on!» – призывала автомагнитола. Драгоценные две или три секунды ушли на осознание, что происходит. Он оценил обстановку – шоссе. Не съехать.

Осталось секунд пятьдесят. Павел Андреевич повернул голову. Рядом мирно спала жена. Он посмотрел в зеркало: достаточно молод, хотя и весь седой. В голове отсчитывал метроном секунды: «Сорок». На заднем сидении спала дочь. Взрослая, со строгими чертами лица. И он вспомнил. Как злился на неё за опоздания, как она проклинала его, что моталась по гарнизонам и заставам. А жена… как же их зовут? «Тридцать». Он искал место для остановки. Поток машин не давал протиснуться вправо. Павел Андреевич стал осторожно тормозить. В последний момент заметил «карман» и свернув в него, остановившись, заглушил двигатель. «Двадцать». Он вытер вспотевший лоб. Жена и дочь проснулись.

– Павлуша, ты чего? Случилось что-то? – сонно спросила жена.

– Нет, милая. – Павел Андреевич развернулся, стараясь видеть дочь. «Десять». – Я хотел сказать, что очень вас люблю!

– Пап, ты чего? – дочь вынула наушник. «Семь»

Павел Андреевич смотрел на самых дорогих его сердцу людей и вспоминал, как ходил на рыбалку с дочкой. И как однажды, они поймали диверсанта. Дочь… как же её зовут? Она побежала за помощью на заставу. А он дрался тогда, как настоящий киноактёр.

«Пять», – он помнил, первую брачную ночь на заставе. Они пили вино и смеялись. Летом не темнело. Совсем. Солнце светило и казалось, что жизнь бесконечна.

«Три», – Павел Андреевич вспомнил, как к ним приехал с проверкой тот самый веснушчатый парень из детдома. Только он уже был мужиком и генералом, наверное. «Два», – как хотел забрать его жену. У него, Павла Андреевича, прямо из-под носа. «Один»…

***

– Ну вот и всё! Наконец-то. Давай, подписывай, что претензий не имеешь и вперёд, – Фортуната ткнула его в грудь планшетом.

Павел Андреевич нахмурился. Сердиться не хотелось. Картина складывалась достаточно понятная.

– Вообще-то, есть претензия.

Фортуната поперхнулась и поправила очки, которых ещё секунду назад не было.

– Какая? – с ядовитой осторожностью протянула она.

– Я же должен был помнить? И жену, и дочь? Это же обычная моя минута жизни?

– А ты что же, не вспомнил?

– Я их узнал, но имён не вспомнил.

– Это так важно? – Фортуната начинала закипать.

– Для меня важно.

– Но я не смогу тебя отправить ещё на одну минуту. У меня нет полномочий на это.

– Ну тогда давай, я подпишу и укажу претензию.

– Ага, щас! – Фортуната выдернула планшет. – Ты мне и так статистику всю испортил.

Она стала листать в планшете слайды.

– Вот. Возврат. Оформлю тебя, как бракованного.

Павел Андреевич непонимающе смотрел на Фортунату.

– Что смотришь? Считай, что тебе повезло! Поживёшь ещё.

***

– Павлуша! Павлуша! Очнись!

Павел Андреевич открыл глаза и увидел Марусю, которая гладила его лицо длинными тонкими пальцами. Рядом склонилась дочь Лиля и шептала: «Пап, только не умирай, пожалуйста».

Словно вспышкой Павел Андреевич вспомнил, как набил морду генерал-майору Куропаткину перед всем взводом. Его карьера начальника заставы на Крайнем Севере была окончена. Он ехал в родную деревню с любимой семьёй и был абсолютно счастлив. Значит, не зря он всё-таки прожил свою жизнь. Не зря.