Про Ульва

В прошлой жизни я стихов не писал

В прошлой жизни я по трупам плясал

Лёдъ «Меч и перо»

В хутор, где жила семья Ульва, зима приходила за летом каждый год. После дождей шли снега, листья распускались и зеленели, чтобы осенью пожелтеть и опасть. Каждый год отец Ульва засевал их землю, потом собирал ячмень, готовя семена к следующему году. Отец и старшие братья ловили скользкую селёдку, прислеживали за ленивыми рабами-пастухами, врастали, как старая сосна на обрыве, в каменные берега залива у их родного хутора. Ульв решил, что уйдёт в набег, когда ему исполнилось три раза по пять лет.

Ему хотелось, как дядя Олаф, двоюродный брат отца, рубить врагов мечом и разгонять толстых попов из их церквей, выкрикивая имена Одина. Хотелось тащить за косы франкских девок на корабль и сгонять туда же пленников - будущих рабов. Хотелось серебра и славы. А если суждено погибнуть - что же, это как прыгнуть в горный ручей жарким днём, главное немного перетерпеть, а там уже и Одноглазый ждёт в своём Чертоге. Так рассказывал дядя, когда оказывался на общих застольях. На них он рычал и хохотал, рассказывая, а грохотал кулаками по столу так, что труха сыпалась с крыши, и все хохотали вместе с ним, валясь с лавок.

Ульв уже лишал жизни. Это случилось прошлой весной, когда раб-пастух из чужого хутора увёл четырёх овец из стада, принадлежавшего отцу. Ульв со старшим братом нашли овец, а вору Ульв разбил голову камнем. Потом они подрезали ему жилы на ногах, а тело обвязали верёвкой, чтобы мертвец не смог приходить по ночам, и сбросили в залив.

Когда дядя Олаф с воинами приплыл на двух кораблях в очередной раз, в конце осени, он снова рассказывал про богатые франкские земли, про жителей тех краёв, ловчее управляющихся с сохой и мотыгой, чем с копьём и щитом. Он рассказывал, что воины франков немногочисленны и не успевают собраться для большой битвы, ведь набег людей Олафа всегда стремителен, как удар копьём. На дяде был новый плащ из чёрной парчи, с вышитыми золотом и разноцветными камнями лицами мужчин и женщин, перемешанными с рунами «гебу». Ульв старался не пропустить ни слова из рассказов, и не мигая глядел на камни, мерцающие в полутьме. Отец слушал рассказы Олафа, как и всегда, хмурясь и зажимая бороду в кулак.

Ульв, уже после застолья, долго стоял за домом, на берегу их родного залива, смотрел в ночное звёздное небо, глубоко вдыхая холодный воздух носом и выпуская пар изо рта белыми столбами. Небо с мерцающими разноцветными звёздами казалось ему огромным плащом дяди Олафа, укутавшим весь мир. После Ульв прошёл к дяде и попросил взять его с собой, при этом с Олафом были двое его приближённых воинов, Лопт и Хар. Когда Ульв закончил говорить, те трое долго молчали. Потом Олаф спросил: «Что сказать твоему отцу, когда ты погибнешь?», на что Ульв буркнул: «А я не собираюсь погибать, всё скажу сам, когда вернусь». Трое захохотали, добавив: «Волчонок!». Олаф объяснил, что эти двое будут его наставлять и слушать их нужно, как родителей.

Хар был похож на Олафа, как старший брат. Он был высок, но не казался долговязым из-за своей соразмерности, похожий на прибрежный утёс. Лопт был худ и костист, с лохматой рыжей бородой и торчащими во все стороны жёсткими волосами цвета огня. Из-за повреждённой когда-то ноги его хребет изогнулся в сторону, но на калеку Лопт не походил, а напоминал изготовленный к бою лук, такой же упругий в своей кривизне. Лопт сказал, что ногу ему повредили в бою топором и он чуть не умер, потеряв много крови. Но позже, Хар, посмеиваясь, рассказал Ульву, что ногу Лопт сломал, когда на привале пьяным поскользнулся на обледеневшем камне и умереть мог, разве что замерзнув, если бы Хар не нашёл его той ночью, выйдя по малой нужде. Когда же Ульв пересказал оба рассказа Олафу, тот, посерьезнев, сказал, что эти двое были когда-то кровниками и не могут убить друг друга только потому, что он, Олаф, стоит над ними, поэтому и рассказывают друг про друга выдуманные хулительные истории.

***

Первого врага Ульв заколол в бою копьём, когда они брали селение в устье небольшой реки. Мужчины из поселения вышли толпой на их отряд, вооруженные как попало. За ними стояли три франкских воина, которых Ульв узнал по железным шапкам. Мужчины вразнобой выкрикивали оскорбления и грозили оружием, распаляя себя перед боем, но для Ульва их брань сливалась в неровный гул, и он вспомнил, как блеют испуганные овцы в загоне и будто даже ощутил кислую баранью вонь. Эта мысль показалась ему настолько очевидной, что он даже немного развернулся на Хара, стоявшего от него справа, так ему стало интересно, что тот думает про франков и баранов.

Но уже закричал Олаф, а Хар пихнул Ульва щитом. Воины Олафа слитно и негромко зарычали, двинулись быстром шагом на толпу франков, выставив копья вперёд. Когда до толпы оставалось несколько шагов, Ульв увидел перед собой парня, примерно его возраста, в нечистой рубахе, державшего копьё обеими руками, как мотыгу. Ульв быстро выбросил вперёд руку с копьём, целясь в основание шеи, как учил Хар. Копьё вошло в мягкое и франк захрипел, валясь назад. Похожие хрипы стали раздаваться справа и слева, а воины отрывисто рычали, работая копьями. Ульву от сердца в голову бросился жар, время замедлилось. Тело стало ловчее и гудело внутри, как толстая струна. Франкские мужчины не выдержали натиска и побежали, окрики железных шапок их не остановили.

После того, как воины Олафа разграбили селение, уже на привале, Ульв впервые увидел добычу. Серебряные монеты были похожи на тусклую рыбью чешую, наваленную в мешок. Пленные девки выли, размазывая сопли по закопчённым щекам, а их грязные волосы походили на выцветший мох, которым конопатят стены. Церковь, как и само селение, была бедна и взять там было нечего, кроме серебряного креста с трупа попа. Олаф же выглядел довольным, особенно когда узнал, что никто из его людей даже серьезно не ранен. Люди Олафа натащили солёной рыбы, хлеба и пива и стали готовится к привалу.

Тогда же Лопт сказал, что, так как Ульв самый младший среди воинов, то мйода ему не достанется. Переходя на шёпот, Лопт пообещал не оставить Ульва печальным в такой славный вечер и налил ему из своего бурдючка какого-то бурого настоя, пахнущего травами и грибами. Потом все отдыхали после еды, собравшись вокруг костра, и стали рассказывать про прошедший бой. Олаф указывал на кого-то из воинов, умеющего складно говорить или отличившего в бою, и тот начинал. В этот раз один из воинов рассказал, как хозяева показали тайник с серебром в подполе, после того, как он пригрозил отрезать им всем носы, и остальные воины согласились, что это был полезный рассказ. Другой смешно описал, как разбегались жители, когда ему на копьё бросили ребёнка в жертву Одноглазому.

Когда все отсмеялись, Олаф указал на Ульва. Ульва уже подстегивало изнутри необъяснимое веселье и он, торопливо поднявшись с земли, начал быстро и сбивчиво рассказывать про франков, похожих на баранов, про красное пламя, пылающее в голове во время боя, про запах крови, пьянящий, как мйод и о том, как гудит внутри толстая струна. Ему казалось, что речь его была плавна и красива, и что рассказ должен всем понравиться. Когда он закончил, все молчали, поглядывая на Олафа. В животе у Ульва вдруг сильно забурлило, должно быть от проклятого лоптова настоя, и он громко и протяжно пустил ветер. В наступившей тишине Лопт сказал, что такой прекрасной музыки для сопровождения рассказа он не слыхал никогда, и все разом захохотали, хватаясь за животы. Ульву же от стыда захотелось провалиться под землю.

Тогда встал Бьёрн, который в бою мог обращаться в медведя, и все замолчали. Бьёрн, глядя в Ульву глаза, сказал вису:

Волчьей кровью станет в жилах кровь любого

Даже у барана, испившего кровь волка

– Отличный рассказ и отличная виса, – громко сказал Олаф, – достойные моего отличного мйода! Откройте бочонок и налейте всем!

Лопт выкатил бочонок к костру, выбил дно и закричал, что это он обучил Волчонка так складно рассказывать, и всего за один раз, на что ему возразили, что за один раз он мог бы научить его только пускать ветры. Бьёрн же выпил поднесённый мйод, как воду, и больше не смотрел ни на Ульва, ни на остальных. Как Лопт и сказал, Ульву мйода не досталось.

***

Зима в тот год пришла быстро, снегом закрывало ещё зелёные листья и траву. Когда корабли подходили к небольшому островку, заросшему лесом, их носы раздвигали пятна серого льда со снегом, собиравшиеся у бортов и намерзающие на них коркой. Олаф торопился попасть домой не только до времени, когда замерзнут реки, но и из-за отрядов данов, нападавших на корабли в этих местах. Так и вышло. Три корабля данов тихо подошли к берегу, скрытые туманом и предрассветной мглой, и в воду через борта начали выпрыгивать люди, молча бросаясь в лагерь. Олаф с вечера сказал нескольким воинам смотреть вокруг всю ночь по очереди и они успели поднять шум. Даны и люди Олафа молча сцепились друг с другом, и сначала слышны были только звон оружия и крики раненых, а потом к ним приплелись стоны умирающих. Тогда им удалось с большим трудом отбиться, но у Олафа погибло так много людей, что с трудом хватило гребцов для второго корабля.

Когда нашли Бьёрна, он лежал на спине, зажимая рану на левом боку и отрывисто дышал, выпуская изо рта столбы белого пара. Рана была длиннее его ладони и между пальцев высовывались сизо-кровавые кишки. К нему подошёл Олаф и присел на корточки рядом, а Бьёрн посмотрел на него, будто о чём-то вопрошая. Олаф что-то коротко сказал и покачал головой, на что Бьёрн кивнул и улыбнулся. Олаф подозвал Лопта и Хара, они подняли раненого под руки и все вчетвером пошли в лес. Ульв тихо отошёл от разгромленного лагеря и стал незаметно пробираться за четвёркой.

Опять пошёл густой снег. Он падал, как холодный гусиный пух, тихо ложился на деревья и землю, глуша все звуки, укрывая и следы Бьёрна со спутниками, и рябиновые капли его крови. Бьёрна подвели к высокому дереву и он прислонился к нему спиной. Его придерживали за плечи, а Олаф встал перед ним, чуть отведя правую руку с копьём назад, потом почти незаметно и сноровисто качнул плечами, протыкая Бьёрна насквозь. Наконечник вышел из бьёрновой спины и с глухим «Тумм!» врезался в ствол дерева. С веток на стоящих внизу обильно посыпались хлопья снега. Бьёрн выдохнул с долгим шипением. Это шипение ещё продолжалось, а пар изо рта Бьёрна, как показалось Ульву, уже не шёл. Из раны на боку снова начала сочится кровь, пропитывая штанину, обмотку и окрашивая снег под ногами в красный цвет. Хар и Лопт отпустили Бьёрна и он повис, приколотый к стволу.

Ульв развернулся и пошёл обратно в лагерь. Тумм! - стучало в голове. Тумм! Тумм! Тумм! - в такт сердца, как бубен. Тумм! - сверкали камни на плаще Олафа, а может мерцали звёзды. Тумм! - бежали бараны от загонщика, а может франки от копий воинов. Тумм! - проломилась крыша горящего дома, выбросив рой искр или это сдвинули бревно в походном костре. Тумм! - кровь с шипением бросилась в голову или захрипел убитый Ульвом молодой франк. Когда Ульв вернулся к лагерю, над лесом от места, где он оставил тех троих, поднялся белый дым, быстро исчезнувший, будто огромный Бьёрн выпустил в небо последний столб белого пара изо рта.

Когда, через время, вернулся Олаф, в лагере продолжали перевязывать раненых, растаскивать убитых, готовить корабли для отплытия. Олаф подошёл к Ульву, посмотрел на него и, прикрыв кистью правый глаз, левым подмигнул ему. «Тумм!» отозвалась, гудя, внутри Ульва толстая струна.

***

Когда Ульва выносили из-под франкских стен, он понял, что в этот раз ему отрубили в бою мизинец на правой руки, не считая прочих ран и порезов. Боли он не чувствовал, раны были несерьёзными. Пришла тяжёлая усталость, тянувшая к земле, как это всегда бывало после того, когда он в бою обращался в волка, а толстая струна внутри затихала. Ульва несли в том самом богатом плаще Олафа, уложив прямо на каменья и вышивку. Иногда, от спешки, несущие смыкали края плаща, тогда Ульву казалось, что он смотрит в ночное звёздное небо. «Тумм», - тихо бормотал Ульв, и с веток зеленеющего дерева, под которым стоял приколотый к нему человек, осыпались белые хлопья снега.