(1)Коллапс(2)Парадокс

000

Привет, часто здесь бываешь?

Привет, мне показалось, тебе одиноко.

Ты как заезженная пластинка очень старой и плохой песни.

Ещё раз.

Привет, могу тебя угостить?

Уже что-то.

Давай будем откровенны – она не ищет знакомств. Блузка, юбка-карандаш – она тоже отдыхает после тяжёлого рабочего дня.

Но не спросишь – не узнаешь, так?

Вдруг она не против просто поговорить? Слово за слово, лёгкий флирт, а там…

Почему снова так сложно начать разговор?

Ты же был женат, у тебя боевые шрамы.

Похвали её причёску.

Макияж?

Каблучки.

Привет… классные колготки. 40 DEN?

– Орёл или решка?

– А?

Выныриваю из мыслей, как из зыбучих песков; снова могу всё видеть и слышать.

Бар, пятничная толпа.

Гул и гомон.

Горечь эля на корне моего языка. Звон кубиков льда в шейкере, шипучее урчание пивных кранов.

Пахнет фритюром, бородинскими гренками и чесноком.

Девушка почему-то пахнет морем. Даже океаном. У неё тёмные волосы до плеч, причёска – будто сейчас из салона. Макияж не яркий, но с изюминкой, вечерний.

– Орёл или решка?

Девушка-40-DEN протягивает монету. Что это? Доллар? В Москве-то? У неё другое лицо. Сложно объяснить, но у некоторых людей другие лица. Обычно они сами другие. Это ксенофобия? Но ведь речь не о расе или цвете кожи. Распознавание образов? Ты как-то понимаешь, что это человек другого статуса, развития, уровня.

– Алё? – вздёргивает брови.

– Кхм. На что играем?

– На интерес. / А это важно? / Пойдём ли мы на свидание. / Тебе виднее.

Рефлекторно мотаю головой. Она не могла сказать четыре фразы сразу. Не подряд, а одновременно, параллельно, как это вообще… Но она так сказала.

– Последний шанс. Заставляешь девушку ждать, – ухмылка, лёгкая, но меткая, хлёсткая как кнут. Взгляд-крючок, проходит через глаза в глотку, в пищевод, в живот и ниже. Ты попал – жди подсечки.

Я решил сказать «решка». (далее – см. часть 001)

Я решил сказать «орёл». (далее – см. часть 020)  

001

– Решка.

Она щёлкает пальцем. Монетка со звоном подлетает в воздух. Я смотрю на запястье девушки, тонкое и белое, в ультрамариновой сеточке вен.

Ловит на ладонь и хлопает по другой. Приоткрывает, как ящик Пандоры, показывает мне.

– Орёл. Извини, я не хожу на свидания с неудачниками.

Отворачивается, будто тотчас про меня забывает.

Машинально, тоже отворачиваюсь, делаю глоток пива.

Что это было? Какое наваждение? Я и не звал её на свидание, мы даже не разговаривали. Странная. «Блаженная нябось», как сказала бы мать.

Стоило о ней подумать – вот и звонок. Не знаю, как она это делает.

– Алё?

– Ты заедешь завтра? – голос бойкий, но что-то в нём свозит.

Вроде не собирался.

Не договаривались.

Почему бы и нет.

Не на свидание же завтра.

– Хорошо, заеду.

Не люблю заезжать.

Тягостно.

***

В подъезде тяжёлый дух хлорки и протухших тряпок, в лифте – мокрой собачьей шерсти. Мать распахивает дверь и сразу куда-то улетает; замечаю лишь пёстрый отворот халата, по расцветке больше похожего на ковёр.

Снимаю ботинки и пытаюсь втиснуть ноги в помпезные кожаные тапки.

Зачем покупала?

Вздыхаю.

Нос тут же забивает туман розовой воды. Под ним застоявшаяся кошачья моча и пропитавший обои сигаретный дым.

Ядрёная смесь.

Почище иприта.

Где-то за стеной плачет ребёнок. Прохожу по чернеющему паркету на кухню, стараясь не смотреть по сторонам. Всё прибрано, но уши торчат. К слову, об ушах.

– Мам, а где кошки?

– Раздала всех. Садись, сейчас котлеток с гречечкой. Гречку надо есть, не спорь, Гречка очень полезна, исконное наше блюдо. Вон они там в Африке гречку не едят и чего? А у нас на Руси…

Сажусь за стол. Столешница без пятнышка – выбросила замызганную клеёнку.

Дым коромыслом, от котлет, от сигареты в её зубах.

Со звуком фарфоровой тарелки, которую ставят на деревянный стол, на деревянном столе передо мной появляется фарфоровая тарелка. На белой глазури виднеются застывшие жирные мазки.

– Давай я тебе уже посудомойку куплю, а?

– А чего это? Не надо мне. Это вот посудомойка, посудосушилка, посудорасставлялка… Потом и одни роботы жить будут. А вы и сейчас уже так, кнопку нажали – а компутеры за вас живут. А вы уже мозгами там, всё, вы…

Что-то против мультиварки и стиралки я таких сентенций не слышал.

– Так, а чего кошек раздала?

Она тушит сигарету, раскладывает котлеты, гречку; садится на стул, оправляет халат, издаёт звук, что-то между «ох», «ах» и «эх».

– Помирать буду.

Ну здрасьте-приехали. Конечно, после смерти отца ей с головой становилось всё хуже и хуже; появились чудачества, иногда детскость, беспомощность, что мне плакать хотелось.

Но «помирать буду» — это что-то новенькое.

– Мам, ты чего?

– Рак у меня. А вот эти все химии-физики – не хочу. Волосы, говорят, выпадут, зубы…

И уши отвалятся.

Как это рак?

Скрывала от тебя, значит.

Давно? Какая стадия?

Рак чего? Хотя, понятно чего. Не все моряки столько курят.

Что за стереотипы про моряков?

Перестань думать о моряках.

Она говорит, что не будет лечиться?

– Мам, пойдёшь лечиться, вопрос закрыт.

– Не-а, – с набитым ртом, выпало несколько комков котлеты. – Всё решила. Тебя вырастила, двадцать первый век застала, кошек раздала – пора и к отцу твоему. Заждался меня, поди.

– Мам, не неси чепухи. Сейчас рак уже не приговор.

Ну, не моментальный.

Встаю из-за стола.

– Дай контакты врача твоего.

– Не дам.

– Давай, кому говорю. Я только спрошу.

***

Какой-то индюк надутый.

Цапля.

Весь в белом, с чёрным клювом очков.

В нагрудном кармане частокол ручек.

Позёрство.

Дипломы на стене.

Гордыня.

Кресло кожаное.

Стяжательство.

Соберись!

– Значит так. Не знаю, что вам наговорила моя мать, но вы её больше слушайте, человек в двух шагах от слабоумияиядавнодумаюнадоставитьвопросодееспособности…

Врач поднимает руку, и я усмиряю свой извивающийся коброй язык.

– Выдохните, пожалуйста. Задержите дыхание. Вдохните глубоко носом. Задержите дыхание. Выдохните долго ртом.

Пропадает звон в ушах – как пробки вынули.

За окном гудят машины, весь город встал, я еле добрался. В свете фонаря клубится дождевая пыль.

В кабинете прохладно. Мёртвенно-бледно. Ничем не пахнет.

Врач немолодой, но молодится. Маленькие, умные глаза изучают меня с профессиональным интересом и неуютной проницательностью. Руки волосатые, опёр голову на одну из них, а второй постукивает по столу.

– Это у вас от новостей или с детства? – наконец переводит взгляд с меня на экран компьютера.

– С детства.

– Таблетки от СДВГ принимаете?

– Нет, я от них думать не могу.

– Ну так-то гораздо лучше, по пять мыслей за раз, да?

Как посмотреть. Всяко лучше, чем одна мысль в полчаса. Но дышать надо, да.

Забываю.

Останавливать себя. Мои мысли – мои скакуны, натяни вожжи, не то понесут.

По городам и весям.

Так, опять.

Вернись.

Врач опять рассматривает с любопытством.

– Послушайте меня внимательно. Я вам всё расскажу, подробно, все термины поясню. Если нужно будет – повторю. А попросите – повторю снова. Столько, сколько потребуется. Договорились?

Эх, мне бы таких учителей в школе.

***

– Нет, нет, и ещё раз нет. Ни резать меня не будут, ни химией пихать, ни лучами этими вашими тоже не будут.

– Мам, послушай. Дело серьёзное. Если не лечить – полгода или год…

– Вот и достаточно. Как раз сериал досмотрю.

– Мам, ну какой сериал.

– Я вам не кролик! – побагровела вся. – Не кролик! Могу я решать за свою жизнь сама или нет?! За свою смерть? Потащишь меня резать – под машину кинусь. Видит бох, кинусь.

Уходит в зал – я следом – плюхается в кресло и включает телевизор. Всё, меня теперь нет, сколько ни зови.

Осунулась вся, теперь уже вижу. Под халатом, наверно, ещё одежда, чтобы не думал, что исхудала.

Смотрю на ковёр, заставший мои первые шаги. И который застанет последние её.

Сервант. Господи, какой же он страшный. Ключ, открывающий дверцу – сколько раз я об него царапался? Мазали зелёнкой и дули на ранку.

Колготки, песочницы, ветрянка. Сухарики нельзя, но иногда – можно.

Поделки для уроков труда – ни одной сам не сделал.

Репетиторы, нельзя гулять.

Ты потом мне спасибо скажешь.

…

Спасибо.

…

Деньги с отцом откладывали, хотели дачные развалины снести и новый домик… ничего, пойдут тебе на учёбу, раз не прошёл на бюджет, куда хотел.

Ты, главное, учись. Большим человеком будешь.

Нормальная девка, мне не по нраву, но, если тебе по душе – женись. Жаль, отец не застал.

Ну и правильно, ну и разводись, я сразу сказала. Что ты раскис, найдёшь себе подходящую. Возьми ещё пирожок.

На фарфоровой тарелочке, да с голубой каёмочкой.

Не надо мне ничего, деньги есть – вот и покупай себе, у тебя вся жизнь впереди. Зачем мне дача? Что мне там без твоего отца делать? В землю зарыться? Под яблонькой?

Яблочко по тарелочке.

Крутится.

Что покажет?

Не плачь, она это не любит.

– Мам, пожалуйста.

Я не дам тебе умереть.

***

– Так вы врач, вы мне и скажите, как лучше.

– Я лишь могу предложить вам варианты, решать должны вы сами. Давайте ещё раз…

Да помню.

Операция – разворотим глотку. Больно, грязно, метастазы. Считай, не вариант.

Химия – тяжело, общая интоксикация, волосы, сердце, опасно в этом возрасте, но системный эффект.

Лучевая – эффект локальный, но зато для организма в целом более щадящий.

Выдержит химию – лучше химию. Но как знать?

Как можно выбрать?

– Послушайте…

Послушайте.

Послушайте.

Ведь если звёзды зажигают…

Он бьёт ладонью по столу.

– Спасибо.

– Ещё раз, внимательно, вы должны понимать, что в её возрасте это всё равно вопрос не таких больших сроков. Прибавите пять лет, но он вернётся. А может, убавите и тот год, что есть. Я ни к чему вас не подталкиваю. Но вы должны это понимать. Мы можем купировать те боли, что будут, и… это не будет долго. Та же химия может превратить жизнь в…

– Это вы меня послушайте. Я не могу просто сидеть и смотреть, как она умирает.

– Понимаю. Конечно понимаю. Но вы думаете о себе, а не о ней, не так ли?

– Она просто уже не соображает. А когда сообразит, будет поздно.

Пожимает плечами.

– Подписи будет ставить сама. Лично. Придёте, как решите.

***

Ночь, улица, фонарь.

Побрал бы его чёрт.

Стоит себе и светит.

Соберись.

Белевская пастила. Мебель. Пресса. Ресторан японской кухни. Знак «Главная дорога».

Соберись.

Когда я зубы чистил? Надо зарядить зубную щётку. Купить новую насадку. Давно хотел выучить японский.

Ты жалкая скотина. Скулящее ничтожество.

…

Хорошо, значит химия. Если браться – то всерьёз.

Но ведь сердце может не выдержать.

Значит, лучевая.

Буду её возить, куда он там сказал? Оболонь? Обнинск?

Где было про оболонь?

ГДЕ БЫЛА ШУТКА ПРО ОБО…

У Лукьяненко, да, точно, точно,

Десять раз сказать оболонь.

Оболонь, оболонь…

Вдох. Выдох.

…

Нужно альтернативное мнение.

Зачем. Ты был ещё у трёх врачей, всё одно. Сколько новых-старых мнений тебе нужно?

Только потерял неделю.

Звонит телефон. Неизвестный номер.

– Слушаю.

– Может, вы меня помните? Девушка в баре, которая подбрасывала монету?

Какой чёрт её принёс?

Откуда у неё мой номер.

Девушка, бар, монета.

Что-то из другой жизни.

– Помню.

– Вы сможете подъехать завтра? Я пришлю адрес, это за городом. Есть дополнительный вариант лечения вашей матери.

– Откуда у вас мой номер? И как вы с этим…

– Я физик. Всё объясню завтра, приезжайте в восемь. Номер дал один благожелатель, – и дальше, мимо микрофона. – Ну или просто желатель…

– Приеду.

А что я теряю? Максимум ещё один день.

***

Тащиться в Подмосковье.

В какие-то технопарки.

Ну хоть адрес реальный.

И пропуск выписан.

И путь заказан…

Вдох. Выдох.

Большой ангар, квадратный, как моя голова с утра. Противно моросит, поэтому до входа беглым шагом. На проходной пахнет озоном и какой-то химией. Стены в разноцветных полосах, большая стеклянная стойка ресепшена.

– Это ко мне.

На этот раз девушка в белом халате, джинсах и кроссовках. Волосы в пучке и палочками крест-накрест.

Руки в карманах.

Жаль, красивые руки.

Идём по лестницам и коридорам.

– Давай сразу на ты. Скажи, когда слова станут знакомыми. Редукция фон Неймана, коллапс волновой функции, интерпретация Эверетта, многомировая интерпретация, мультивселенная, параллельные ми…

– Стоп.

– Хорошо. А то слова закончились. Ну, несущий сигнал мы определили.

– Что?

– Здесь налево. Я говорю, определились в терминах изложения. Смотри. История сама по себе сложная, там про частицы, костыльные теории, суперпозицию и прочее. Что нужно понимать тебе. Мы предполагаем, что всякий раз, как любой человек делает любой выбор – он порождает параллельные вселенные, соответствующие каждому выбору.

Она прикладывает пропуск к сканеру.

– Не скажу тебе, что мы всё это доказали. Но один из экспериментов уже проводим на людях, можешь быть добровольцем.

– Так в чём суть.

– Ты сможешь попробовать вылечить маму разными способами.

Мы оказываемся в какой-то переговорной. Девушка берёт фломастер и подходит к доске.

– Сильно упрощая, на пальцах. Есть каскад миров, назовём их нулевыми, где ты маму не лечишь. Не знаешь про болезнь или ещё что. Ты сейчас в мире один, лечишь её одним способом. Если не помогает, или… Мы переключаем тебя на один из нулевых миров. И так…

– Пока не подберу лекарство?

Она вздыхает.

– Пока не подойдёт её срок. Время линейно. Если ей дают год, значит на все остальные варианты у тебя тоже год. Вернее, как ты сам понимаешь, даже меньше.

– А что с теми мирами, откуда я ухожу? Мать остаётся одна?

– Нигде она не остаётся одна. Мы не перемещаем тебя физически, скорее меняем твой стейт… Считай, что переносим сознание, так будет проще.

– Знаешь. Говорят, если ты не можешь объяснить пятикласснику, чем ты занимаешься – ты сам до конца не понимаешь то, чем занимаешься.

– С теорией гомологий и квантовой физикой это не работает.

Мы решаем прерваться и выпить кофе.

Вообще, я ожидал увидеть циклопические сооружения, металлические сферы с кучей трубок ну или хотя бы технологичный колодец в ад.

Но «у нас тут не БАК».

Ага. Одни какие-то осциллографы и всякие аппараты, которые выглядят, ну, как большие штуки в белых пластиковых кожухах.

– Так что происходит с теми мирами, откуда я буду уходить?

– Они коллапсируют, в наших терминах. Сходятся на тебя в один. Мы их больше не видим, но нет причин считать, что они уничтожаются. Мы сейчас как слепые котята.

– И как всё будет?

– Сначала калибровка, буду показывать тебе карты рубашкой вперёд, а ты угадывать. Кидать кубик, загадывать в уме числа… Будем наводиться на твою ветвь и смежные.

– А монетку кидать? Кстати, тогда, в баре…

– Забудь. Дурацкая шутка. Формально, это вообще была не я… Давай о деле.

– Мы проходимся ещё раз по всем пунктам.

– Всё понятно? Ты ещё можешь передумать.

Опять выбор.

Ну зачем она это сказала.

Я даже перестал думать, верю ли я во всё это и вообще про мир снаружи.

Что я теряю? Чем я рискую?

Да, к чёрту.

Мне нужна любая возможность.

Мы пьём зелёный чай.

– Сядь вот здесь. Шлем не жмёт? Провода не мешают? Какую карту я показываю?

(далее – 003)

003

– Привет.

– Ну здрасьте-мордасьте. Смотрю, без венка да без шприцев.

– Мам, хватит. Мы уже всё обсудили.

Её лицо будто усыхает на глазах, сморщивается в гнилое яблоко. Она пытается проморгаться, будто переключить канал реальности.

– Угу. И что ты решил со мной сделать, изверг?

Я решил повести её на химиотерапию (далее – 005)

Я решил повести её на лучевую терапию (далее – 007)

…(далее – 009)

005

Мать сидит, прислонившись виском к стеклу машины.

Дорожная тряска подкидывает её лысую голову, обмотанную пёстрым платком с бахромой, как кукольную.

– Потерпи, уже скоро.

– М-м-м…

Кладу руку на её руку, но она отдёргивает.

Тошним по загруженной кольцевой.

– Стой, родной, стой, стой, не могу…

Её рвёт на дверь машины.

Не впервой, почищу.

В квартире она падает на диван и тихо стонет.

Я глажу её по голове.

– Половина курса позади. Слышишь? Ты молодец. Ещё в Рим с тобой слетаем. Тебе же нравится Рим?

Она издаёт звук, который, наверно, «угу», но звучит как «ум-ум».

Мне становится трудно дышать, выхожу на кухню за водой.

Там открываю окно и пытаюсь уличным ветром пробить ком в горле.

Наливаю воды и возвращаюсь.

Она утирает кружевным платочком уголки губ, белые от пахучей, вязкой слюны.

– А помнишь, как ты по этому ковру бегал? Масенький такой.

Конечно помню.

– А потом ты вырос, и потащил меня на эту химию…

Потащил.

Выбрал так.

Когда-то ты выбирала мне чепчики и распашонки, а теперь я выбрал залить в тебя литры токсичной жижи.

Все мы состоим из выборов.

С кем дружить. Какую машинку попросить.

Учить уроки или гулять.

Какие книги читать.

Какие из этих выборов действительно важны? А какие растворит в водовороте жизни?

В восьмом классе я не захотел переводиться в другую школу, потому что не хотел терять друзей.

Где эти друзья сейчас?

В десятом классе я побоялся позвать одноклассницу на свидание. До сих пор будто бы жалею

Какими были бы наши дети?

Хех.

Каким был бы я?

Всё детство – как кривая башенка, которую смастерили из палочек от мороженного, клея ПВА и козявок.

Родители говорили – а я не слушал

Или слушал.

А получалось, что получалось.

Хотел быть художником.

В перерывах между хотением быть спортсменом и космонавтом.

А если бы я перевёлся в другую школу – стал бы?

Если бы больше времени уделял тому, что хотел, а не тому, что надо – стал бы?

Если бы.

Да кабы.

Почему нельзя просто сохраниться и загрузиться, как в игре?

Попробовать так и эдак.

Космонавтом и спортсменом, художником и дрессировщиком.

Как объять весь мир, если ты сопляк и можешь только обнять родителей, да зубами – качели?

Как перестать сожалеть о той жизни, что ты прожил?

Или не прожил?

Я подношу стакан к морщинистым губам матери, и вижу гладкую поверхность воды.

***

– Возьмите.

Справка о смерти жжёт, как первородный грех.

Загрузиться.

Откатиться.

Вернуться.

Ведь ради этого всё затевалось, так?

Я не смотрю на тело.

Это временно.

Неудачная попытка.

– Переключайте меня! – кричу в потолок.

Ну да, как же.

Придётся тащиться в Подмосковье.

(назад к выбору – 003)

007

Мать ставит передо мной стопку блинов.

– Давай, налетай. Сейчас сметанки принесу.

Она юрко переваливается по кухне и квохчет, разве что не летят пух и перья.

– Ты всегда любил блины. Из института приходил, я тебе борща наваристого, а ты мне – мам, а нет блинов? А сделаешь?

Вот ведь эгоистичный придурок.

Хотя… а сейчас-то как?

Ну а сейчас это больше ради неё.

Не так теперь люблю блины. Да и не ем я столько.

Поздние дети всегда избалованные и залюбленные.

Но это был не мой выбор.

Я выбирал своё.

Как закончить школу, как поступать в институт.

Куда именно поступать в конце концов. Хотя это под вопросом – что я понимал в старшей школе? Понимал ли я всю предстоящую жизнь достаточно, чтобы сделать выбор профессии? Как будто я с рождения должен знать, кем буду всю оставшуюся жизнь.

Но даже так, я мог выбирать многое.

Ходить на пары или бухать. Зубрить предметы или вникать. Сдавать честно или со шпорами. Куда пойти работать, как себя проявить.

А как себя растить – не выбирал.

Многие наши выборы на самом деле не наши. Выбирают за нас, а мы выбираем за других.

Ты выбрал изучить предмет досконально, но препод с алкоголизмом и неудавшейся карьерой выбрал иначе.

Ты выбрал стараться на работе, но твой босс, у которого простаивает непутёвый племянник, выбрал иначе.

Все выборы, все решения, привели меня в эту точку. Но сколько было случайностей? Совпадений? Взять хотя бы эту девушку-с-монетой.

Что из того, что я имею, действительно моя воля, а не воля обстоятельств?

Не жизнь, а какое-то нагромождение.

Не человек, а проект человека. Калька с кальки. Остались только основные линии, а расчёты и пояснения затёрлись.

Откуда взялась эта балка? А вот это окно почему кривое? А кто залил не тот бетон?

Решаем ли мы что-то по-настоящему в этой жизни?

Врач звонит и говорит, что рак распространяется. Нашли метастазы в мозгу.

Улучшение временное.

Ей осталась пара месяцев.

Не хочу отсюда переключаться.

Не хочу покидать её бодрую и весёлую.

Но скоро она станет комком боли и ненависти.

И это я тоже видеть не хочу.

Не прощаясь, спускаюсь вниз к машине.

(назад к выбору – 003)

009

Трубки торчат из её горла, как клубок вцепившихся змей.

Она без сознания, восковая фигура в форме моей матери.

Врачи сказали, операция прошла плохо. Открылось кровотечение, ещё какие-то осложнения.

Пришлось корчевать, как старый пень, до ночи, в поту, с помощью всех подручных средств и такой-то матери.

Моей матери.

Хирург с юмором. Они всегда с юмором, иначе трёхнешься.

Но что теперь?

В старую и дряблую кожу воткнуты иглы.

Говорить она больше не сможет.

Дышать – через трубку.

Есть – через трубку.

Любить меня – через силу.

Если вообще.

Звонила бывшая жена. Сказала, что я должен был попытаться. Что я сделал правильный выбор – бороться. Всегда нужно бороться до конца.

Какая чушь.

Будто не помнит, как было у нас с ней.

Кто выбрал кого? Один предложил, другая согласилась.

Кольца на пальцах.

Круговая порука.

Общая вина.

И в горе, и в радости. Пока не надоест. Мы строили брак. Люди, не умеющие строить.

Этаж за этажом. Что там с фундаментом? Ай, да потом. Что-то не обсудили, с чем-то не сталкивались. И вот мы где-то высоко, а стены кренятся. Крыша течёт. Затопило подвал.

Мы чинили.

Как умели.

Один передвинул мебель, другой поменял лампочки. А стены продолжали крениться.

Как выбрать человека навсегда?

Говорят, кто-то сразу понимает. А если нет?

И вот стоишь с кувалдой у несущей стены. Каждый день – выбор. Сегодня я скажу. Сегодня мы об этом поговорим.

А с той стороны – костёр под соломенной крышей. Достаточно одной лишней искры. Всё тотчас сгорит, дотла.

Грохот падения.

Глубокий, раскатистый.

Я зажимал уши и просил пощады.

Но это – круг. Это – кольцо. Нужно пройти весь путь снова, только в обратном направлении.

Всё развернуть, всё отменить.

Всё поделить.

Разлюбить.

Только тогда меня отпустило. Могло ли сложиться иначе? Или выбор бы неверен изначально? Выбирая одного человека, ты не выбираешь других. Сегодня ты выбрал по сердцу – завтра она его растоптала. Или ты разбил.

Кольцо.

Круг.

Ад тоже состоит из кругов.

Я еду в Подмосковье.

Нужно сделать новый выбор.

***

– Ты, главное, не волнуйся.

Это не то, что хочется услышать. Когда-либо.

– Только не тяни.

– У нас тут каскадный коллапс. Я же говорила про слепых котят, да?

– Какие котята? Что произошло?

– Ну, мы успешно переключили тебя один раз, другой, только вот… Каскады альтернативных миров коллапсировали.

– Так что это значит?

– Осталось только одно переключение. И ты станешь инвариантен. Нет, конечно, ты сможешь продолжать выбирать и плодить вселенные, но переносить тебя туда мы уже не сможем. Мы их не видим. Ограничение технологий, пойми.

– То есть остался один шанс?

– Да. Ну или ты можешь… не переключаться.

Оставайтесь с нами, не переключайтесь.

– Хотя бы задержись на этой мысли. Знаешь про еxtinct by instinct, вымирание от инстинкта?

– Заводи свою приблуду.

– Подожди, есть ещё один вариант. Я пыталась как-то узнать о терапии такого типа рака, но я учёный другого профиля, пока нашла нужные контакты, пока их наладила, потому что многие не хотели браться, из-за возраста. Ну, ты понимаешь, это влияет на статистику, а у хирургов с безупречной репутацией это…

– Короче.

– Есть врач в Германии. Проверенный. Готов попытаться. Комплексная… не важно. Но это очень, очень дорого.

– У меня есть деньги.

– Не уверена, что такие. Я дам контакты, а дальше ты сам.

***

Мама улыбается, гладит меня по руке, смотрит в иллюминатор.

Впалые глаза, впалые щёки. Чувствую пергамент её кожи, как остро проступили под ним суставы пальцев.

Пришлось продать машину. Квартиру. Родительскую тоже.

Взять кредит.

Выпросить отпуск.

Но вот за бортом уже чужое небо.

Закладывает уши от снижения.

– Ой, родной, что-то мне нехорошо…

Вскакиваю. Меня сажают обратно. Кричу, прошу, молю. Всё размазывается, как будто плеснули растворителем краски.

Суматоха, сумятица.

Сука!

Нет!

Нет!!

Жёсткая посадка. Скрип тормозов. Взволнованные пассажиры. Они заставляют меня ждать скорую рядом с телом.

Зачем мне скорая.

Вся наша жизнь – одна длинная предыстория к смерти.

Доедаю обед матери. Я попросил с курицей, а она без мяса.

Я убил её трижды.

Мы все живём в последствиях своих выборов.

А что нам ещё остаётся?

(назад к выбору – 000)

(далее – ???)

020

– Орёл.

Она щёлкает пальцем. Монетка со звоном подлетает в воздух. Я смотрю на запястье девушки, тонкое и белое, в ультрамариновой сеточке вен.

Ловит на ладонь и хлопает по другой. Приоткрывает, показывает мне.

– Орёл, – удивление в голосе и в глазах. – Давай ещё раз.

– Орёл.

Звон. Хлопок.

– Орёл, – она молча смотрит, но будто не на меня, куда-то в себя. – Да, это похоже на нить Ариадны.

– Прости?

– Это… Не важно. Одна моя подруга …

Звонит мой телефон.

– Я сейчас не могу говорить. Что? Хорошо, я заеду утром. Да, я понял, – кладу трубку. – Так что там с подругой?

– Забудь. Поужинаем завтра?

***

– Прости, задержался.

Задвигаю себя за столик. Девушка бросает короткий взгляд и снова погружается в меню.

– Работа? Семья? Вторая личность-супергерой?

– Мать.

Пытаюсь сфокусироваться на меню. Какой это язык?

– Как поживает?

– Стареет, дряхлеет, но живчик пока. Не понял, правда, что так срочно просила приехать. Спросила, что я весь такой-сякой ряженый, не свиданка ли у меня. А после, мне показалось, что-то ещё хотела сказать, но не сказала.

Девушка снова долго смотрит сквозь меня. Потом достаёт из сумочки блокнот, что-то пишет в нём; держит долго перед глазами, после чего убирает обратно.

– Наверно просто повидаться хотела.

– Да, наверно… Могу я спросить, что это сейчас было?

– Хочешь честный ответ или социально-приемлемый?

– Честный.

– В одной из ветвей твоя мать кое-что тебе сказала, что другой ты рассказал на свидании другой версии меня, что пришло по цепочке ко мне, а я отправила это по цепочке дальше, и, может быть, найдётся кто-то, кто сможет помочь.

Чел, беги.

– А как звучал социально-приемлемый ответ?

– Не твоё собачье дело, что это было.

Подплывает официант.

– Что будете заказывать?

Девушка достаёт из кармана кубик и бросает на стол.

– Вот это, – тыкает в меню.

Снова бросает кубик.

– Вот это.

Ещё два броска – напиток и десерт.

Заказываю дижестив и жалею обо всех утренних котлетах. С другой стороны – экономия.

– Ты выбираешь еду с помощью кубика?

– Почему нет? Как-то же надо выбирать.

– Ну, что хочется или что нравится.

Или что дешевле. Не говори это!

– А если всё равно? – бурчит она.

Тогда попей водички.

– Попью.

Что я здесь делаю?

Но девушка всё же милая, а мне пора бы двигаться дальше. А то мать внуков не увиди…

– Погоди, что? – хмурюсь.

– Ты предложил попить воды, и я согласилась.

– Я… вроде ничего не говорил.

– Да? – она закрывает рот стаканом и смотрит в сторону.

А может и проговорился.

Соберись.

***

– Ну, хватит о новостях. Расскажи о себе, – она склоняет голову набок, и что-то есть в разрезе её глаз, задевающее самые потаённые струны.

– Что именно тебе рассказать? – спрашиваю.

– Что угодно. Каким ты видишь мир.

– А я его не вижу. Живу внутри своей головы, в воспалённом водовороте мимолётных мыслей, куда иногда точечно вторгается объективная реальность.

– Объективной… – начала она.

– … реальности не существует, – закончил я. – Есть только коллективный договор об эмпирической согласованности, да.

Она улыбается. Кладёт руку поверх моей.

– Расслабься, – говорит она. – Позволь хоть одному моменту ускользнуть.

***

По телу прошла волна тепла, потом прохлады. Я чуть вспотел, как будто резко снизилось давление.

Голова, из привычной лёгкой и узкой, стала тяжёлой и широкой. Опять вернулись запахи и звуки. Свет. Ощущение тела в пространстве.

Какое-то время я просто оглядывался, будто заново изучая мир, в котором живу.

Диван подо мной скрипел. По окну ресторана стучали капли дождя.

Я заказал рёбрышки. Мы поговорили о работах, об экономике и демографии. Говорить у нас получалось здорово. Уже забыл, каково это.

– Скажи, зачем трюк с монетой? Чтобы позвать меня на свидание?, – спросил я.

– Я и не звала. Ты позвал. В другой ветви. А я опять перепутала.

– Пришла пора тебе рассказать про эти твои ветви.

– Наконец-то, – она хрустнула пальцами. – Гадала, когда ты уже разродишься. Поехали. Я вижу все свои параллельные личности.

Наступила пауза, которую я заполнил последним рёбрышком, из которого могло быть что-то создано, но не срослось. Ребро на четвёрку, соус на тройку, подача… в аут.

– Это всё?

– Если я буду рассказывать сама и с начала, мы тут просидим ещё неделю. Так что спрашивай.

– Что значит параллельные личности?

– Ты слышал гипотезу, что каждый раз, когда человек делает выбор, он создаёт новые реальности? В одной он сделал один выбор, в другой – другой. Вот я вижу все свои ветви, получившиеся в результате всех моих выборов.

– Только ты создаёшь эти ветви?

– Нет, каждая создаёт свои.

– Но их же должно создаваться триллионы триллионов, на каждый твой выбор вдохнуть или выдохнуть

– О да, нас много. У нас целый клуб. Клуб Имени Меня, – она изобразила корону на голове. – Но не каждый выбор важен и дробит реальность. Обычно это что-то существенное. Но бывают и мелочи, которые ведут к глобальным последствиям.

– И ты их прям видишь? Все сразу?

– Нет, я это так называю. Это скорее мысли, фрагменты, которые мелькают в голове. Их невозможно охватить все разом. Но можно прислушаться к нужному или подсмотреть интересное.

– А закрыть канал можно?

– Требуются усилия, но да, можно. Отчасти так делают тихони. Не участвуют, не показывают своё. Но слушают и смотрят. Клуб с такими не шибко дружит, но терпит.

– Ага, – многозначительно кивнул я.

Она вздохнула, подперла руками грудь.

– Я… мы рано поняли, что происходит. Но долго не могли этим управлять. Постоянный шум в голове, и он всё множится и множится. Путаешься. Вроде гуляла с подружкой, а вроде сидела дома. А может, и нет никакой подружки. Страшно. Просыпаться и не понимать, какой именно это мир. Заставляет сомневаться в реальности.

– Да уж.

– Детство было мраком. Сначала врачи, потом лечебницы. Девочка, которая говорит, что «её много» и путается, что делала утром или вчера. Сам понимаешь.

Она провела рукой по волосам.

– Но мы стали искать, как с этим справиться. И справились. Большинство из нас. Мы основали Клуб. Познакомились. Стали делиться информацией. Пытались разобраться в природе этого явления.

– И получилось?

– Не-а. Но мы пытаемся. Среди нас есть физики, математики… На текущий момент наш вариант – магия.

– Магия?

– Магия. Концепция мультивселенной не противоречит современной физике, но такой формат передачи информации, а значит и энергии, ведь у информации должен быть носитель, мы иначе как магией пока назвать не можем.

***

Я расплатился по счёту, и мы вышли в густую осеннюю ночь. Дождь прекратился, и по улицам стелилась зябкая прохлада. Фонари двоились жидкими пятнами на мокром асфальте. Пахло жухлой листвой, выхлопами машин и персиковым шлейфом её духов.

Мы решили пройтись до ближайшего метро. А может, и до следующего.

– В Клубе мы установили правила, – она вскочила на бордюр и пошла по нему, словно канатоходец. – Нет, не так. Сначала мы договорились до чего-то, а потом рассорились. Пошёл подростковый возраст и… Боже, с чего же тебе начать.

Она спрыгнула обратно на асфальт.

– Как ты представляешь себе жизнь, если ты видишь другие варианты?

– Не знаю. То есть, по сути, смотрю что было бы, если?

– Ага. И вот как ты себя поведёшь?

– Допустим, мне сказали, если я доем суп, то получу печеньку. Мы же пока о детстве говорим? Тогда я смотрю, если моя версия доела суп и не получила печеньку, то и я свой суп есть не буду.

– В нужную сторону. Только время линейно.

– Тогда я бы тянул бы его под каким-то предлогом.

– Правильно. Мы назвали это па. Как шаг на французском, как элемент танца.

– А ты… вы уже в детстве всеми языками владели?

– Нас было очень много, не забывай. И вот если тебе нужно подсмотреть чуть-чуть, ты как бы делаешь па, шаг назад, пропуская вперёд других. Звучит красиво, но по факту мы просто делали долгую паузу и стояли столбом. Да я и сейчас, как ты мог заметить.

Мы прошли мимо витрины магазина, умилились плюшевым игрушкам.

– Если тебе нужны длительные последствия серьёзного выбора, а выбор терпит, тогда ты делаешь адажио. Замираешь перед границей выбора, на часы, дни, даже месяцы. Смотришь, что происходит у других.

Мы подошли к метро.

– Ну а теперь, – она сделала кокетливый реверанс. – Ты должен сделать выбор.

– Почему-то я не удивлён.

– Я хочу… прошу тебя помочь мне.

– Вот так, без вводных?

– Ты прав, – она задумалась. – У меня парадоксальный паралич выбора.

– Угу. И что мне надо сделать?

– Помочь мне найти. / Помочь мне решить. / Помочь мне разобраться.

– Ты опять это сделала.

– Что?

– Сказала несколько фраз параллельно.

– Интересно. Всё больше убеждаюсь, что не ошиблась.

– Так какие у меня варианты?

– Всё очень просто. Их ровно три. Ты целуешь меня. Ты везёшь меня к себе. Ты говоришь, что тебе нужно время и мы расходимся.

– Вот так?

– А почему нет?

Я решил поцеловать её (022)

Я решил отвезти её к себе. (024)

Я решил, что мне нужно время. (026)

022

Мы стояли у метро, в день нашего первого свидания.

Я подошёл к ней ближе и аккуратно взял за хрупкие плечи. Наши лица начали сближаться. Она закрыла глаза, я тоже.

Мягкость губ, вязкость помады.

Она запустила пальцы мне в волосы, я обнял её за талию.

– Ну а теперь, – она быстрым шагом удаляется по улице, – найди меня.

– Что? – я уже не слышал окончания фразы.

Она развернулась на ходу и развела руками.

– Найди меня, слышишь? Ты должен меня найти.

Вот же ты.

***

Мне стоило тогда её остановить. Не допускать этого киношного момента, когда человек просто уходит вдаль по улице. Догнать и сказать.

Вот же ты.

Вот. Же. Ты.

Но я не нашёл её. Ни следующим днём, ни через неделю. Месяц шёл за месяцем. Ранняя осень сменилась поздней, а затем всё покрылось чёрным городским снегом.

Сменила номер телефона.

Не говорила, где живёт.

Работа? Микробиолог, вроде. Но никаких данных ни в одной организации.

Испарилась.

Растворилась.

Скрылась в своих па и адажио. Зачем же прятаться, если ты хочешь, чтобы тебя нашли? В какую игру она играла со мной?

Весной, я перестал её искать.

Перестал думать об этом.

Хватит.

И всё же я по привычке искал её глазами в каждой толпе.

В каждой проезжающей машине.

Странная девушка странным образом ворвалась в мою жизнь, и так же странно её покинула.

Ещё одна упущенная возможность.

Ещё один слой сожаления.

Ещё одна мысль, не дающая уснуть.

***

Я ехал по Ленинскому, когда услышал хлопок и почувствовал, что машину повело. Припарковался, как только место нашлось.

Вышел, обошёл кругом.

– Да ну твою-то…

– Не повезло, не повезло-о-о, – донеслось сбоку.

На душе стало легче. Но в то же время горько.

– Думал, это будет… иначе.

– На Красной Площади или Бродвее? Ну уж нет.

Всё ещё не повернул голову.

– Да и какая разница, – продолжила она. – Ты меня нашёл, ты молодец.

– Разве?

– Ну, ты остановился ровно возле меня. В этот день, в эту секунду.

– Разве это не случайность?

– Есть ли разница?

– То есть ты знала, что так будет?

– Ничего я не знала. Мы не видим будущего. Лишь пытаемся получить статистику из хаоса.

Разворачиваюсь и прислоняюсь к машине. Её волосы стали короче, а кожа смуглее.

– Что же вы получили?

Она показывает руками корону на голове.

– Королеву Клуба. Ты ведь наша статистическая аномалия. Когда в баре ты дважды угадал монету, ты угадал её во всех ветвях.

– Прям во всех?

– Во всех, где мы встретились в баре.

– И это редкость?

– Исключительная до невозможности. Это парадокс лотереи. Математически, шанс выиграть у тебя есть всегда. Статистически – так маловероятно, что можно пренебречь. Физически возможно, что ты дважды угадываешь сторону во всех ветвях. Статистически – невозможно.

– И как это тебе поможет?

– Сокращай варианты и делегируй. Нас много, и мы часто не можем договориться. Мы подумали, что можно назначить единого лидера. Если ты инвариантен, ты найдёшь всех нас в этом выборе. Или ни одну. Или одну – тогда она будет королевой. Я…

Её взгляд уплыл в дали.

– Забудь. Ты нашёл ещё одну. И ещё. Может, нам устроить совет? Ещё тысячу. Забей.

Она отвернулась.

– Всё? Ты больше не моя принцесса?

Махнула рукой в сторону Нескучного сада.

– Прогуляемся?

(назад к выбору – 020)

(вперёд – 028)

024

Мы стояли у метро, в день нашего первого свидания.

– Поехали.

Мы поехали ко мне и провели ночь. Всё получилось ровно, плавно, без неловкости.

Вскоре она лежала на моём плече и тихо сопела.

Я лежал и думал, что женщины как чёрные ящики. Есть предсказуемые – подаёшь сигнал на вход и получаешь ожидаемый на выходе. Возможно, тот же, возможно инвертированный, усиленный, ослабленный, но – ожидаемый.

Есть женщины непредсказуемые. Вернее, там тоже есть устойчивый спектр, но столь сильно влияние сторонних помех и наводок, что ожидаемый сигнал можно получить только в идеальных условиях.

Тогда что же такое женщина, которая состоит из триллионов чёрных ящиков?

Оказалось – идеальная.

У клуба был так называемый авангард – те, кто делал любой выбор без паузы. Иногда они менялись, иногда договаривались, я даже не пытался представить себе иерархию. В любой ситуации выбора или решения она замирала на несколько секунд, а потом всегда выбирала наилучший.

Для меня.

Для нас.

Укутавшись в пледы, мы смотрели расширенную версию Властелина Колец.

Она рассказывала, как сложно было в подростковом возрасте.

Ладно бы детство – что там делить?

Одной версии подарили карандаши, а другой – фломастеры.

И вот первая плачет, завидуя фломастерам второй, а вторая ей вторит, завидуя карандашам.

Всё это мелочи, исправимые, выравниваемые на дистанции.

Старшая школа – другое дело.

В старшей школе всё серьёзно.

Подружка одной из ветвей тебя предала, но подружка твоей ветви – нет. Доверять ли ей? Может, в твоей ветви она тебя не предаст, а может это вопрос времени.

За парней устраивались целые военные действия, с интригами, неожиданными атаками, обманными отступлениями и даже буквально жертвами. Даром что все эти парни были в разных мирах – участницы клуба ведь соревновались между собой.

***

Мне было комфортно с ней.

Очень.

Даже слишком.

Сложно сказать, когда я начал замечать.

Начало отношений – это всегда исследование. Ты прощупываешь форму человека и его особенности. Тут мягко, тут упруго, тут острый угол. Начинаешь понимать, где ты можешь продавить, а где – бесполезно даже пытаться.

Будто в темной комнате, ты шаришь руками по сложной фигуре, пытаясь понять и запомнить все её очертания.

Но ведь со временем они могут меняться.

Я стал замечать, что там, где был острый угол – стала гладкая выпуклость. Где было упруго, стало мягко, а где было мягко – стало будто кисель.

Она соглашалась с любым моим мнением. Принимала любой выбор.

Чего ты хочешь? – Не знаю выбирай ты.

Я перестал её чувствовать. Когда я пытался нащупать форму – я будто погружал руки в воду, тёплую, обволакивающую, нейтральную.

Она жила по моему распорядку, по моим интересам, она будто стала жить… моей жизнью.

***

Мы прогуливались по Нескучному саду. Хрустел гравий, а я ждал момента, чтобы сказать: «А ты знаешь, что здесь снимали «Что? Где? Когда?»

– Ещё есть пируэт и бризе.

– У вас в клубе все термины через танцевальные движения?

– Ага! Классно, да? Так вот. Пируэт — это манёвр, при котором ты перепрыгиваешь на другую ветку, но временно, только чтобы что-то испытать, а потом возвращаешься к изначальному выбору.

– Так и представляю вас маленькими птичками, что в танцах прыгают с ветки на ветку, – сказал я. – А это порождает новые миры? Ведь это два новых выбора.

– Иногда. Но это мы считаем допустимым. Бризе – это прыжок на другую ветку, когда ты уже сделала изначальный выбор, но под самый край окна выбора решила его сменить. Это нарушает некую… суперсимметрию. У нас бризе порицается.

– То есть. Вы видите варианты друг друга, и в целом не зазорно сменить свой выбор на выбор другой ветви, например институт или работу.

– Сменить институт было святым правом.

– Но, если тянуть до последнего, скажем, в понедельник решить не идти в кино в пятницу, но в пятницу вечером резко решить и пойти – это порицается?

– Ну, по мелочам вроде кино мы не ворчим, но в целом так.

– Пойдём потом в кафе?

– Как хочешь.

– Или дома поедим?

– Можно и дома.

Вот опять. Тёплая вода. Желе. Кисель.

– Скажи…

– Скажи…– перебила она меня. – Позволь, сначала я. Если бы ты мог отправиться на марс, ты бы отправился?

– Не знаю. Если в качестве запасов еды или биотоплива, то, пожалуй, нет.

– Серьёзно. А если бы меня посылали на Марс, ты бы отпустил? Или я сама бы не знала, лететь или нет, ты бы сказал остаться или отправиться?

– Ох, тут много факторов надо учесть.

– Да к чёрту факторы, – она топнула ножкой. – Их всегда много, уж поверь. Можно до конца времён анализировать. Нужно принять решение. Не поспешное, взвешенное, но скорое и окончательное. Ты бы отправил меня на Марс?

– Так а нахрена ты туда летишь? – начал раздражаться я.

– Хорошо. Давай предположим, что я лечу как учёный, в составе исследовательской миссии.

– Дело достойное.

– Но мне придётся тебя бросить. Всех друзей и знакомых больше никогда не видеть, только на видео. Не дышать воздухом Земли, не купаться в море.

– Да почему ты решила, что путь в один конец?

– Это Марс. Нужно исходить из худшего. Могу и от Земли-то далеко не отлететь.

– Не знаю, странный вопрос. Сама-то ты хочешь лететь?

Она задумчиво склонила голову.

– Если я скажу, что ты должен выбрать за меня, ты это сделаешь?

– Не думаю, что я вправе.

– Тогда… – она вздохнула. – На этом всё.

– Что? Наши отношения?

Она улыбнулась, чуть натянуто.

– Пойдём к ротонде, – потянула меня за руку.

(назад к выбору – 020)

(вперёд – 028)

026

Мы стояли у метро, в день нашего первого свидания.

– Мне нужно время, – сказал я.

– В жопу твоё время. В жо-пу. Пошли вдарим по пиву.

В итоге она выпила два глотка, отдала бокал мне и перешла на вино.

Потом мы поехали ко мне, но ничего не было. Утром мы продолжили разговоры. Так, слово за слово, встреча за встречей, мы сдружились.

Она была странным другом, из тех, что появляются из ниоткуда и исчезают в никуда.

Из тех, кто может позвонить тебе среди ночи, чтобы ты взял телефон и посмотрел присланные мемы.

Из тех, с кем ты выходишь в соседний бар пропустить по стаканчику, а на следующий день обнаруживаешь себя в другом городе.

Она потащила меня в поход на байдарках, а после этого – на неделю моды. На ночь музеев и на андерграундный рейв.

Мы перепробовали все классические варианты досуга, и вскоре начали искать острых ощущений.

А затем ещё острее. В рамках адекватного.

Она распаляла моё воображение, а я подпитывал её.

***

– Есть генеральная линия. Генеральная Линия Партии, – она застегнула рюкзак, изобразила пионерский салют. – Когда так много вариантов, ты неизбежно начинаешь мыслить дальше и шире. Кому захочется работать на скучной и низкооплачиваемой работе, когда ты видишь варианты лучше и знаешь, как их получить?

– Вы все накинулись на хлебные места?

– Не совсем. В итоге у нас вышло типичное нормальное распределение. Колокол Гаусса по типам профессий. Большинство, конечно, на должностях без изысков, но достойных. Кто-то забрался очень высоко, а кто-то остался за бортом. Меня много в научных исследованиях для бизнеса, меньше – в фундаментальных науках. В художниках единицы. Есть даже парочка курьеров, но им это нравится, так что мы не давим. Помогают изучать города.

– Когда ты говоришь парочка – это тысячи или миллионы?

– Где-то между. Кто меня считает.

– И как же вы перешли от свободы и граничных условий, к генеральной линии и предпочтению профессий?

– Само сложилось. Вернее, мы увидели тренд, и сами поняли, к чему идёт. А раз так – давайте кооперироваться.

– И каждая из вас живёт счастливым винтиком системы?

Она помолчала.

– Когда ты понял, кем хочешь стать, когда вырастешь?

– Всё ещё не понял.

– Но ведь можно как-то выбрать? Ведь нужно решить?

– Вы же всё уже решили.

– Гипотетически.

– Ну, – я задумался. – Можно сделать рациональный выбор, взвесить все за и против. Можно отбросить, по какой-нибудь методике, лишние варианты, сократив поле выбора. Можно вообще делегировать выбор. Монетку подбросить. Ну или просто выбрать сердцем.

– Вот и я так думаю. А если сердце молчит?

– Значит оно ещё не нашло, что хочет.

– Тогда ждать?

– Получается.

– Так и жизнь пройдёт.

– Всяко пройдёт, никуда не денется.

Я подхватил треккинговые палки.

– Куда мы сегодня?

– Теперь – в Нескучный сад.

– Блин, а на кой я тогда столько на себя напялил?

(назад к выбору – 020)

(вперёд – 028)

028

Мы стояли в Нескучном, возле ротонды.

– Вот мы и здесь. / Вот мы и здесь. / Вот мы и здесь.

– Брр. Каждый раз до мурашек.

– Опять двоится? / Опять двоится? / Опять двоится?

– Да. Прекрати.

– Сосредоточься. / Сосредоточься. / Сосредоточься.

Закрыл глаза и постарался найти себя в мироздании.

– Лучше? – спросила она.

– Лучше.

– Я нас поздравляю, – она лучезарно улыбнулась. – Все мои варианты с треском провалились. Но итог получен, выбор сделан.

– Рассказывай.

Она упёрла руки в бока.

– Генеральная Линия Партии была создана, чтобы привести человечество к процветанию.

– Какая линия?

– А, в этой ветке я тебе не рассказывала? Обидно. Напомни тогда…

Она виновато улыбнулась.

– Я выбрал поцелуй, ты хотела убежать, но я успел тебя схватить, с тех пор мы встречаемся.

– Оу, да, это всё немного усложняет, – она почесала затылок, хлопнула в ладоши. – Тогда я кратко. Когда мы смогли организоваться по ветвям, мы организовались по предпочитаемым профессиям. По уровням жизни, по сферам знаний. В итоге мы получили, как бы сказать, супер-человека. Человека в суперпозиции. Великий межвселенский организм.

– Ага.

– Но такая махина не может просто простаивать. Нужно развиваться. Не каждой по отдельности – единым целым. Представь, что все я-учёные будут работать над одной проблемой? Чуть здесь, чуть там – и вуаля, прощай рак. Мы можем охладить океаны или переселить человечество на Марс. Но как выбрать, какую проблему решить?

– Да любую.

– Но какую? Мы и так двигаем науку по чуть-чуть, каждой отдельной версией, в отдельных областях. Но человек-суперпозиция должен делать что-то одно. Иначе это не работает.

– Тут на сцену выхожу я?

– В точку. Меня триллионы. Мы не можем просто взять и согласиться, какую глобальную проблему решить. У всех свои мнения и доводы о том, что первостепенно.

– Но вы не можете просто прийти к какому-то консенсусу?

– Ты недооцениваешь гордыню учёных, – сказала она зловеще. – Десять человек порой не могут собраться на шашлыки, а мы говорим про триллионы и судьбу человечества.

– Как же тебе помогли отношения со мной?

– Я пробовала варианты. Ты наш якорь. Наш инвариант. Ты всегда с нами, со мной, везде, где мы встретились. А где не встретились – будешь. Ты мог бы решить за нас, но ты не стал. Ты мог бы дать нам Королеву… ну, тут скорее моя промашка. Ты мог бы помочь нам понять, чего мы хотим сами, но… И таких вариантов были миллионы.

– Бедный я.

– Но в итоге ты справился! Мы собрали все данные всех ветвей с тобой и пришли к единственному решению, – она взметнула руки вверх. – Объявляются десять лет тишины!

– А?

– Понимаешь, мы оказались в аналитическом параличе. Когда вариантов много, а у меня их больше, чем меня самой, то выбрать верный невозможно. Но как можно вести человечество куда-то, если ты не знаешь, что выбор точно верный? Потому – десять лет тишины. Ни подглядываний, ни па, ни пируэтов. Мы давно забыли, как жить поодиночке, значит и не можем смотреть на человечество в каждом мире отдельно. А ведь мы не решаем за всех, каждый решает за свой мир. Мы изолируемся, а после встретимся снова. Примем решение, если оно будет. А нет – так начнём сначала. Но каждая из нас сможет прожить свои личные десять лет. Ита-ак… Стойте, погодите, забыла, да.

Она вынула фотоаппарат моментальных снимков и сделала наше селфи. Долго смотрела на проявляющуюся фотографию.

– Эта фотка – наш маяк. Она едина почти во всех ветвях, отличия в мелочах. Триллионы меня сейчас здесь, и это наше место прощания.

– Получается, я что, уничтожил последнюю надежду мультивселенной на процветание?

– Лучше! Ты разом сделал счастливыми триллион девушек в триллионе вселенных! Ни один другой мужчина, ни в каком мире, не сможет этим похвастаться.

(назад к выбору – 000)

(далее – ???)