Имя колдуна

Жар с тонким звоном перебегал по угольям, раскаленный воздух дрожал над кострищем. Сырбушка старательно вглядывался в марево, пытаясь узреть сквозь него иные миры. Как всегда, у него ничего не получалось. Парень потер кулаками глаза и лег на спину. Стал смотреть в небо.

Деревья сблизили кроны над поляной, будто секретничали. Сырбушка знал каждое по имени: Белая, Дуплистый, Могучая Ветвь – все они были его друзьями. Собственно, он сам их и назвал.

Запах жареного зайца не давал покоя. Сырбушка сел, с надеждой потыкал палочкой тушку – брызнул сок, зашипел на угольях. Нет, еще рано. Парень сглотнул слюну и облизнулся. Надо снова попытаться увидеть иномирье, раз заяц все равно не готов. Он не надеялся на успех, но не отступал. Он был упорен, может, поэтому колдун и взял его в ученики.

Тут внизу заорали сороки. Кто-то шел по склону.

Сырбушка вскочил, снял с рогулек палку с зайцем, обернул лопушком и унес в землянку – авось дойдет своим жаром. Живот при этом тихонечко заскулил.

«Потерпи, скоро поешь!» – ободрил его Сырбушка.

Хотя, как знать, скоро ли – после смерти старого колдуна на поляну еще никто не поднимался. Непонятно, с чем пожаловал первый гость.

Сырбушка вернулся к костру. Он старался двигаться скупо и точно – подражал учителю. Сел, словно сидел здесь целую вечность и исключительно с колдовскими целями. Правда, запах зайчатины выдавал его с головой.

Пришелец возник позади струящегося воздуха, словно вышел из иномирья. Но это был всего-навсего Суслик. Сырбушка сразу узнал мальчишку, хотя тот вытянулся и лишился пухлости щек за время, пока Сырбушка не бывал в поселке.

Суслик водил по сторонам круглыми от страха и любопытства глазами и пригибался, готовый при опасности сигануть в кусты. Сырбушка не шевелился.

– Ты, это… тебя старейшины требуют!

«Требуют» – попробовал бы кто-нибудь сказать так старому колдуну! К землянке пришли бы уважаемые люди, сели бы у костра, пустили по кругу чашку с бузой, побеседовали без торопливости, и лишь потом изложили бы просьбу. Да и звать бы не потребовалось: колдун сам почуял бы неладное и спустился к племени.

Сырбушка выждал три удара сердца и степенно кивнул – опять же, в подражание учителю.

– Так ты придешь, а? Чего им сказать-то? – переспросил бестолковый Суслик. Так и подмывало дать невеже пинка, чтоб летел с поляны до самой ограды, но положение колдуна обязывало вести себя правильно.

– Приду, – процедил Сырбушка, не шевелясь.

Паренек из предосторожности отступил к орешнику.

– А, они, это, говорят: пускай поторопится! – выкрикнул он и юркнул в зелень от беды подальше.

Вот так. Принесло же Суслика не вовремя! Ладно, придется отложить еду. Не в Сырбушкином положении перечить старейшинам.

Он извинился перед костром, присыпал уголья землей, вымыл в ручейке руки, разодрал космы мокрыми пальцами и пригладил, как мог. Растревоженные Сусликом сороки еще орали, когда ученик колдуна вприпрыжку сбегал с горы.

***

Сырбушка уж и забыл, как многолюдно в поселке. Шутка ли: три года здесь не был. Кто-то возился у Реки, кто-то – на огородах. Новая, незнакомая детвора приглядывала за козами. В открытых настежь воротах бродили куры, и трудилась, подрывая столб, упитанная свинья. Мир и благоденствие! Зачем старейшинам понадобился колдун? Стараясь держаться достойно, чтоб не напоминать перепуганного Суслика, Сырбушка вошел в ограду. Встречные взглядывали искоса и тут же отворачивались, а потом украдкой пялились вслед. Парень спиной чувствовал жадные взгляды.

Медвежья Лапа, Ракита и Секач сидели под навесом, в дыму костерка, отгонявшего гнус, и жрали кое-что помясистей зайца. На самом подходе Сырбушка споткнулся о метнувшегося под ноги подсвинка, и чуть не упал. На поросячий визг старейшины обернулись все разом.

– А, молодой колдун! – сказал Медвежья лапа, отложил кость, которую глодал, и обтер жирные пятерни о шерсть на груди. Сырбушка замешкался, не зная, как лучше: поклониться или, наоборот, приосаниться, поэтому сделать ничего не успел, и это вышло лучше всего.

– Слыхал ли ты, парень, - спросил Медвежья Лапа, – что в поселке девки пропадают? Вот уж второе полнолуние как, – Он чмокнул губами и сделал жест, будто губил кого-то мелкого.

Сырбушку прошиб холодный пот: колдун погиб как раз две луны назад! И нынешняя луна будет полной.

– Не будет толку. Пустое, – пренебрежительно сказал Ракита, вертя кость в поисках остатков мяса. – Зеленый он. Старый колдун все наперед знал, допреж нашего. А этот, вишь, только услыхал. Ха!

– Старого колдуна больше нет, – отрезал Медвежья Лапа. – Чужого звать – беды не оберешься. Пусть парень себя покажет.

– Ага, – подтвердил старый Секач, жуя мясо, – вот как сгинет, тогда и думать начнем, что делать дальше.

Несколько раз сглотнув, чтоб смочить слюной пересохший рот, ученик колдуна спросил:

– Ворота в те ночи запирали?

Ракита презрительно пожал плечами и сплюнул.

– Как всегда, – ответил Медвежья Лапа.

Сырбушка совсем растерялся под тяжкими взглядами и, не зная, что бы еще спросить, сказал:

– Я похожу тут пока, посмотрю.

– Как знаешь.

Они продолжили трапезу, а Сырбушка пошел мимо глинобитных хижин под тростниковыми крышами. Сельчане старательно делали вид, что не узнают его и даже не видят вовсе.

Поселок ничуть не изменился. Побродив без пользы, Сырбушка вышел на площадку, где женщины красили шерсть.

Он сразу узнал Козу. Длинноногая девчонка в старой рубашонке, которую не жаль надеть для грязной работы, вынимала из жбана пасму и вешала на сушильную жердь. Потом сказала что-то раздобревшей за три года Лосихе и направилась в промежуток между хижинами.

Сырбушка мигом подскочил туда и заступил дорогу.

– Коза!

Захваченная врасплох, та не сразу сообразила, что перед ней колдун, разговаривать с которым не положено.

– Сырбушка! – Девушка расцвела улыбкой и тут же прижала к губам алую от краски руку. Стало похоже, будто Коза пила кровь. Сырбушка засмотрелся и забыл, что хотел спросить.

За время разлуки подружка вытянулась и стала очень красивой. Волосы надо лбом в цветных брызгах были заплетены в косички, толщиной в стебель кувшинки, и украшены снизкой речного жемчуга. Значит, Коза уже прошла обряд наречения, стала взрослой, и ее можно брать в жены.

Девушка стрельнула глазами по сторонам и, убедившись, что никто их не видит, сказала застенчиво и лукаво, прикрывшись ладошкой:

– Я теперь не Коза. Я – Стая Маленьких Рыбок.

Новое прозвище шло ей.

«Интересно, имя также подходит?» – ревниво подумал Сырбушка. Обидно, что он никогда не узнает имени подружки, с которой они в детстве излазили всю округу и стали ближе брата с сестрой – ведь настоящее имя человека скрыто под прозвищами, как ядро ореха под шелухой, и часто даже мать не знает, как по-настоящему зовут взрослую дочь. Да и вообще, их с Козой жизни теперь побежали по разным дорожкам. Интересно, есть ли у нее дружок? Наверняка – ведь она такая красивая…

По быстрым взглядам Стаи Маленьких Рыбок, Сырбушка понял, что ей тоже хочется о многом спросить. Но – увы! – они теперь взрослые и должны подчиняться правилам.

– Кто из девчат пропал? – перешел к делу Сырбушка.

– Танцующая Бабочка. Ну, Свинка – ты же ее помнишь?

– Уй! Жалко, хорошая девчонка.

– Ага! – Стая Маленьких Рыбок шмыгнула носом и вытерла глаз о плечо, чтоб не измазаться краской. – И Метелка, Бобрихина дочка, на другую луну. Она теперь Весенний Ветерок. Была бы.

– Вы вместе прошли Наречение?

– Да.

– Как они пропали?

– Никак. Вечером легли спать, а утром постели пустые. Вначале Бабочка, потом – Ветерок. И следов не осталось. И никто не видел. Искали, искали их по всей округе – будто никогда их и не бывало.

– Ворота запирали?

– Как всегда, на три жердины.

– И ограда цела?

– А то!

– Ты боишься?

– Теперь уже не очень. Нас на ночь соберут в Большом доме, старухи будут охранять внутри, обережные песни петь, а мужчины – снаружи. Костры зажгут. Еще мы возьмемся за руки. Если исчезнем, то все разом.

Тут Стая Маленьких Рыбок охнула и вжалась в стенку. Кто-то прошел мимо по соседнему проходу.

– Прости, я лучше пойду, а то заметят.

Она склонила голову и метнулась прочь.

Сырбушка тоже пошел к себе на гору.

***

Он тяжело поднимался по склону. Не потому, что подъем был крут – такая ерунда ему нипочем – а потому, что мысли давили к земле. Знакомые сороки молчали.

Перед Сырбушкой лежали два пути. Первый – уйти в леса, забыть себя, превратиться в бродячее дерево, слушать Голоса. Учитель говорил, что так и появился Первый Колдун. Но тогда людей было меньше. Теперь времена другие: рано или поздно его убьют – не свои, так чужие. Непонятный отшельник опасен – вдруг наведет порчу на племя. Второй путь – собственно путь колдуна. Оберечь людей. Выследить нечисть и зачаровать. Или уничтожить, если хватит сил.

Но беда в том, что Сырбушка никаким колдуном не был. В этом заключалась его позорная тайна.

Он прожил у старого колдуна три года, но тот ничему его не учил – гонял по хозяйству. Мальчик таскал хворост, ставил силки, ловил рыбу, готовил еду, латал одежду, подметал можжевеловым веником землянку. Нельзя сказать, чтобы такая жизнь ему не нравилась. Сырбушка любил лес больше, чем поселок.

Часто он ловил на себе пронзительный взгляд колдуна. Но старик так глядел на все вокруг. Иногда вдруг спрашивал странное: какие деревья растут возле поляны? Отвечай быстро! Кто всполошил сорок: человек или зверь, а если зверь, то какой? Ветер на реке дул по течению или против? Какую рыбу поймал первой? Или просил рассказать сон, а Сырбушке, как нарочно, перед этим снилось что-то удивительное. Или внезапно просто говорил: «Слушай!», и они замирали, прислушиваясь…к чему?

Некоторым полезным навыкам колдун парнишку все-таки обучил: видеть в темноте – острым совиным зрением, подкрадываться незамеченным, что полезно на охоте. Успокаивать пчел. А самым первым сообщил ему Огненное Слово, чтоб разводить костер хоть под самым сильным ливнем. Правда, перед этим мелкий тогда Сырбушка промок насквозь и намучился с впитавшими воду дровами.

Сырбушка полагал, что колдун начал бы учить его по-настоящему, дав имя. Но не успел. Парня до сих пор пробирает дрожь при воспоминании, как он проснулся в пустой землянке, сразу, как от тычка бесплотной руки, выскочил в ночь, не раздумывая, словно по наитию, пошел в нужную сторону и увидел колдуна. Тот полулежал, прислонясь к березе. Черная в свете полной луны кровь заливала грудь. Сырбушка не знал, как остановить ее, да и не смог бы, наверное – слишком страшны были раны. Колдун ледяными пальцами взял Сырбушкину руку, пошевелил губами, хотел что-то сказать, но не смог - умер. Сырбушке верилось, что учитель давал ему имя, да так и не выговорил его, не выпустил в мир.

Вот Сырбушка и остался безымянным, с детским прозвищем, полученным по названию супа, горшок с которым в незапамятные времена он опрокинул в очаг. Застрял меж мирами – не дитя и не взрослый. Хорошо еще, что наречение колдуна – дело только ученика и учителя, и в поселке не знают, что Сырбушка – пустое место, одна видимость.

Колдун погиб два полных луны назад, когда пропала Свинка, Танцующая Бабочка, тьфу ты! С какой же нечистью схватился учитель, что не смог ее одолеть?!

Сырбушка подошел к землянке.

Что ж, до ночи есть еще время решить, по какому пути идти.

Он развернул зайца, но есть не хотелось. Уложил тушку в большой горшок – от мышей – и придавил камнем. По всему выходило, что лучше уйти в леса. Уж коли неведомая тварь одолела самого колдуна, то что говорить о Сырбушке – размажет, как переспелую грушу. Стыдно, конечно, предавать племя, но какой от него толк, от неуча. Только дурак прыгнет в пропасть, не умея летать.

Он бросился на лежанку, спрятал голову под меховое одеяло и незаметно уснул.

***

Проснулся в сумерках, как лесной кот. Тьма подкарауливала за дверью. Однако надо было торопиться. Если, несмотря на все предосторожности, пропадет еще одна девка, за кем придут соплеменники? За ним, Сырбушкой! И ему не поздоровится.

Сырбушка скатал и стянул веревкой нагретое собственным телом одеяло, повесил за плечо, взял злосчастного зайца – сгложет по дороге – и вышел.

Звезды безмятежно смотрели вниз из венка крон. Луна еще не вышла из-за леса. Тени стволов преграждали Сырбушке путь – останься, мол, здесь безопасно. Деревья оберегали родную поляну: Белая, Дуплистый, Могучая Ветвь, Три Прута, Добрая. Сырбушка по очереди обнял всех – а больше ему не с кем было прощаться. Поклонился прочей растительной мелюзге и кострищу, поднял и бросил за пазуху несколько желудей и шишку, в складку подвернутого рукава насыпал березовых сережек – взял с собой кусочек родной поляны. Дольше тянуть было нельзя. Как ни тоскливо, а надо уходить. Сырбушка подхватил барахлишко, и, согнувшись, будто против сильного ветра, решительно пошагал прочь, не оглядываясь.

Он направлялся к Реке, намереваясь переплыть ее, и прикидывал, в которую сторону двинуть потом: вверх или вниз по течению? Лучше вниз: там в Реку впадает Болтун – ручей, по которому можно добраться до каменной осыпи, где не останется следов. Но любому мало-мальски сообразительному охотнику ясно, что именно этот путь выберет человек, решивший скрыться. Поэтому лучше поступить неожиданно и пойти вверх, но тогда придется миновать поселок. Хотя – на том берегу растут ивы. Можно пробраться под их ветвями. Однако, луна, как назло, сегодня такая яркая…

Он вышел на луг, и замер, открывши рот.

Над белесой от лунного света травой плыла тень.

Легкая и стройная, она то скользила, как в танце, то спотыкалась, будто порченая, ходящая во сне. Невесть откуда взялась вторая – мерцающая и серебристая – и поплыла следом.

Что такое?!

Сырбушка был любопытен, может, поэтому колдун и взял его в ученики. Парень часто размышлял, за какие заслуги колдун выбрал из поселковых мальчишек именно его.

Он еще раз повторил Совиное Слово, позволяющее видеть в темноте, и тогда разглядел, что черная тень – это Коза! Ну, Куча Маленьких Рыбок, как бишь ее, по новому-то. Да и серебристая тоже напоминала Козу. Раздвоилась!

Сырбушке вспомнился перемазанный красным рот девушки. Он едва удержался, чтоб не выругаться, и не приманить недоброго. Неужели подружка связалась с лесной нечистью? Не может того быть! Почему не может? Небось, девчонка иззавидовалась, когда Сырбушку забрал колдун. Мало ли что могла натворить непоседа за долгие три года!

Бросив поклажу под куст, Сырбушка прошептал Охотничье Слово и бесшумно двинулся следом, держась опушки. Что бы ни натворила Коза, в любом случае, она в беде.

***

Тени направлялись к заболоченной старице. В это гибельное место никто не ходил. Ах, Коза! Да что же с тобой стряслось?!

Необходимо было пересечь луг, чтоб не потерять из вида странную пару. Луна светила вовсю. Сырбушка выждал, пока обе тени не скрылись в перелеске, и только потом побежал следом, пригибаясь в высокой траве. Он надеялся, что путницы не обернутся, ведь оглянуться – значит разрушить чары. Продравшись сквозь ежевичник, он увидел обе фигуры уже на косогоре. Стройный силуэт Козы рисовался на фоне догорающего заката среди силуэтов цветов и трав. Сырбушка замешкался, невольно любуясь ею, будто околдованный. Жемчуг на девичьей голове отбрасывал вверх лучи, похожие на рожки.

Серебристая тень вилась тут же.

***

Они спустились к самой топи. Коза зашла по колено в блестящую под луной воду и встала, а серебристая тень взлетела на пригорок и там замерцала, расплылась и, теряя очертания, разлетелась стаей светлячков. На пригорке осталось подобие черного скелета.

Луна светила ярко, поэтому повторять Совиное Слово нужды не было. Сырбушка и без него ясно видел костлявую бабу в два человеческих роста высотой, похожую на сухое дерево. Космы свисали вдоль тела, а то, что он сперва принял за длинные пальцы, оказалось когтями длиной с хорошие охотничьи ножи.

Сердце парня колотилось, как после отчаянного бега. Четыре раны зияли в груди колдуна! Четырьмя когтями заканчиваются костлявые пальцы!

***

- Сыночек, проснись! Кушать пора!

Голос звучал, как скрип трущихся друг о друга деревьев и воронье карканье. Сырбушка не сразу понял, что это заговорил скелет.

Коза стояла столбом. Парень с облегчением понял, что она жертва, а не враг. И тут же одернул себя: чему радуешься, дурак! Он не представлял, как спасти подружку.

Поверхность болота вспучилась, заволновалась, пошла пузырями. Завоняло болотным газом, а потом из недр бездонной трясины, облепленное ряской, в тенетах водорослей, всплыло нечто - драгоценное, сияющее, как друзы кристаллов, как жемчужные и самоцветные узоры, которыми бабы и девки любят расшивать наголовники. Сырбушка глядел во все глаза. Он даже про Козу позабыл.

Едва ли кто-то видел подобное: над болотом вздымалась голова Змея. Несомненно, Змееныш был еще молод, но уже громаден, судя по толщине шеи и величине башки.

С головы до ног Сырбушку сотрясала дрожь, мурашки бежали по телу, а голова, казалось, вот-вот воспарит над телом. Это не был страх. Нечто подобное он испытывал, когда учитель начинал колдовать всерьез, но то, что творилось сейчас, было неизмеримо сильнее. Человеческое колдовство пропало бы в нем, как костерок – в лесном пожаре.

С явлением Змея над болотом разливалось Волшебство.

Мир представал в истинном свете. Все мерцало и нежилось под Луной. Парень узнвал имена каждой букашки, каждой травки. Имя Луны и имя Змея – Чарус. Правда, он не понимал, что с этим знанием делать, поскольку колдовать совершенно не умел. Себя, безымянного, он ощущал как прореху в ткани мироздания. Костлявая ведьма носила имя Гарпа, а Стая Маленьких Рыбок – Анаис. Сырбушка понимал даже, как ведьма увела Анаис, совместив настоящий и колдовской миры, но он мог только смотреть и понимать, а помочь Козе не умел. Он понимал, что броситься к ней сейчас – означало погибнуть обоим, поэтому выжидал и искал другой путь.

А время утекало, как кровь из груди колдуна. Сырбушка до мяса сгрыз ноготь большого пальца, лихорадочно придумывая, что делать.

Змей взмахнул громадной, прекрасной своей башкой, стряхивая водоросли, и сказал капризным ломающимся баском:

– Мам, тут кто-то есть. Чудной.

– Держи его, сынок! Сейчас я его!

Сырбушка понял, что обнаружен, и прятаться поздно.

Гарпа неслась к нему. Парень рухнул ничком в тростник, и ведьма пролетела поверху, задев травяные метелки.

– Держи его, сына! Он верткий!

– Не могу ухватить! – обиженно пробасил змееныш. – У него нет имени.

Ведьма в замешательстве остановилась. Только у безобидных детей не бывает имен, а этот человек нес им беду – она предчувствовала.

Сырбушка же в свете полной луны, в волшебстве, излучаемом змеем, тоже видел все, что случилось раньше, и что случится впредь, и поступил в соответствии с этим знанием. Он знал начало и конец своих поступков, вещей и событий. Мир стал внятен ему.

Отвернув рукав, дунул на березовые сережки. Крохотные семена, похожие на птичек, разлетелись по болоту, легли на воду, и тут же проросли, пустили корни, сплелись в сеть в пропитанной волшебством воде. Ведьма взвыла:

– Сыночек, ныряй! – Уйдя в воду, змей унес бы с собой волшебство, и дивный рост семян остановился бы.

– Не пойду! Есть хочу! – пробасил сынок. Он поплыл было к Козе, по-прежнему стоящей на мысу, словно происходящее ее не касалось, но березовые корни цепко схватили разноцветное тело. Змей забарахтался, как плененная радуга. Блики запрыгали по прибрежным соснам.

Сырбушка откатился вбок от нового броска ведьмы. Когти вонзились в землю на месте, где только что лежало его тело. Ведьма не сразу удалось их выдернуть.

Пользуясь заминкой, Сырбушка отбежал и швырнул в воду шишку лиственницы. Корни лиственницы не гниют в болотной воде. Они придут на смену многочисленным, гибким, но нестойким березовым корням.

Когда ведьма, наконец, вытянула из земли когти, парень огромными скачками уже несся к неподвижной Козе. На бегу он выгреб горсть желудей, и швырнул их в змеиную башку. Некоторые прямиком упали в воду, другие – отскочив от змеиного лба, но все пустили крепкие корни. А древесина дуба, как известно, чем дольше лежит в воде, тем крепче становится.

Змей сообразил, наконец, что обед не задался, нырнул, но застрял у поверхности. Волшебство мигом угасло, осталось лишь мерцание – змеиная спина билась, то появляясь, то исчезая. Наконец Змееныш замер, стиснутый корнями, сияя из-под воды как волшебная греза.

Ведьма взвыла, заметалась, затряслась, растопырила лапищи и превратилась в корявое черное деревце, сгоревшее от болотной воды. Похоже, она боялась Сырбушку не меньше, чем он ее. Обращаться с человеком без имени она не умела.

Сырбушка осторожно обошел пригорок с деревцем подальше – мало ли что!

Змей протискивался вглубь меж подводных корней, волшебство вспыхивало все реже, все слабее, имена то забывались, то всплывали в памяти вновь. Только одно имя Сырбушка помнил крепко, потому что твердил непрерывно: Анаис.

Он подошел к девушке, взял за руку. Та не шевелилась по-прежнему.

– Анаис, – позвал он тихонечко. – Анаис.

Она чуть вздрогнула, но продолжала спать.

– Ступай домой, Анаис.

Анаис на миг взглянула на него изумленно и пропала.

Сырбушка мог поклясться, что она тотчас появилась в хороводе девушек в Большом доме, держащихся за руки под охраной мужчин и старух. Девицы, меж которыми она встала, переглянулись, заморгали, будто спросонья и продолжили песнопения, как ни в чем не бывало.

Змей больше не показывался, и Сырбушка уже не мог объяснить своего прозрения, но ведь не все должно быть объяснено.

***

Он тихонько засмеялся и остался стоять на мысу. По воде бежали цветные волны, и подводный блеск змеиной чешуи озарял все радужными сполохами. Ведьмино отродье застряло накрепко.

Волшебство едва теплилось. Но и его отблесков хватало, чтоб озарять душу мира.

Сырбушка затаил дыхание. Он пытался услышать свое имя, раз уж сегодня выдалась такая волшебная ночь. На небе властвовала Луна – звезд почти не было видно.

Парень чутко вслушивался, как учил колдун, но тщетно.

Зато он видел глубь синего неба, приколотого к небесной тверди луной, игру лунных отражений и подводных отсветов в озере, слышал крик совы, невольно следил бесшумный полет козодоя, и неровное порхание летучих мышей, чуял запах таволги и ночных фиалок. Он был частью мира, и мир удивительным образом умещался в нем. Больше он не казался себе прорехой - он стал частью сущего.

«Вот бы все это сделалось моим именем, – думал бывший Сырбушка. – А почему бы и нет?! Пусть имя будет неизреченным, и никто никогда не сможет назвать его и властвовать надо мной! Мы с этим миром – одно».

– Да будет так! – торжественно произнес вслух молодой колдун. – Я принимаю Имя.

«Я сам нарек себя», – гордо подумал он. И тут же он застыдился – нет, не он, а лес, болото – весь мир со всеми тварями, потусторонними и живыми, приняли его, позволили стать их частью, и вобрать в себя.

– Я люблю вас, – сказал юноша. – Я клянусь беречь не только соплеменников, но все сущее.

«И Гарпу тоже?» – спросил внутри ехидный голосочек.

«И Гарпу. Мировую гармонию» – Прежде он таких слов не знал.

Переполненный чувствами и знаниями, юный колдун пошел прочь от болотного озера, и чем дальше он уходил, тем глупее становился. Знание пропадало по мере того, как он удалялся от волшебного места.

«Ничего, я буду часто приходить на берег и набираться ума-разума. Змей застрял надолго, и волшебства на меня хватит. Буду запоминать Слова. Ведь запомнил же я имя Анаис. Анаис! Анаис!» Он повторял прекрасное лунное, цветочное, жемчужное девичье имя, пока не испугался, что навредит этим подруге.

Юный колдун забыл все, кроме имени Анаис, но был настолько счастлив, что ему хотелось взлететь, но он пока этого не умел, поэтому просто понесся широкими прыжками по серебряной в лунном свете росистой траве. Потом закружился, запрокинув голову и хохоча, и упал в траву, раскинув руки.

***

Поутру в поселке было мирно. Все также гуляли куры, и свинья дремала у ворот в вырытой ямке.

Мужчины, ритмично ухая, волокли к реке поставленную на катки большую лодку. Медвежья Лапа и Ракита наблюдали за работой.

Молодой колдун подошел, улыбаясь, неся внутри свое неизреченное имя, как величайшую тайну и драгоценность. Теперь ему не приходилось думать, как вести себя.

Увидев парня, Ракита осклабился и сказал:

– Я же говорил: сопливый колдунишко нам ни к чему! Мы и без тебя управились!

Но парня это ничуть не задело. Ему хотелось знать, как там Стая Маленьких Рыбок, все ли что с ней хорошо, однако он опасался показать свой интерес.

Он отошел в сторону, сел под ивой, нежно прикусил губами листок с обнявших его ветвей, и стал ждать.

Вскоре куры возмущенно закудахтали, и из ворот, неся на шесте связки крашеных ниток, вышли и направились к Реке две девушки. Первой шла Анаис, для всех – Стая Маленьких Рыбок, в своей старой рубашонке, заляпанной красками даже на спине.

Заметив молодого колдуна, девушка лукаво глянула на него искоса, а потом вдруг остановилась, вздрогнув, посмотрела прямо, точно вспомнила что-то, но тут же опустила глаза, как предписывали приличия, и продолжила спускаться к реке.