В глаза зверю

Стаев нажал кнопку лифта. Раздался привычный скрежет. Звук из далёкого детства. Так скрежетал лифт в доме бабушки, когда Стаев был мальчишкой. Он помнил даже решётчатую стенку шахты, двойные двери — их надо было открывать вручную. Сквозь решётку видно было, как приближается лифт и как навстречу ему движутся толстые тросы.

Дом был старый, бабушка жила на улице Жданова, квартиру получал ещё дед, но деда Стаев почти не помнил. Бабушкин образ с каждым годом тоже как будто отдалялся, таял в дымке невозвратимого. А вот лифт запомнился чётко. Так бывает: главного не удержишь, как ни стремись, зато всякая чепуха липнет намертво. Теперь таких лифтов не встретишь. Конструкции всюду почти бесшумные. Только этот вот забарахлил, растревожил память.

— Вечером купи молока, — сказала вслед Валентина. — У Дашки совсем закончилось.

— Хорошо, — кивнул Стаев.

Пока ехал на первый этаж, достал из кармана блокнот, записал: «Молоко».

На улице дышалось легко. Две минуты до автобусной остановки. Каждодневный маршрут. Автобус, метро, восемь часов на работе, метро, магазин, автобус. Повторяемость — словно каркас, защитный контур, внутри которого — жизнь.

На входе в метро Стаев обнаружил, что транспортная карта закончилась. Странно, должны были остаться ещё две поездки. Ну, что делать. Стаев купил новую карту. И уже в вагоне, прислонившись к дверям, к которым прислоняться нельзя, сделал пометку в блокноте: «Тр. карта, 720 р».

Вспомнился Мишка. Тот всегда посмеивался над Стаевым:

— У тебя пунктик, что ли, Жень, всё записывать?

— Склероз, — разводил руками Стаев. — Старость не радость.

— Скажи лучше, маразм, — в тон ему отвечал Мишка.

То была их привычная шутка: с Мишкой Стаев сдружился в восьмом классе, когда перешёл в новую школу, и уже тогда сетовал на склероз. Поначалу казалось смешно, потом надоело, но придумывать другой ответ Стаеву было лень.

А склероз — ну какой там склероз? Просто с блокнотом спокойнее. И даже теперь, когда у всех айфоны-смартфоны, Стаев предпочитал бумажный блокнот. Так надёжнее.

Да и Мишка давно его не дразнил. Три года не виделись. Как-то вышло не очень, в последнюю встречу, хотя... Впрочем, ладно.

Чтобы не думать о грустном, Стаев принялся разглядывать схему метро: на днях открылись новые станции, и схема блистала глянцевой свежестью. Проку от новых станций Стаеву не было никакого, на работу он ездил одним и тем же маршрутом, через центр. Но смотреть на схему ему всегда нравилось.

Скрещение разноцветных линий, чёткий шрифт, современный дизайн. И, пожалуй, кое-что большее, чем эстетика красивого чертежа. Схема словно бы возвещала: логос взял верх над хаосом. Пусть лишь здесь, на ничтожном участке Вселенной, но и это уже хорошо.

От метро Стаев шёл не спеша. Посматривал на витрины, скользил взглядом по фигурам прохожих. День был почти уже летний, и девушки вновь обрели присущее им изящество. Стаев подумал внезапно, что никогда не знакомился с девушками на улице. Ни разу. И наверно, уже не познакомится. В юности мешала стеснительность. А теперь поздно: женатый человек, неудобно, да и годы не те — на что он, потрёпанный, девушкам нужен?

— Не подскажете, который час? — остановил его какой-то старик и похлопал для наглядности себе по запястью.

«Странный жест, — промелькнуло у Стаева. — Из ушедшей эпохи. Наручные часы уже никто не носит, у всех мобильники. Скоро и память уйдёт, что когда-то на запястье носили часы».

— Да, конечно. Сейчас... — Стаев выудил из кармана свою древнюю «Нокию». И с досадой отметил: серый, мёртвый экран. — Ох, простите. Батарея совсем разрядилась.

— Ничего, — старик понимающе улыбнулся. — Я вот у молодого человека спрошу, — и переключил внимание на проходившего мимо студента. Стаев зашагал дальше.

«Молодой человек», сами собой текли мысли. А я для него — в какой категории? «Кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит...» Молодость — время, когда отчаяние бывает безмерным. Как бездонная пропасть. Едва у пропасти появится дно, молодость кончилась. Старость — когда всё становится соизмеримо. А молодость — тот эталон, которым себя меряет старость.

Стаев свернул на улицу Герцена. Здесь, на чётной стороне, был филиал конторы, где Стаев работал последние годы. Красивое старое здание. На Герцена вообще красиво. Бывало, Стаев после работы позволял себе пройтись вдоль всей улицы, чуть не до самой высотки. Когда-то, в канувшем детстве, его водила сюда бабушка, и однажды, в магазинчике на углу, купила малому Женьке Стаеву аж три стакана сока: яблочный, виноградный и грушевый. Правда, грушевый он лишь слегка пригубил — переоценил свои силы (а бабушка всегда была щедрой).

Давно нет того магазинчика. Да и улицы, в каком-то смысле, тоже нет. Стаев вспомнил, поморщившись: однажды опаздывал на работу, в метро была давка, прыгнул в такси, назвал: «Улица Герцена». Водитель, лихой кавказец, долго что-то мудрил, потом взялся спорить. Пришлось объяснять, не то бы завёз чёрт знает куда.

Валентина тоже не понимает. Как-то спросила:

— Ты что, поклонник этого Герцена? Он кто хоть был? Поэт? Революционер?

— Чихал я на него, — взъелся Стаев.

— А чего тогда?..

— Просто не люблю перемен. Как было, так для меня всё и будет. И Ленинград, меня родители с собой брали. И Фрунзе, где мамина тётка... Хоть до школы ещё, а всё-таки помню.

— Чудак ты, Жень, — сказала Валентина. — Тебе сколько лет? Превратил своё детство в какой-то культ. Хорошо ещё — детство, а не Ленина-Сталина. А то я уж боялась, вдруг ты из этих...

— Я сам по себе, — сказал Стаев. — И не в детстве дело. Свистопляска мне эта противна. Сегодня одни ярлыки, завтра другие. Очень легко наловчились — менять флаги, вывески, клятвы. У них жизнь будто вечный ребрендинг. И вместо совести прибыльный бренд: приукрасить себя поудачней и продать подороже.

— У них — у кого?

— Неважно.

Стаев недоговаривал. Дело было не в совести неназванных «их». Не только в ней. Главной причиной был страх. Боязнь потерять себя. Для него, Стаева, принять перемены, смириться с новыми названиями означало — дать слабину, в какой-то пусть даже мелочи перестать быть собой, оступиться, сойти с надёжной, твёрдой тропы в трясину. Туда, где ждёт зверь.

Зверь, который уже поглотил его детство и юность. Который, мало-помалу, заставил отречься от первой любви, забыть Нину, а потом пренебречь и мечтой. Когда-то Стаев мечтал рисовать. И рисовал. Даже очень неплохо, как утверждал Толоконников, а Толоконников на ветер слов не бросал. Но люди знающие объяснили: нет шансов. И Стаев поверил, пусть и не сразу. Он был тогда ещё юн, житейски неопытен. И потому за советами доброхотов не услышал поступи зверя.

А зверь был там, несомненно. Он крался на мягких лапах. Шёл по следу. Скользил тенью, предвкушая добычу. И взял своё.

И ещё одного не знал тогда Стаев. С каждой новой победой зверь набирает силу.

Потому нельзя уступать. Надо биться за каждую мелочь, сражаться не на жизнь, а на смерть. Лишь тогда зверь отступит... на какое-то время.

...Стаев взбежал по ступенькам, показал охраннику пропуск, повернул в коридор — там, за стеклянной дверью, был их с Мироновым офис.

— Ты чего не брал трубку? — с ходу напустился Миронов. — Я звоню, звоню...

— Мобильник сел, — виновато потупился Стаев. — Случилось что-то?

Миронов забегал по офису, заложив руки за спину и покусывая в досаде губу. Помещение было тесное, клетушка четыре на три, да ещё по стенам шкафы — особо не разбежишься.

— «Случилось»!.. Новостей вообще, что ли, не смотришь? Спутник на расчётную орбиту не вышел.

— Как?

— Вот так. Фюить — и ищи-свищи. Центр с утра на ушах стоит. С китайцами контракт сам понимаешь чем накрылся. Генерального на ковёр вызывают. Габова и Турилину вообще сняли к чертям собачьим. Сечёшь? Мы следующие. Теперь весь отдел под ударом, а в первую очередь мы с тобой. Если выяснится, что в техничке наляпали... — и Миронов бессильно махнул рукой.

— У нас же половина выкладок — от Турилиной, — Стаев тяжко опустился на стул.

— А я о чём? То-то и оно. Срочно, — ты понял? — срочно все расчёты перепроверить! С нуля, до последней запятой, чтоб комар носа не подточил. Приступаем немедленно.

...За расчётами Стаев просидел до вечера. Миронов то помогал, то просто стоял над душой, то бегал «к ребятам» в соседний офис. Или выходил в коридор — отзвониться наверх.

Стаева между тем настигла новая неприятность. Улучив момент, когда Миронова рядом не было (выскочил как ошпаренный после очередного звонка), Стаев зашёл на Яндекс проверить почту. Обычно он делал это с утра, но сегодняшний аврал спутал все планы.

В ящике, среди всякой ерунды, было письмо от Алины. Стаев вздрогнул.

Читать? Не читать? Как оно, чёрт возьми, просочилось? Сколько месяцев было спокойно...

Стаев нажал кнопку. Письмо исчезло. Для надёжности очистил «корзину». Спина взмокла, и Стаев расстегнул воротник — день был жаркий. Даже как-то зашумело в ушах — чуть заметным гулом, на грани слышимости.

Стаев поднялся. Выпил воды (в офисе, к счастью, был кулер). Потом вернулся к компьютеру.

Как Алина пробилась сквозь фильтр? Или у неё новый адрес? Не сообразил посмотреть, балда.

Стаев перепроверил настройки почтового ящика. Всё вроде было в порядке. Только гул в ушах не смолкал. И Стаев вдруг понял. Этот гул — ворчание зверя.

Зверь где-то рядом. Он недоволен. Значит, Стаев всё сделал правильно.

И всё-таки жаль. Потому что с Алиной — было иначе. Алина была словно выходом в какой-то волшебный мир, ни на что не похожий. Обещанием этого волшебного мира — для него, Стаева, для них обоих. Будто можно всё прежнее — нет, не перечеркнуть, не забыть, а словно бы переставить местами, как кубик Рубика, в необычном, непредсказуемом порядке, вообще вне порядка, — и получится новая жизнь, новый Стаев, новое будущее, больше того — новое прошлое.

Может быть, это всё и решило. Стаев слишком держался за прошлое.

Для него даже будущее, как бы авансом, делалось частью прошлого. Он заранее представлял, как они с Валентиной доживут до седин, как вырастет, окончит школу Дашка... Эти образы были зримы, отчётливы. Пережиты сознанием задолго до того, как станут реальностью. Если станут.

Если зверь не отнимет.

Ведь зверь жаден и многолик.

Только очень обидно вдруг понять, что лицо Алины — лишь одна из бесчисленных масок зверя. Это трудно уложить в голове.

Стаев вспомнил: заострённое личико, смешинки в глазах, чуть вздёрнутый нос. Не красотка по общепринятым меркам, но было что-то в ней притягательное, манящее, такое, что трудно отвести взгляд. Нельзя наглядеться. И не внешность тут главное.

Как-то они по-особому ладили, понимали друг друга. С Валентиной этого нет. Валентина всегда будто где-то за ширмой. Высунется — и юркнет обратно. И с Ниной не было. Нина, наверное, и не узнала, что тощий застенчивый Женька Стаев, «ботаник» с блокнотом под мышкой, был по уши в неё влюблён. И что в блокноте были не формулы и не баталии в крестики-нолики с Мишкой Рощиным, а её, Нины, портреты — один за одним. Четыре блокнота портретов. По сей день лежат под замком в дальнем ящике. Выбросить не поднялась рука. Да и не выбрасывают такое. Сжечь — да. Выбросить — нет.

Нина, Валентина, Алина... Будто в рифму. Жизнь в рифму. Только это мираж. Нет здесь рифмы, ибо это три разные жизни. Притом две из них кончились.

А вести переписку с мёртвыми — дурная примета.

Вроде всё и логично. И должно полегчать на душе. Только вот... Что, если не две, а все три жизни кончились? Что тогда?

Стаев вынул блокнот. Просмотрел последние записи. «Молоко». Вот он, якорь реальности. Молоко взять для Дашки. Остальное неважно.

И всё же добавил ещё одну запись: «Фильтр».

...Вернулся Миронов, насупленный. Просидели сверх графика два часа. Стаев с телефона Миронова отзвонился домой. Валентина ответила сухо. Шум в ушах сам собою затих. Стаев вспомнил, что не пообедал. И слегка усмехнулся: раз вернулся аппетит, жизнь налаживается.

Папку с расчётами Миронов разрешил взять на дом. Иного выхода не было, сроки горели.

Так и шагал с папкой под мышкой через Герцена на проспект Маркса.

...Когда Стаев вышел из метро, уже совсем стемнело. Фонари почему-то еле-еле мерцали, и прохожих было немного. Так, редкие фигуры двигались в полумраке — лиц не видно, шагов не слышно.

На мгновение Стаева охватило странное чувство. Будто он здесь один. Вообще один на планете. Будто люди все вчера вымерли, и от них остались лишь тени. Эти тени снуют в темноте, не зная покоя, тоскуют по ушедшим хозяевам. И он, Стаев, как такая же забытая тень, переполняется их тоской, чужой незнакомой болью. Только его беда ещё горше. Ведь он не тень, он живой, и значит, ему не по ком тосковать. Нет того человека, с кем бы он мог воссоединиться и стать счастливым, пусть даже только в мечтах, сбыться которым не суждено.

Их всех однажды утешат мечты. Ведь все мы, рано или поздно, привыкаем довольствоваться фантомами. А ему остаётся лишь неприкаянность.

Что ж, может, это расплата? За Алину, которую он обрёк быть чужой тенью... Или...

Что-то шевельнулось у Стаева за спиной. Он ускорил шаг.

Не оглядываться. Не оборачиваться. Не дать повода для нападения.

Сердце забилось гулко. И в такт ему доносился шорох. Не приближаясь, не отдаляясь. След в след.

Впереди остановка автобуса. Справа, но чуть поодаль, поворот на людную улицу — там будет кинотеатр, магазины, дом детского творчества, куда Дашка ходит на кружок лепки и на танцы.

Дашка. Какая-то засечка в мозгу. Но некогда. И сворачивать некогда: шорох сзади не утихает, а к остановке как раз подходит автобус. Светит окнами — как явление из праздничного, живого мира, явление невероятное здесь, в царстве призраков. Скорей же, скорее туда!

Стаев перешёл на бег. Вскочил на подножку автобуса. Шаги потерялись вдали. В автобусе была жизнь. Городская обычная суета. Спасительная рутина. Стаев перевёл дух.

— Молодой человек! — раздался возглас снаружи.

Стаев не повернул головы. Двери закрылись. Автобус тронулся.

Молодость, думал Стаев. Пока из смерти можешь вынырнуть в жизнь, ты молод. И возраст не важен.

...Валентина смотрела на него с укоризной.

— Я же просила! Чем я Дашку буду завтра кормить?

Дашка высунула нос из кухни:

— Ку-ку! — личико её сияло лукавством. Проблем завтрашней кормёжки для неё не существовало. В мире, где любимый папа вернулся с работы, не бывает проблем. Этот мир целиком состоит из счастья, любопытства и озорства.

Стаев почувствовал прилив нежности. Но Валентина глядела неумолимо.

— Прости, — сказал он. — Совсем из головы вылетело. У нас такая запарка, я говорил тебе по телефону. Полный дурдом. Представляешь, Турилину уволили? И нам теперь...

Валентина передёрнула плечами:

— Можно сейчас выйти. «Пятёрка» работает круглосуточно.

— Валечка! Мне Миронов такенную папку вручил до завтра. Ни минуты, ни роздыха...

— Если тебе невмочь, я сама сбегаю.

— Куда на ночь-то глядя? Оставь. Я утром выйду и принесу. Обещаю.

Не говорить же ей, что там, в темноте, караулит зверь. Она не поймёт. Никто не поймёт. Ни один человек.

***

Стаев нажал кнопку лифта. Где-то внизу, должно быть, на первом, заскрежетало. Потянулись секунды. Стаев считал: раз, два, три...

Скрежет на миг оборвался. И следом снова. Будто поезд по рельсам.

Стаев оглянулся — не смотрит ли Валентина (нет, дверь закрыта). Ещё секунду поколебался. Скрежет перешёл в лязг — вздрагивающий, лающий. Даже мороз по коже.

Всё стало ясно. Стаев ринулся вниз по ступенькам.

Выбежал на улицу, запыхавшись. Утро выдалось солнечным, свежим. Люди спешили по делам, на работу. Обычные мирные люди.

«Не догонит», — ещё колотилась вздорная мысль. Усилием воли Стаев заставил себя думать связно. Даже, присев на скамейку, сделал запись в блокноте: «ДЭЗ, мастер, лифт».

Хотя ясно было и так: мастер здесь не поможет.

Стаев поднялся. Куда теперь? Магазин, молоко? Нет, конечно к метро. Может, что-то ещё удастся собрать, отыскать... А молоко? Да какое тут молоко...

От недосыпа стучало в ушах. Стаев полночи просидел над мироновскими бумагами, и лишь в четвёртом часу обнаружил: самых важных страниц не хватает. Обыскался — нету. Всю папку переворошил много раз, потом отсмотрел аккуратно, лист за листом.

И лишь потом всплыл в памяти образ: он, Стаев, выходит из метро, и папку по-прежнему держит в руках. И следом — тени, шорох, автобус, возглас: «Молодой человек!»

Надо было, разумеется, подхватиться и тут же, не откладывая, мчаться к метро. Вызвать такси, ведь автобусы ночью не ходят. Но... за окном была тьма, и дул ветер, и сквозь шум далёких машин, до конца не стихающий никогда, пробивались голоса ночных птиц — гортанные, резкие голоса. Так, должно быть, кричат птицы в прерии, когда чуют хищника.

И Стаев решил: переждать до рассвета. А потом вдруг, внезапно — на часах восьмой час, и ворчание Валентины, звон посуды на кухне, жалобный голос Дашки...

...У метро была толчея. Стаев метался, как в лихорадке. Заглянул под колёса иномарки, брошенной на обочине. Сунул было нос в урну — к изумлению рядом стоящих людей: ведь вроде не бомж, прилично одет, только взгляд слегка диковатый...

Выудил из лужи обрывок какой-то дряни: не то!

Проклиная себя и весь свет, потянулся в карман за мобильником, признаваться Миронову. Экран снова был серым. А ведь ставил вчера на зарядку! Десяти часов не прошло.

Стаев чертыхнулся — и влился в людской поток: в метро, вперёд, на расправу.

...На улице Герцена его остановила прохожая. Женщина лет тридцати — показалось сначала. А вблизи — нет, моложе, двадцать пять — двадцать семь. Девушка лет двадцати пяти, мысленно сменил категорию Стаев. Миловидная, волосы вьются, на щеках ямочки, но вид немного растерянный.

— Молодой человек, извините, пожалуйста, вы не очень спешите?

Стаев слушал с каким-то усилием: девушка застала его врасплох, слова её вклинились посреди его мыслей, прервали какую-то вязкую нить — неприятную, нудную, но как раз потому прерывать эту нить было нельзя. Её надо было дотянуть до конца, и тогда бы она отпустила, дала бы мыслям свободу. А так — нет, нить тянула обратно, и Стаев не знал, за что ухватиться — за слова девушки или за ненавистную нить.

Девушка сбивчиво (видя, что Стаев не совсем понимает) объяснила, что ищет где-то здесь Институт стран Азии и Африки. Прохожие её то туда, то сюда отсылают, а толком никто почему-то не знает. И смартфон как назло разрядился. (Совпаденьице, однако!) Ах, вон туда и направо? Ой, а может быть, Стаев смог бы её проводить? Если, конечно, ему не...

Забавно, подумал Стаев. Ведь не только он с девушками, но и девушки с ним никогда не знакомились — так чтоб просто на улице. Способ для девушек, правда, редкий, нехарактерный, но с другими бывало. Даже Мишка когда-то рассказывал, хотя он, как и Стаев, популярностью среди женщин не пользовался: мешала какая-то скованность, а девушки это чувствуют. Для них это чёткий сигнал: ничего интересного, обходить стороной.

Может, на почве обоюдной скованности он и сдружился с Мишкой, тогда, в восьмом классе. Долгая была дружба, крепкая, Стаев думал, что навсегда.

Девушка смотрела вопросительно и как-то несмело. Стаев на мгновение ощутил укол: ну что ж так всё складывается?! Рад бы проводить, показать; там, глядишь, по пути, может, и заобщались бы — просто, по-человечески, без всякого лишнего (Валентина! Дашка!), может, возникла бы дружба («дружба между мужчиной и женщиной», какое затасканное клише!), ведь чувствует он в этой девушке что-то такое, что хочется ей доверять, с первого слова хочется доверять. И нет, вот как раз сегодня надо мчаться с повинной к Миронову. Ни минуты свободной, ни секунды. Вчера ещё, в любой другой день — можно было махнуть рукой, опоздать, сумел бы потом оправдаться, Миронов ведь тоже не монстр, но сейчас, когда аврал, когда он, Стаев, потерял документы... Не-воз-мож-но.

Он пробормотал какие-то извинения и, стыдясь самого себя, заторопился прочь, дальше, своим привычным маршрутом. Судьба, поманив на мгновенье в неведомое, вновь сомкнулась тугим удушающим коконом.

А ведь то был последний шанс, вдруг, с отчётливой ясностью, понял Стаев. Больше такого не будет. Никогда.

...Контора встретила Стаева громом и молнией. Миронов, не повышавший обычно голоса, сегодня орал во всю глотку, осыпáл Стаева неистовой бранью, затем хлопнул дверью так, что затряслись стены. Странно ещё, что стеклянная перегородка не разлетелась, как зеркало тролля, на миллионы осколков.

Потом прибежал взмыленный Колыванов из центрального офиса. Задал Стаеву по первое число и понёсся дальше, «к ребятам», костерить бедолагу Миронова.

Стаев даже не отбивался. Возразить было нечего, да и сил не осталось.

Когда в обеденный перерыв наступило затишье, Стаев не двинулся с места. Минут десять сидел, склонив голову и тупо уставившись в одну точку. Потом понял: ещё немного, и просто заснёт.

Чтобы как-то встряхнуться, включил компьютер — проверить почту.

Провёл рукой по глазам. Письмо было в ящике. Новое, свежее. Со знакомой аватаркой Алины.

Стаева разобрало зло. Осторожно, чтоб ненароком не открыть текст, он скопировал адрес. Вогнал его в чёрный список. Добавил ещё один фильтр. Когда с письмом было кончено, закрыл ящик, не взглянув даже на прочие сообщения, и выключил компьютер.

Зверь не дремал. Зверь стал сильнее.

Стаев закрыл глаза, и ему представился зверь. Огромный, чёрный, мохнатый, с мерзкой раззявленной пастью. Только глаз его не было видно — потому что Стаев видеть их не желал. Знал, что стóит встретиться взглядом, и зверь из сна станет явью. Так что пусть не надеется. Этой радости Стаев ему не доставит.

Хлопнула дверь, и Стаев проснулся.

Миронов, понурый, уже безо всякого крика объяснил, как обстоят дела. Дела обстояли плохо. Какие-то шансы ещё сохранялись, но...

— Может, просто подать «по собственному желанию», да и дело с концом? — спросил Стаев устало.

— Дезертирство, — припечатал Миронов. — Всегда презирал дезертиров.

— Ну, как знаешь...

— Соберись, не будь тряпкой. И вперёд! Сегодня мы с тобой допоздна. На дом, сам понимаешь, больше тебе не доверю.

Со стоном Стаев вернулся к бумагам.

***

Дома шёл скандал за скандалом. Валентина как с цепи сорвалась. Припомнилось и треклятое молоко, и поздние вечера, и то, что Стаев обещал в субботу отвести дочь на танцы, но в итоге почему-то с полдороги вернулся, бормотал несуразицу и довёл ребёнка до слёз.

— Ты сама её доводишь своими криками, — огрызался Стаев.

Дашка из комнаты не показывалась, но было слышно: плачет навзрыд. Стаеву было мучительно жаль её. Он понимал: Дашкин мир раскололся напополам. Мама кричит на папу, папа кричит на маму. Они стали злые, чужие. Раньше такого никогда не было. А так чудесно, как раньше, никогда уже больше не будет.

Детство категорично, думал Стаев. Оно допускает лишь две возможности: никогда или навсегда. Третьего не дано. Но велика ли цена этому «навсегда»? Ведь, по сути, это всего лишь раздутое «здесь и сейчас». Момент, возведённый в абсолют по капризу.

Когда Дашке было три года, она плакала до двадцати раз на дню. Стаев однажды подсчитал точно и записал в свой блокнот: получилось двадцать два раза. А потом — через пару минут, в худшем случае через пять — успокаивалась, находила занятие, вскоре даже смеялась.

Стаев тогда рассказал Валентине, это был аргумент в их то затухавшем, то разгоравшемся споре о воспитании дочери. Стаев считал, что не надо идти на поводу у каждого Дашкиного каприза. Считал так не по злобе, не из вредности, а просто искренне опасался, что это испортит Дашкин характер. Если девчонку сызмала растить как принцессу, ей тяжелее придётся потом. Настоящие принцессы вырастают из Золушек, а для королевских дочек судьба готовит горький сюрприз.

Валентина, услышав про двадцать два раза, посмотрела на Стаева странно, обругала бесчувственным идиотом и пригрозила разорвать его блокнот на кусочки. Стаев понял, что спорить бессмысленно.

Вот и сейчас он знал твёрдо: спорить не нужно. Но всё равно возражал, что-то доказывал, гремел красивыми фразами.

Валентина досадовала на сущие пустяки. То он три дня не мог вкрутить лампочку, то, напротив, до утра жёг ночник, не давая ей выключить. Теперь повадился шастать по лестнице, даром что восьмой этаж, лишь бы только в лифт не садиться. Хотя физкультуру всегда презирал, равно как суеверный страх перед техникой. А лифт, между прочим, совершенно исправен. Ей, Валентине, пришлось объясняться с мастером, которого Стаев за каким-то лешим вызвал чинить совершенно исправный лифт.

Стаев слушал с тоской. А потом грохнул дверью и отправился в детскую — утешать Дашку. Но Дашка не поддавалась; её маленькое «навсегда» почему-то вдруг затянулось, заклинило, и Стаев не знал, что сделать.

Прибежала Валентина, прогнала Стаева прочь, и он долго ещё через стенку, с глухой безысходностью, слушал плач — теперь на два голоса.

***

На работе тянулись последние дни. Миронов проиграл свою битву. Со Стаевым говорил сквозь зубы.

Стаеву, впрочем, так было лучше. Разговаривать ни с кем не хотелось. Компьютер он теперь включал редко, а в почту вообще перестал заходить. Иногда тянулась рука, дрожал на экране курсор, будто раздумывая в нерешительности. Но Стаев не поддавался.

Было ещё три письма, и добрая дюжина фильтров, и хитрый спам-бот, и переписка со службой поддержки. А потом Стаев понял: не надо. Просто не надо.

Можно бы завести другой ящик, но зачем? Стаев знал: не поможет. Зверь проник в интернет и теперь не отпустит. Этот плацдарм Стаеву уже не вернуть.

Да и переписываться, в общем-то, не с кем. Служебные дела утратили актуальность. (Зря не проводил тогда девушку! Даже имени не спросил, дурак.) Друзей-приятелей Стаев давно растерял. Для родных существовал телефон. Впрочем, тот барахлил нещадно. Стаев даже аккумулятор сменил — не помогло.

Одиночество исподволь стало естественным... и всё же давило.

Стаев вспомнил с усилием: в пятницу день рождения Мишки. Надо взять себя в руки, поехать. Подарить хотя бы бутыль коньяка, коли уж другого ничего на ум не приходит. И главное — поговорить. Попытаться понять.

Он ведь даже не понял, почему так всё вышло.

В старших классах дружили — не разлей вода. Вместе сидели на уроках, вместе гоняли вечерами в футбол. То и дело забегали друг к другу, благо жили в десяти минутах ходьбы, не то что теперь, другой конец города.

Стаев в ту пору был нелюдим. В друзья его выбрал Мишка. Мало того, что виделись постоянно, Мишка ещё и звонил каждый вечер. Болтали по часу о всяческой чепухе, смеялись, теперь даже не вспомнить, о чём.

Потом Мишка стал звонить реже. У него, несмотря на присущую ему скованность, было всё же много друзей, много разных забот. То он на даче с приятелями, то во дворе, то за городом рыбачит с отцом, то бросается в экспедицию, в горы, с отрядом незнакомых Стаеву спелеологов.

У Стаева друг был один — только Мишка. И Стаев вцепился в эту дружбу изо всех сил. Звонил сам, изобретал какие-то затеи для них двоих — не столько ради самих затей, сколько чтоб было общее дело, было о чём общаться. То вместе пытались учить французский — с подачи Стаева. То программировали игру-стрелялку. То Стаев пытался приобщить друга к рисованию, но тот не горел, а потом и Стаев угас. Вообще большинство затей так и окончились безуспешно. Не хватало усидчивости, а может быть, понимания, для чего это всё-таки нужно.

Потом была большая обида. На излёте студенчества. Стаев обещал Мишке помочь с учёбой — натаскать по трудным предметам, дать конспекты, вообще взять под опеку. И не помог. Так, по крайней мере, посчитал Мишка. Стаев видел картину иначе. И конспекты он, естественно, дал, но там были пробелы (Стаев плохо записывал лекции). И занимались вдвоём, часами. Но по Мишкиным меркам — мало, слишком мало, а диплом уже был на носу. И занятия ничего изменить не смогли.

Стаев должен был уделить больше времени. Но у Стаева был тяжёлый период, сама жизнь тогда оказалась не в радость. Так совпало. До сих пор вспоминать было муторно. А тут Мишка с подготовкой к диплому. Требовательный, суровый, обидчивый. У него от диплома тоже зависело многое.

Дело кончилось тройкой, еле-еле натянутой. По институтским меркам стыдоба, исключительный случай (обычно дипломы делились на «пятёрочные» и «пятёрочные с рекомендацией в аспирантуру»). Пережитый позор погрузил Мишку в депрессию. Со Стаевым он рассорился. Помирились потом постепенно, не сразу, но осталась какая-то трещина.

Тем временем Стаев женился, переехал. С Мишкой стали видеться реже. Тот ещё звонил иногда, в основном по делам. А потом и вообще перестал. Ещё несколько лет отсвет гаснущей дружбы поддерживал Стаев. Звонил, приезжал, тормошил меланхоличного друга, но всё реже и реже. Да и Мишка уже не был рад этим встречам: привечал Стаева вяло, без интереса.

А потом Мишку перетряхнуло на личном фронте, так, как прежде с ним не бывало. Он замкнулся в себе, потерял волю к жизни, тогда же лишился хорошей работы. Еле-еле колыхался на плаву месяц за месяцем. Видеть никого не желал, и в первую очередь Стаева.

Чем Стаев заслужил эту первую очередь, для него осталось неясным. То ли, на фоне неурядиц, воскресли старые обиды. То ли повлияло, что Стаев пытался всё равно достучаться до Мишки, вытянуть его из болота. То ли Мишка решил, что опять — «слишком слабо пытался». То ли ещё какая-то блажь — сказать трудно.

На звонки Мишка больше не отвечал, а когда Стаев приехал его проведать — дальше порога Мишка его не пустил и говорить с ним не стал.

Стаев уехал ни с чем. В памяти осталось горькое чувство: зверь и здесь победил, отнял Мишку, удушил многолетнюю дружбу. Впрочем, была ли то дружба? Стаев ни в чём уже не был уверен.

Он только понял одно: зверь приходит гораздо раньше, чем ты сможешь его увидеть. Всё ещё вроде по-прежнему, беспокоиться будто бы не о чем, а зверь — незаметный, незримый — уже здесь. И начинается перерождение.

У людей вместо лиц появляются маски. Мир сужается. Радость меркнет. Впереди — бесконечный тупик.

...Что ж теперь? Надо дать зверю бой. В пятницу позвонить, набрать Мишкин номер? Но нет сил слышать в трубке гудки. Вновь узнать, что ты больше не нужен.

Или, может, поехать? Вызвать друга на прямой разговор? Если надо, схватить, как в детстве, за шиворот, потребовать, чёрт возьми, ответа?!

Но есть ли право хватать за шиворот? И будут ли силы услышать ответ?

Да, конечно, расстались последний раз не ахти. Погано расстались. Но если уж всё равно расставаться, то не всё ль равно, как?

Стаев чувствовал: не всё равно. Конечно же, нет. Но решимости не было. Слишком часто он проигрывал зверю, чтоб надеяться здесь на реванш. Да и не реванша хотелось. Хотелось просто вернуться в детство, туда, где друзья, без задней мысли, просто были рады друг другу.

Стаев вынул блокнот. Записал: «Пятница, Мишка, Д.Р.». И поставил большой чёрный вопросительный знак.

Посидел в задумчивости ещё несколько минут. А потом вычеркнул всю последнюю запись.

***

Квартира опустела. Скандалы кончились.

Стаев поймал себя на том, что скучает по голосам. Не по людям, а по их голосам. Смеху Дашки, журчанию Валентининой речи.

Что значит — «скучать по чему-то»? Это значит — сопоставлять, думал Стаев. Сопоставлять образ в памяти с его отсутствием наяву. Не вспоминался бы Дашкин смех, Стаев бы и не понял, чего ему сейчас не хватает. Просто маялся бы тишиной.

Можно ведь позвонить, всплыла мысль. Валентина оставила номер. Что бы ни было с ними дальше, а отцовство неотменимо. Нельзя сказать: «Вот моя бывшая дочь, у меня теперь новая».

Впрочем, новой и нет. Да и не надо. Зачем?

Мысль настойчиво повторилась: позвонить.

Стаев знал: когда мысль повторяется, спасает блокнот. Но блокнот открывать не хотелось. И звонить тоже: вряд ли Дашка станет смеяться. Ей сейчас не до смеха.

С Мироновым тоже закончилось. Надо бы разослать резюме. Но потребуется включить компьютер. А как его включишь, если там зверь?

Впрочем, Стаев не был уверен, что зверь сейчас там. Ведь нельзя же быть сразу везде. Последние дни он отчётливо ощущал присутствие зверя в соседних комнатах — то в Валентининой, то у Дашки. И на лестнице.

Позавчера накатило желание — сбежать, бросить всё. (Хотя что тут бросать? Ничего не осталось.) Стаев даже накинул куртку (за окном лило), осторожно вышел на лестницу — и отступил. На лестнице колыхалось — огромное, чёрное... Слышался отвратительный мокрый хруст.

Слава богу, Стаев успел подготовиться. Он заранее знал, что зверь перекроет все выходы. И с неделю назад, пока путь был свободен, Стаев запасся едой. Приволок из «Пятёрки» целый пуд макарон, гречки, риса, каких-то дурацких сухариков. Во второй рейс — консервы и сыр.

...В коридоре послышался шорох. Стаев даже не вздрогнул. К чему? Пусть зверь бродит, сколько захочет. Всё равно раньше ночи не нападёт. Стаев был почему-то уверен: нападение свершится ночью. А до ночи есть ещё время.

Только надо что-то придумать.

Стаев обвёл взглядом комнату. Здесь его, Стаева, последний рубеж. И так просто он зверю его не отдаст.

Стаев открыл блокнот. Записал: «Ночь. Оружие».

«Чем же можно вооружиться? Не ножом же мне в него тыкать?»

Ножей в кухне много, но если б зверь боялся ножа, он бы просто сюда не пришёл.

Неожиданно появилась идея. Вспомнились старые фильмы. А не вызвать ли экзорциста, священника, чтоб изгнал зверя прочь? Окропил бы стены святой водой, начертил на входной двери крест.

Стаеву стало смешно. Ладно, экзорциста из Рима не выпишешь, шут с ним, можно бы пригласить какого-нибудь местного батюшку с бородёнкой и в рясе. Только какая же это, господи, чушь! Чтобы он, Стаев, дитя просвещённого века, шёл на поклон к этим жуликам, или, хуже того, фанатикам?

Стаев горделиво выпрямил спину. Нет уж, он верит в науку, в силу разума, в познаваемость мира. На что ему религиозные бредни?

Тут разум, в силу которого верил Стаев, неожиданно подсказал: «Неважно, во что веришь ты. Важно, во что верит зверь».

Стаев подумал. И вслух сказал:

— Это мой зверь. И верит он в то же, во что и я. Иначе бы нас не тянуло друг к другу.

Разум ответил:

— Тогда победи зверя тем, чего боишься ты сам.

Стаев нахмурился. Заходил тревожно по комнате. Он не знал, чего он боится. Он боялся всего. И совсем не хотел смотреть в лицо своим страхам.

— Просто сделай маленький шаг, — сказал разум. — Потом ещё один, и ещё. Ты привык всю жизнь плыть по течению. Попробуй наоборот, хотя бы в последний день.

«Я не справлюсь один, — понял Стаев. — Нужно обратиться за помощью».

Но к кому? Позвонить Валентине? Она не поймёт. Миронову? Даже смешно. А кому тогда?

Вдруг скользнула идея; такая же, как и все Стаевские идеи — иллюзия компромисса.

Напишу Мишке, решил он. Напишу: «Приезжай, выручай!». Ведь забавно: Мишка почти никогда не читает писем. В почтовый ящик заглядывает раз в полгода. А меня тем более знать не хочет. Вот я и напишу человеку, который письмá не прочтёт, а прочтя — не приедет. Это и будет шаг — сколь возможно маленький. И всё-таки шаг.

Воодушевившись, Стаев включил компьютер. Тот энергично загудел. Соскучился. Стаев давно его не включал. И следом из коридора тоже заслышалось гудение. То взволновался зверь.

За окнами начинало темнеть, и зверь проявлял нетерпение.

Стаев, торопясь, пока не пропала решимость, открыл Яндекс, зашёл в почту, силясь по памяти восстановить Мишкин адрес. Память отказывала.

Зато в ящике лежало письмо. От Алины. Стаев даже не удивился. Разве он ждал чего-то другого?

Мгновение Стаев помедлил. Метнулся было к блокноту, передумал, и — безо всяких записей, вдруг, в секунду, переменил планы.

Фиг с ним, с Мишкой. Всё равно не приедет. Отрезанный ломоть назад не прилепишь. А компьютер уже включён. Надо писать Алине. Срочно ей написать. Алина всегда находила выход. Алина откликнется сразу.

В памяти всплыло, как-то зыбко: «Валентина?» Но Валентины не было. А письмо от Алины — вот оно. Здесь. Вопреки всевозможным фильтрам, чёрным спискам и прочим глупым препонам. Алина умела одолеть любую преграду. Так было всегда, так есть и сейчас.

Стаев открыл письмо. И прочёл:

«Пишет Вам муж Алины, Игорь. Мы с Вами раньше не виделись и, надеюсь, не увидимся впредь. Вы, похоже, так и не поняли, что прошлое должно остаться в прошлом. Его нет, и незачем его ворошить. Оставьте наконец Алину в покое. Она не хочет Вас знать. Не хочет Вас больше ни видеть, ни слышать. Ей тошно о Вас вспоминать. Прекратите свои домогательства. Иначе мне с Вами придётся говорить по-другому. Надеюсь на понимание, Игорь Никольцев».

Стаев, ошарашенный, замер. Его словно обухом по голове ударили. Разом забылся зверь, забылись недавние страхи.

На душе было гадко, и пусто, и яростно, и одновременно смешно.

Что за мерзость? Что себе позволяет этот незнакомый урод? В чём причина? Стаев не писал Алине уже много лет. И расстались они, несмотря ни на что, без ссоры.

Тяжело было, правда. Но все эти годы Стаев знал: случись что, он может написать, набрать номер, услышать, может быть, даже увидеть. Эта возможность — пусть зыбкая, призрачная, — всё же тешила душу, облегчала разрыв. Этой возможностью Стаев ни разу не пользовался. Не хотел? Берёг про запас? Теперь уж не важно. «Ей тошно о Вас вспоминать». Вот мерзавец!

Написать ей теперь? Найти телефон? Ведь не может же быть, что это она... Что она в курсе, и согласна. Или, тем паче, что письмо злополучного Игоря — на самом деле от неё? Такого не может быть.

Позвонить, убедиться... Срочно! Но если ответит он? Если всё, что он пишет, — каким-то чудовищным, невероятным образом — правда? В мире, где отсутствует логика, правдой может оказаться всё что угодно.

А тогда... звонок перережет последнюю нить.

И никто, никто не придёт сюда. Никто не поможет удержать зверя.

Стаев обхватил голову руками. И сидел так долго, очень долго, пока наконец за окнами не спустилась ночь.

И тогда, навстречу ему, из тьмы коридора выступил зверь.

Зверь был чёрный до синевы. И огромный, точно волк-переросток.

Зверь легонько покачивался на лапах и ступал совершенно бесшумно. Кудлатая голова зверя, непомерно большая, клонилась вперёд.

— Ты пришёл, — сказал Стаев, не поднимая взгляд.

— Я пришёл, — сказал зверь, приближаясь вплотную.

Стаев поднял дрожащую руку и погладил зверя по холке. А потом, собрав силы, посмотрел ему прямо в глаза.

***

Зверь смотрел в глаза человеку. Там была пустота. Зверь смеялся. Зверь победил.

***

Стаев очнулся на скамейке у дома. Его тормошила Дашка.

— Папа, папа, смотри!

Откуда она взялась? Валентина ведь её увезла. Стаев не понимал.

У ног Дашки, перед самой скамейкой, догорал небольшой костерок. Не хватало, чтоб дворник увидел, машинально подумал Стаев. Надо встать и немедленно затушить.

Но сил встать не было. Тогда Стаев попытался нашарить в кармане блокнот. И представил, как впишет красивыми буквами, ровными, как на схеме метро: «Затушить».

— Папа! — теребила его руку Дашка. — Я убила твоего зверя! Смотри!

Блокнота в кармане не оказалось. Там вообще было пусто. Стаев затуманенным взглядом воззрился на Дашку, затем на костёр. Среди пепла и пыли догорали бумаги — целая кипа, рваная, грязная. Записи, таблицы, портреты...

— Видишь? — спросила Дашка. — Его больше нет. Твой зверь умер. И мы можем вернуться домой.

Стаев встал, легонько пошатываясь. Притянул к себе Дашку. И обнял её крепко-крепко.