За окнами фабрики

Воспоминания Акселя Ховаварта

63 год от основания Индустриальной Республики

Сегодня ровно десять лет с того момента, как я впервые увидел это пустынное плато. Я ехал сюда, поклявшись излечить эту землю. Тем не менее увиденное меня потрясло: выеденные ветром склоны гор, чахлые кусты полыни и иссыхающие на солнце остатки озёр. Повсюду виднелись безжизненные карьеры, открывающие взгляду разорванное чрево земли, откуда шахтёры вынимали руду. Теперь же я пишу эти строчки, сидя в тени раскидистых кипарисов, а на соседних улицах растут сливы и абрикосы – плоды моих трудов. К каждому дереву подходят тонкие подземные трубы, по каплям отдающие ему драгоценную влагу - подземные насосы питают жизнью весь построенный мной город. Теперь, когда я могу отойти от дел, я наконец попробую записать воспоминания о трагических страницах моего детства. То, что газеты назвали самым пугающим убийством десятилетия, ужасное происшествие на Всемирной выставке - во многом определило то, что я занялся озеленением пустыни.

***

Детство я провёл в доме отца, расположенном на окраине столицы. Этот дом, казавшийся ребёнку необъятным, в действительности являлся помпезным двухэтажным особняком в стиле бозар, типичным для эпохи рассвета Индустриальной Республики. Я помню комнаты с высокими потолками, подоконники, на которых можно было лежать вдвоём, наблюдая сквозь высокие окна за происходящим на улице. Моя спальня находилась по соседству со спальней моей сестры Оливии. Обе комнаты выходили в общую залу, где мы занимались под присмотром нашего гувернёра, мистера Джайлса. Оливия была младше меня на пять лет, а потому, пока она с задумчивым выражением лица решала простые примеры на сложение и вычитание, я вынужден был разбираться с тонкостями грамматики древних языков, нередко выслушивая едкие замечания учителя, когда употреблял ошибочный суффикс. Уроки не были лёгким делом, но мы знали, что, если отец дома, в какой-то момент он обязательно зайдёт посмотреть, как мы занимаемся, и похвалит наши достижения, произнеся своим спокойным голосом что-то вроде: «Очень хорошо, Оливия… Ты делаешь успехи. Аксель».

К счастью, занятия — это далеко не единственное, что я помню из детства. Сложно посчитать, сколько времени мы с сестрой проводили в отцовской библиотеке. На стоящие в бесконечных шкафах книги было интересно даже просто смотреть, вчитываясь в выведенные золотыми буквами названия, но гораздо приятней было водить пальцами по корешкам, взбираться по приставной лестнице на самые высокие полки и, наконец, развалившись на большом кожаном диване, вгрызаться в тексты и буквы. Несмотря на то что моя дорогая сестра научилась читать чуть ли не раньше, чем научилась ходить, ей всегда очень нравилось, когда я читал ей вслух. Улёгшись рядом, она внимательно слушала текст, чутко улавливая, когда мой голос начинал слегка дрожать от прочтённого. Тогда она поднимала голову, смотрела на меня своими светло-карими глазами и просила: «Пожалуйста, Аксель, только ничего не пропускай. Я не боюсь страшных вещей, я хочу знать всё то же, что и ты». И я читал всё, а она нередко плакала, ведь в книгах, которые мне нравились, хватало трагических страниц. Вместе мы погружались в историю нашей Республики, в те годы, когда учёные и фабриканты, подчинив себе силы природы, направили их мощь на достижение прогресса и освобождение от монархии. Республика рождалась из огня, пара и крови, ведь далеко не все в этом мире были готовы принять создание государства нового типа. Перед нами представали героические осады, в которых мощные насосы поднимали из недр воду, спасая защитников от мучительной жажды, в то время как таинственные механизмы обстреливали позиции противника. Меня не очень интересовала война, меня влекли в первую очередь машины и те люди, которые их создавали и управляли ими. Я зачитывался описаниями того, как капитаны первых пароходов достигали берегов далёких стран, пробирались сквозь непроходимые дебри, чтобы найти сокровища и ресурсы для Республики. Когда повествование доходило до описания зверей и птиц, Оливия просила меня их неоднократно перечитывать, я же для себя выделял другие фрагменты и мог цитировать почти наизусть строчки о том, как с помощью воздушных кораблей – дирижаблей – инженеры достигали мест, в которых раньше никогда не ступала нога человека.

В хорошую погоду при первой же возможности мы с сестрой уносились в небольшой сад, располагавшийся под окнами наших спален. При мысли о нём я вспоминаю мягкие газоны, пышные кусты сладкой смородины и удобные качели, позволяющие раскачиваться на них и сидя, и стоя. Ещё там росли высокие раскидистые кипарисы, по ветвям которых я научился взбираться чуть ли не с самого раннего детства. А главное – за оградой сада находилось место, вокруг которого крутились все мои детские фантазии. Соседним зданием являлся один из корпусов фабрики по производству дирижаблей. Фабрики моего отца.

Мой отец, Теодор Ховаварт, был одним из крупнейших фабрикантов Республики. Ему принадлежало множество фабричных зданий как в столице, так и в других городах. Бывало, по утрам я засматривался в окно на то, как рабочие направляются из своих общежитий в фабричный корпус. Мужчины, женщины, подростки лишь на несколько лет старше меня – все они работали в наших цехах. Среди рабочих наряду с гражданами республики были и тараски, но я, с детства привыкнув к особенностям их внешности, не придавал этому факту большого значения. Из сада, особенно сидя на развилке кипарисовых ветвей, можно было заглядывать в высокие окна, состоящие из маленьких стеклянных квадратиков, изучая многочисленные станки и работающих на них людей. Я видел длинные лианы приводных ремней, свисающие с широких трубчатых валов под потолком, и представлял, какой рёв они издают, когда начинают крутиться вслед за колёсами на станковых механизмах. Мужчины, кто в рубашках, кто в аккуратных жилетах, женщины в строгих платьях и шапочках – все они занимались разной работой, и, наблюдая со стороны, я пытался разобраться, в чём заключается роль каждого из них. Я распутывал магическую последовательность превращений, которые происходили с каждой заготовкой, пока она не становилась наконец полноценной деталью одной из удивительных машин, выпускаемых фабрикой моего отца. Конечно, вряд ли именно здесь изготавливались детали для дирижаблей, но мне очень хотелось верить, что сердце летающих кораблей рождается именно здесь, прямо по соседству с моим домом.

В то время как я грезил станками и машинами за границей сада, Оливию интересовало то, что можно было найти внутри. Она то и дело показывала мне новое удивительное насекомое, которое нашлось среди цветов и листьев. И пока я делился с ней моими наблюдениями о фабричной жизни, она методично зарисовывала в блокнот рассмотренный узор на крыльях. Её не очень привлекали машины, но она всегда внимательно выслушивала то, что было важно для меня. С отцом было сложнее. Я мечтал разделить с ним мою страсть к различным механизмам, но когда пытался об этом говорить, то ощущал себя ребёнком, который присваивает взрослые слова. Наверное, таким я и был в глазах отца, ведь, хотя мне было уже двенадцать, отец практически никогда не обсуждал со мной тайны технических процессов, не брал меня в поездки и не водил в цеха. Лишь один раз мне удалось увязаться за ним на фабрику, когда там налаживали пошив нового лётного комбинезона. Мы стояли в светлом швейном цеху, лишённом искр и летящей стружки. Вокруг работали женщины, в основном тараски, и я смог наконец увидеть вживую, как функционируют станки, и даже, пока отец оценивал качество изготовленного образца, прикоснулся пальцами к холодным железным деталям. Этот долгожданный момент многое изменил в моей жизни. Выходя из цеха, я наконец признался отцу (а может, и самому себе), что через два года планирую поступить в Инженерную Академию, встав тем самым в один ряд с величайшими изобретателями, пилотами и строителями городов, окончившими это учебное заведение. Отец отреагировал как всегда спокойно. Слегка улыбнувшись, он сказал, что Инженерная Академия — это отличный выбор, и он будет рад, если мне удастся сдать вступительные экзамены. На этом наш разговор закончился. Я ждал какой-нибудь реакции, ждал, что когда отец, как обычно, зайдёт к нам во время занятий, отметит то, с каким усердием я взялся за изучение языков и наук, но всё оставалось по-старому. До тех пор, пока отец не сообщил, что возьмёт нас с сестрой на открытие Всемирной выставки.

Уже несколько месяцев газеты не переставая расписывали, как идёт подготовка к этому грандиозному мероприятию, причём не совпадали практически ни в чём. Они заявляли разные списки стран участников, шокировали колоссальными цифрами задействованных рабочих и потраченных денег, а также делились секретной информацией о тех чудесах, которые будут среди главных экспонатов. Всё это неимоверно будоражило наше с сестрой воображение. Можно ли описать, как сильно я мечтал побывать там? Я перечитывал заметки, убеждаясь в том, что павильоны возводятся всего в нескольких километрах от моего дома, но не обманывал себя – моя возможность попасть туда целиком зависела от воли отца. Шесть лет назад выставка уже проводилась в столице, но в тот раз мольбы ни к чему не привели,и все мои впечатления о выставке свелись к нескольким гравюрам с видами павильонов. В этот раз всё могло повториться, но, кажется, мои слова про Академию действительно позволили отцу взглянуть на меня по-другому.

Выставка превзошла самые громкие домыслы газетчиков. Едва выйдя из машины, мы оказались посреди огромного людского потока, шелестящего платьями, лоснящегося всеми оттенками шляпок, корсетов, жилетов и сюртуков и звучащего сразу на всех языках мира. Этот поток, поначалу единый, пройдя через центральную арку, разливался по многочисленным аллеям, завихряясь у лотков и павильонов, и неумолимо двигался дальше, к величественному Индустриальному Дворцу, занимающему весь видимый горизонт. Мы не спеша двигались по центральной аллее, не переставая обмениваться впечатлениями. Думаю, я никогда так свободно не общался с отцом. Каждый сантиметр окружающего пространства был наполнен чем-то чудесным: удивительные клумбы окружали вычурные стальные фонари, с которых свисали светящиеся шишки и птицы. Оливия обратила внимание на то, что музыка, звучащая по всей площади, становится громче вблизи фонарей, и я постарался найти ответ, предположив, что в фонари встроено что-то вроде музыкальной шкатулки, которая может воспроизводить звук. Отец, улыбнувшись моей версии, указал на возвышающийся вдалеке павильон в виде дворца Поднебесной Империи, в котором играл целый оркестр. Система звуковых труб разносила их музыку по всей выставке. Павильоны сменяли друг друга, будто мы переворачивали страницы красочной книги: офирская пирамида уступала место средневековому замку, сказочная горная деревушка мирно соседствовала с настоящим калавадским ранчо. Всё это пленяло не только глаза, но и ноздри – почти каждое здание являлось кафе или рестораном, источающим ароматы блюд со всех уголков мира. Видя наш восторг и явное желание остановиться у каждого встреченного чуда, отец мягко обозначил, что сегодня мы посмотрим только часть главного павильона, но, если мы не будем капризничать, то он, скорее всего, сможет привести нас сюда ещё раз.

Окрылённый этой надеждой, я взял Оливию за руку, и мы уверенно зашагали прямо к Индустриальному Дворцу. Я не мог себе представить, что существуют настолько большие здания – ажурная бесконечность из камня, металла и разноцветного стекла в витражных арочных окнах.

— Впечатляет, правда? Его спроектировал мой хороший друг. В самом длинном месте тут почти четыреста метров – самое большое здание в мире, — мне кажется, я никогда не слышал столько гордости в голосе отца.

Внутри дворец поражал ещё больше, чем снаружи: мы оказались не в здании, но в самом настоящем городе, под крышей из стекла и металла. Длинные галереи-улицы были заполнены множеством многоэтажных витрин, оформленных, как фасады зданий, каждая со своим номером и яркой вывеской. Сходство с бульваром усиливали фонарные столбы, чей свет дополнял разноцветные лучи, струящиеся через огромные витражные окна павильона. И, конечно же, деревья. Едва увидев их, Оливия бросилась к ближайшему, чтобы проверить: настоящее ли, я, рискуя вызвать недовольство отца, последовал её примеру. Действительно — настоящий, живой кипарис, не менее высокий, чем деревья из нашего сада, рос прямо из земли посреди паркетного пола здания. Отец подошёл ближе и тихо произнёс:

— Пусть кипарис,

Тёмное дерево скорби,

Станет сегодня светлого праздника древом…

Я узнал строчки из древней поэмы — отец обращался словно к самому себе, смотря на множество возвышающихся посреди дворца деревьев. Только сильно позже я осознал, что обязан детством, проведённым на ветвях кипарисов, любви отца к этим деревьям. Мы двигались вперёд, делая небольшие остановки у самых занимательных экспонатов, но, когда засматривались надолго, как, например, у скелета огромного динозавра, недостающие кости которого были заменены стальными брусками, отец напоминал, что до Галереи Машиностроения ещё далеко. По пути попадались изысканные статуи, артиллерийские орудия, широкие ковры, изображающие исторические сюжеты. Всё окружающее казалось мне каким-то гигантским сказочным хаосом, хотя, когда потом я изучил огромную, больше человеческого роста карту выставки, я осознал, что пространство было поделено по странам, ремёслам и наукам.

Спустя полчаса мы оказались на экспозиции, посвящённой народам из далёких колоний нашей Республики. Там были могучие чернокожие жители Южного континента, с длинными копьями и ярко-красными масками на лицах, были жители Крайнего Севера, завёрнутые с головой в меха. И были те, кто поразил меня больше всего. Это были тараски. Наши тараски. Я был хорошо знаком с ними в качестве слуг и рабочих, и, как и всё знакомое с детства, меня не удивляла их кожа серо-бетонного цвета. Я знал, что эти люди родом из каменных степей далёкого северного континента Альзора, но в моих мыслях их жизнь на родине не сильно отличалась от той, что они вели у нас. Да, наверное, город там поменьше, может, здания не такие красивые, но люди живут там как обычно, ходят в брюках и жилетах, щеголяют пышными чёрными усами. Как же сильно отличалось то, что я увидел: высокий, как и все тараски, мужчина стоял почти голый, прикрытый лишь юбкой из стеблей травы. Его голова, лишённая каких-либо волос, кроме ресниц, напоминала каменную глыбу, на которой ветер выщербил очертания лица. Этот эффект в основном создавался кожей, не просто серой, но имеющей шероховатую фактуру, от чего всё тело с чётко выступающими мышцами напоминало отлитую из бетона статую. Словно желая усилить воздействие образа, тараск практически не шевелился все те минуты, что я его рассматривал, лишь небольшие движения рёбер выдавали, что это дышащий человек, а не скульптура. Женщина, сидевшая рядом, удивила меня ещё больше, в ней едва угадывалось что-то общее с теми девушками-тарасками, что убирались в нашем доме. Её кожа как будто не имела постоянного оттенка, в разные секунды казалась то сизой, то стальной, то серебристо-туманной. В целом, одетая в травяную юбку и что-то вроде корсета из стеблей, пытавшегося удержать её большую грудь, женщина напоминала сгусток дыма, лишь случайно принявший человеческий облик. А при взгляде на густые черные волосы, спадающие ниже поясницы ощущение нереальности происходящего только усиливалось. Не удержавшись, я спросил отца:

— Ты знал, что они такие?

— На моих заводах они не такие! – отрывисто ответил отец, и я ощутил, что он тоже был сильно впечатлён увиденным. Мы поспешили отправиться дальше, ведь за поворотом уже начиналась Галерея Машиностроения.

Это был настоящий храм технического величия, где вместо статуй богов были стенды с названиями крупнейших концернов: «РЕЙНЦ», «МАКЛЕР», «МЕДАРДА» и, конечно же, «ХОВАВАРТ». Эти и другие представленные здесь фамилии фабрикантов были мне знакомы по книгам об основании республики. Мне хотелось осмотреть и потрогать всё, ведь вокруг были автомобили, станки, двигатели, печи, артиллерийские системы и даже дирижабль, чья модель в несколько метров длиной находилась в окружении ярких прожекторов. Отец уверенно повёл нас к стоявшему посреди зала трамваю, на борту которого золотыми буквами было выведено «Ховаварт IV». Когда мы вошли внутрь, отец увлечённо начал рассказывать про его внутреннее устройство и про выгодные преимущества, которые делают этот трамвай лучшим в мире. Я сидел на месте машиниста, поворачивал разные ручки, слушал отца, смотрел, как постепенно засыпает на пассажирском кресле уже порядком утомившаяся Оливия, и думал, что, наверное, так же отец презентует свою лучшую продукцию министрам, князьям и другим знатным покупателям. От этого сравнения мне стало очень тепло.

В этот момент в трамвай поднялся один из служащих и с плохо скрываемым волнением обратился к отцу:

— Господин Ховаварт, срочная телеграмма. Проблемы в порту, рабочие не позволяют разгружать корабль.

Служащий старался говорить негромко, но я расслышал всё и увидел, как отец изменился в лице. Выслушав, он обратился к нам:

— К сожалению, у меня появились неотложные дела, а потому мы сейчас поедем домой. Но не огорчайтесь, вы вели себя хорошо, а значит, как и обещал, я привезу вас сюда ещё раз.

Мы двинулись к выходу. Было видно, что отец жаждет как можно быстрее покинуть выставку, но не хочет, чтобы окружающие заметили его поспешность. Он сдержанно здоровался с встречными знакомыми и тут же переключался на разговор со служащим, который отправился с нами. Теперь они говорили тише и, как я ни вслушивался, я не мог различить их слов. Что же могло произойти? Когда мы покинули павильон, мы вновь оказались посреди залитого солнцем сказочного парка. Нам предстояло пройти его целиком, ведь наша машина, как и прочий транспорт, осталась у входной арки. Вдруг я ощутил странный гул. Низкий, ритмичный, он, казалось, заполнял всё пространство вокруг. Я огляделся на ходу и с радостью увидел его - к площади с неожиданной для его размеров скоростью приближался огромный дирижабль. Наш дирижабль, о чём свидетельствовала огромная надпись, нанесённая на наполненный воздухом корпус: «ХОВАВАРТ». Я представил, что это отец вызвал воздушный корабль, чтобы мы могли быстро сесть в него и за считанные минуты оказаться дома. Проследив направление моих мыслей, отец заметил:

— Он будет парить здесь всё время выставки, ещё насмотритесь. Идём.

Вскоре мы оказались у машины. Отец передал нас шофёру, и уже через лобовое стекло я увидел, как служащий бросился к скучавшим неподалёку таксистам.

— Отец, ты собираешься в порт? Позволь мне поехать с тобой!

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, словно не ожидал такого вопроса.

— Аксель, ты должен быть с сестрой. Одной ей будет очень страшно.

На этом разговор закончился. Мы сели в машину и быстро отъехали от выставки. Убаюканная жужжанием мотора, Оливия скоро заснула. Несмотря на всю нашу близость, сестра далеко не всегда могла понять мои тревоги; кажется, сейчас она даже не заметила, что случилось что-то страшное. Для меня же вид взволнованного отца был чем-то невероятным, и я перебирал в голове безумные варианты того, что же могло произойти в порту. Из размышлений меня вытянул крик чайки. За окном среди цветущих кустарников проглядывала синева моря. Видимо, шофёр, зная, что дороги в городе запружены желающими попасть на выставку, решил, что быстрее будет проехать по дороге, идущей вдоль берега. А значит, я всё-таки смогу увидеть, что там происходит. Я припал лицом к оконному стеклу, и вскоре действительно показались здания порта.

Первое, что я увидел – пароход огромного размера, стоящий около длинного причала. Затем я различил толпу. Это были рабочие: они, казалось, заполнили всё пространство порта. Свободным остался только причал, куда их не пускала цепь полицейских и где находилось то, что вызывало их ненависть. Поначалу мне показалось, что вдоль причала набросана огромная куча цветных тряпок, но, присмотревшись, я понял, что это были люди, одетые в длинные одежды. Все они были тарасками: кто сидел, кто лежал, приютившись в тени корабля, который, судя по всему, заменял им дом последние недели. В моей голове всё ещё ясно представал образ могучих дикарей с выставки, но, в отличие от них, люди с причала будто стеснялись своей серости и кутались в разноцветные балахоны и чалмы. Неужели эти люди смогут превратиться в знакомых мне усердных рабочих? И почему другие рабочие не хотят позволить им сойти с этого причала?

Дальше дорога резко взяла направо, оставив порт со всеми его конфликтами далеко позади; тревога же почему-то меня не оставляла. Впереди тем временем уже показались трубы корпусов нашей фабрики. Вдруг водитель резко притормозил, увидев множество рабочих, стоявших вдоль дороги. При нашем приближении из толпы послышались выкрики: «Тараскам здесь не место»; «Серые - не люди». Оливия проснулась и начала плакать, я её обнял, желая успокоить, но ничего не получалось - меня самого начало трясти от страха. Сбросив скорость, водитель совершил ошибку: рабочие стали приближаться к машине, вскоре мы почти потеряли ход, оказавшись в плотной толпе. Крики становились всё громче: «Я уже месяц не могу брата устроить на работу»; «Пусть возвращаются обратно на свой корабль»; «На заводе серым нет места». Разъярённые люди хватались за дверцы, дёргали ручки, кто-то с размаху ударил кулаком по крыше, и это тут же подхватили остальные: стучали в двери и окна, пробовали забраться на капот. Я вжался в сиденье, ожидая, что через секунды в салон посыпятся осколки битого стекла. Вдруг в окне показалось лицо одного из нападавших и раздался крик: «Директора здесь нет, здесь только дети». Возглас растёкся по толпе. «Дети…Только дети…» Толчея на несколько секунд расступилась, пропустив машину к дому. Шофёр открыл дверь и протянул мне руку – она тряслась сильнее, чем моя. Стараясь не бежать, мы дошли до входных дверей и очутились внутри.

В доме все были очень напуганы. Осталось меньше половины слуг, остальные сбежали. Мистер Джайлс, наш гувернёр, вооружённый двумя револьверами, отвёл нас в наши комнаты на втором этаже и сказал, что всё будет хорошо, но нам не стоит подходить к окнам. Я охотно последовал его совету, но даже издалека можно было увидеть десятки людей, стоящих за оградой нашего сада. Мы сидели с сестрой на кровати, пытаясь успокоиться. Время тянулось очень медленно. В какой-то момент Оливия заснула, и я не заметил, как к ней присоединился. Ночью мы проснулись от криков с улицы; в окна бил яркий свет. Мистер Джайлс зашёл к нам и спокойно сказал, что нам лучше спуститься в подвал. Беспокоиться не о чем – кричат, потому что наш отец с полицейскими окружают бунтующих, но окна могут пострадать, и лучше переждать там, где не будет осколков. Оливия проснулась с трудом и от перенесённого за день практически не могла идти, Джайлсу пришлось нести её на руках. Когда мы шли по лестнице, я слышал громкие раскатистые хлопки, отозвавшиеся новой волной человеческих криков. В тот момент я ещё не знал, как звучат выстрелы, но Джайлс сухо подтвердил мои предположения. В подвале мы провели всю ночь, звуки туда почти не проникали, но мне постоянно казалось, что я слышу взрывы, выстрелы и бьющееся стекло. Отец вернулся под утро. На его лице и одежде отразились следы проведённой на ногах ночи, но в целом он был в приподнятом расположении духа, очень радовался, что с нами ничего не случилось. Я не заваливал его вопросами, пока он провожал нас в наши комнаты, но ответ был кратким и мало что мне прояснил:

- Не все люди ценят возможность спокойно жить и работать. Рабочим показалось, что их плохо кормят, и они решили укусить кормящую руку. - Здесь он презрительно хмыкнул. - Но от рабочих другого и не ожидаешь. К счастью, мы обошлись без жертв, и я понял, что давно должен был принять правильное решение.

Подробности случившегося мне пришлось искать в газетах, но каждая из них печатала слухи, противоречащие друг другу. Это отражалось даже в заголовках: «КРОВАВАЯ ЗАБАСТОВКА И МАССОВЫЕ УВОЛЬНЕНИЯ У ХОВАВАРТА»; «ЗАВОДЫ ПРЕКРАТИЛИ РАБОТУ ИЗ-ЗА ДИКАРЕЙ»; «ФАБРИКА ХОВАВАРТА РАБОТАЕТ В СТАНДАРТНОМ РЕЖИМЕ». Последнее было правдой – уже через день фабрика снова запустилась, хотя кое-где и пришлось менять разбитые стёкла, а до конца недели на территории оставались полицейские в зелёных мундирах. Можно было подумать, что после рабочего мятежа ничего не изменилось, но теперь и в доме, и в цехах трудились только тараски. Ещё недавно я не делал различия между рабочими; теперь же, наблюдая за тарасками украдкой, я всё больше подмечал, как непохожи их серые лица. И, откровенно говоря, они мне нравились гораздо больше, ведь среди тех, кто пытался ворваться в машину, в которой сидел я и моя сестра, не было ни одного серого лица. Желая узнать больше об этом необычном народе, я перебрал много книг в отцовской библиотеке. Но про тарасков писали мало, а в том, что писали, кажется, редко попадалась правда. Монах, первым добравшийся до их селений в высокогорьях, писал, что они практически не общаются с друг другом, предпочитая слушать ветер среди камней; я же не раз наблюдал как они беседовали, выкуривая сигареты после рабочей смены. В другом месте тараски описывались очень жестоким народом, проводящим кровавые ритуалы во имя камней и пыли и совершенно лишённым положительных свойств человеческой души. Я мог бы испугаться, если бы не видел, что хоть тараски и не любят открыто проявлять эмоции, в чертах их серых лиц всегда читались преданность и искренность.

Мой интерес к тараскам наложился на увлечённость фабрикой – теперь всё свободное от учёбы время я проводил у ограды сада. В один из дней ко мне обратился рабочий-тараск:

— Молодой Господин, вы хотите посмотреть, как работают станки?

Он, как и все тараски, говорил с хриплым шелестящим акцентом, тщательно проговаривая каждое слово. Я задумался над ответом, вспоминая, слышал ли прямой запрет отца на посещение фабрики. Рабочий терпеливо ожидал, пока я заговорю. Он был высок, одет в коричневую рубашку и недешёвый темно-коричневый жилет, на голове, как у большинства рабочих, был картуз, из-под которого слегка торчали чёрные волосы. Не получив ответа, тараск продолжил:

— Я помню, Молодой Господин был очень восхищён швейным цехом, когда приходил с Господином Директором. Молодому Господину нравятся машины — это знает любой рабочий.

Я решился:

— Да, я бы очень хотел посмотреть на станки за работой. Это ведь не опасно?

— Молодой Господин, любой из нас не пожалеет отдать руку, чтобы защитить вас от малейшей ссадины. Я – Ангулафр, начальник цеха штамповки и, если Молодой Господин пожелает, я покажу ему мой цех или любой другой на фабрике.

Так я оказался на фабрике в окружении тарасков - мир, который влёк меня всё это время, открылся передо мной. Рабочим очень льстило моё внимание, они старались разъяснить все мелочи фабричной работы, отвечали, зачем нужны те или иные детали, показывали, как настраивать станки, как их чистить и смазывать. В первый раз я посмотрел далеко не всё, но с того дня при первой возможности отправлялся в корпуса фабрики, неизменно в сопровождении Ангулафра. Вскоре он предложил мне не только изучать, но и понемногу осваивать станки в действии – я взялся за дело с усердием. Величайшим моментом моего детства был миг, когда я взял в руки собственноручно изготовленную металлическую табличку с гравировкой «Аксель Ховаварт». С каждым изученным процессом, с каждым освоенным станком я ощущал себя всё ближе к поступлению в Инженерную Академию, но я не знал, как отнесётся к моим фабричным занятиям отец. В первый же день после посещения цеха я был готов ему всё рассказать, но отец тогда отсутствовал почти неделю. В дальнейшем он бывал дома редко, а когда бывал — подолгу работал в своём кабинете. С каждым днём мой проступок становился тяжелее, и желание признаться уступало страху неизбежного наказания.

Однажды, возвращаясь из цеха, я заглянул в комнату Оливии: последние недели её всегда можно было найти там после занятий. В комнате Оливии не оказалось. Во мне резко начала расти тревога: я осознал, что после того, как мои мечты о фабрике воплотились в реальность, я практически не проводил времени с сестрой. Мне захотелось найти Оливию, обнять, извиниться, что надолго оставлял её одну. Я припал к оконному стеклу, осматривая сад. Ни в одном из её любимых мест Оливии не было, и беспокойство во мне множилось с каждой секундой. Я спешно отправился искать сестру в доме, заглядывал во все комнаты, проверял укромные места. Мне не хотелось поднимать панику, поэтому я не стал спрашивать слуг. В конце концов осталась только одна не проверенная мной дверь – кабинет отца. Я вошёл туда и увидел Оливию, спящую на кожаной кушетке в углу кабинета. Я подошёл и аккуратно провёл пальцами по её волосам. Она проснулась и бросилась мне на шею:

— Аксель, прости меня, я не дождалась твоего возвращения. Мне иногда становится очень страшно, но потом ты приходишь, и всё снова хорошо, а в этот раз ты всё не приходил…

— Ничего, я так рад, что нашёл тебя! Я тоже очень испугался, когда не обнаружил тебя в комнате.

— Я услышала от горничной, что скоро приедет папа. Я пошла к нему в кабинет, чтобы он разрешил мне ходить вместе с тобой на фабрику, чтобы больше не бояться. Я ждала, но папа тоже всё не приходил, и я заснула.

В моей голове промелькнула мысль о реакции отца, если бы он узнал о моей работе на фабрике от обиженной сестры. Надо поскорее ему всё рассказать, будь что будет.

— Я обещаю, что больше не буду оставлять тебя одну надолго. Прости меня, я слишком погрузился во взрослые вещи.

В этот момент за дверью послышались громкие мужские голоса, и мы с сестрой, вскочив с кушетки, стали искать, куда бы спрятаться. Это вечное детское желание скрыться, если делаешь что-то запретное. Мы укрылись за стенкой большого книжного шкафа почти в тот момент, когда дверь в кабинет распахнулась. Я не видел, кто вошёл, но уверенный мужской голос продолжал начатое ещё в коридоре:

— …овершили ошибку, ваша дикарская экспансия не останется безнаказанной…

— Экспансия, – это был голос отца, – вот каким словом вы это называете..!

— Так называю это не только я, и, я вас уверяю, вскоре такими же словами ваши махинации назовут все газеты страны. Долгое время вам удавалось безнаказанно проводить вашу аферу по найму дикарей, готовых работать за еду, но теперь вы совершили ошибку...

— Меня вынудили принять это решение. Не думаете же вы, что я поверю, что рабочие сами вышли на улицы требовать депортации тарасков?

— Вы их недооцениваете, а ведь это люди. Им нужно кормить семьи, иметь крышу над головой. Они терпели до последнего, но вы не оставили им выбора…

— Пусть так. Теперь их выбор меня не касается.

— Я вам обещаю, Ховаварт, что бдительное око общественности не оставит вас в покое. Уволив со своих заводов всех граждан республики, вы плюнули в лицо каждому принципу, лежащему в основе нашего государства, государства, которое создавал мой отец вместе с другими достойными фабрикантами. Вы ощутите на себе всю мощь республиканских законов!

— Рейнц, не нужно меня пугать именем вашего давно почившего отца. Сейчас законы пишутся совсем другими людьми.

— Да, но и среди них хватает достойных. Я клянусь, что не пожалею всего своего влияния, чтобы, несмотря на все преграды, которые купленные вами политики могут поставить, в кратчайшие сроки принять законопроект, запрещающий использовать труд лиц, не родившихся в метрополии.

— Отличная формулировка - в голосе отца послышался сарказм, - я даже не смогу выкрутиться, быстро оформив всем тараскам гражданство. Только «кратчайшие сроки» для закона – это полтора-два года. А через два года от твоей фирмы ничего не останется.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, что ты. Я просто констатирую факт. Два года все крупные правительственные заказы будут принадлежать мне. И ни ты, ни кто-либо другой не сможет перебить цены, которые я предложу. Так что, как я буду выкручиваться после принятия закона, тебя должно волновать в последнюю очередь.

— Я до последнего надеялся, что нам удастся договориться…

Раздались быстрые удаляющиеся шаги, потом щелчок зажигалки. По кабинету растёкся запах табачного дыма. Мы испуганно сидели за шкафом ещё минут десять, пока отец не вышел из кабинета.

Так я впервые узнал, что у фирмы Ховаварт есть враги. Я не сомневался, что отец с ними справится, но мне хотелось помочь ему, высказать, как сильно я поддерживаю то, что он предпочитает тарасков обычным рабочим. Но этому не суждено было случиться: на следующее утро отец уехал и так и не вернулся домой. Для отца длительные поездки не были редкостью, но четыре дня спустя мистер Джайлс вошёл к нам с только что полученной телеграммой. Пока он перечитывал её вслух, его лицо становилось все бледнее, в конце став серым, словно лицо одного из тарасков. Отец возвращался после осмотра испытательного ангара дирижаблей. Начавшийся дождь размыл дорогу, водитель не справился с управлением – оба погибли мгновенно.

Несколько следующих дней я помню будто со стороны. Я знаю, что мне было очень больно, но, когда пытаюсь вспомнить, что именно я ощущал, мой мозг подсовывает мне эмоции из совсем другого времени. Наш дом погрузился в траур, вместе с тем неожиданно став точкой притяжения всего высшего света Республики – каждый день приходило множество соболезнований и соболезновавших. Даже президент не остался в стороне и прислал огромный букет с письмом, в котором разделял наш траур и отмечал заслуги отца. Вслед за огромным горем в нашу жизнь стали приходить перемены, и если Оливия не обращала на них внимания, целые дни проводя в слезах, то я оказался в эпицентре событий. Появилось сразу несколько дальних родственников отца, каждый из которых заявлял, что готов взять над нами опеку, если отец, конечно, не оставлял других распоряжений. Я впервые видел этих людей, но все они, независимо от пола и возраста, совпадали в том, что пытались проявить родительскую заботу по отношению к осиротевшему ребёнку, не догадываясь, с какой ненавистью в тот момент я реагировал на любые попытки занять место моего отца. Вскоре выяснилось, что вакансия уже занята - в дом стал часто приезжать мистер Брейвик, упитанный мужчина с проплешиной и моноклем. Он оказался заместителем в совете директоров, одним из главных акционеров фирмы. При первой встрече он, держа мою руку обеими руками, говорил: «Я понимаю, что сейчас ничто не способно тебя утешить, но я сделаю всё, чтобы для вас с сестрой всё осталось по-старому». С тех пор я видел его редко - приезжая к нам, он всё время занимался бумагами отца.

В тот же день горничная передала мне, что Ангулафр, не смея явиться в дом, будет ждать вечером у ограды сада, надеясь встретиться со мной. Подойдя, я заметил, что в облике начальника цеха многое поменялось: густые черные волосы сменились обритой налысо головой, а глазницы как будто стали глубже и темнее, спрятав от посторонних взгляд ярких голубых глаз.

— Молодой Господин, я пришёл от лица всех рабочих выразить вам нашу печаль. Каждый вечер по нашим комнатам растекаются песни камня в память о вашем отце. Господин Директор был великий человек.

Меня переполняла радость: последние дни я выслушал множество лестных слов об отце, но что может быть искренней, чем любовь рабочих, обязанных ему всем. Ангулафр продолжил:

— Молодой Господин, моему народу известны способы узнать то, что хотели скрыть. Я пришёл сообщить, что ваш отец был убит, несчастье, забравшее его жизнь, подстроено...

— Откуда? Откуда ты можешь это знать? - Вместе со словами из моего тела выходили силы. Ангулафр протянул мне руку, чтобы я не упал:

— Про вашего отца мне рассказали камни, они немногословны, но могут открыть глаза на многое.

— Камни не разговаривают! Убить моего отца? Кто мог на такое решиться?

— Время знает ответ на многие вопросы, а время — это песок. Песок со временем превращается в камни, чтобы камни становились снова песком. Но раскрыть тайны моего народа я не могу даже вам. Я не знаю врагов вашего отца, но уверен, что они сейчас празднуют победу. Камни говорят, что эти люди попробуют разрушить наследие вашего отца, обмануть вас, пока вы ещё не опытны…

Меня переполняло отчаяние и бессильная злоба. Хотелось кричать, ругаться, но слова скомкивались во рту и я, издавая сдавленное рычание, слушал шелестящий, ритмичный голос тараска.

— …Скоро всё изменится, Молодой Господин, на наш народ обрушатся гонения. Мы не просим невозможного - вы ещё слишком юны, чтобы пытаться защитить нас, как это делал Господин Директор. Мы жаждем. Вы узнаете врагов вашего отца, когда они предложат вам союз. Им нужно ваше имя. И тогда, Молодой Господин, позвольте мне быть рядом, чтобы стать вашим орудием…

Вся эта беседа вспоминалась как тревожный сон, но, в отличие от кошмара, образы не развеивались, всё больше наполняя меня ненавистью. Я уже встречался с врагами моего отца, стоя за шкафом в его кабинете. Отец бросил им вызов, и они его убили. Но неужели только рабочий-тараск догадался до этого? Чем больше я обдумывал, тем больше понимал: об этом знали все. Друзья отца, коллеги, политики – все они с радостью предпочли скорбеть по почившему Теодору Ховаварту, чем сражаться с ним живым. Осознание их двуличности заставляло меня трястись от злобы, но я не позволял себе раскрывать эмоции, ведь моё знание было моим единственным оружием. Я не мог ничего сказать даже Оливии, ведь даже если бы она уже могла всё понять, мне не хотелось, чтобы на неё обрушивался такой жестокий удар. Моё знание утопило меня в одиночестве, наверное, тогда я впервые ощутил себя взрослым.

Но я не бездействовал. Сразу после похорон я стал открыто посещать фабрику, работая несколько часов кряду. Я не только совершенствовал навыки, мне казалось, что, находясь среди тарасков, я следую кредо моего отца. Рабочие радовались моему приходу, улыбались, угощали хлебом, но я заметил, что многие из них стали брить головы – атмосфера в цехах становилась всё напряжённее. “Все снова обращается пустыней” - я надолго запомнил эту фразу, которой рабочие обменивались между собой. Мистер Брейвик стал часто инспектировать фабрику, постепенно во многих цехах появились новые управляющие. Не тараски. Я ждал, когда он предложит мне союз.

Это произошло примерно через месяц после гибели отца. Брейвик, приехавший в середине дня, как обычно зашёл к нам сразу после занятий. В этот раз он был необычно общителен. Развалившись в кресле, он начал расспрашивать меня о моём фабричном опыте:

— Аксель, я удивился, увидев тебя среди рабочих. Не каждый добровольно выберет тяжёлый труд!

— На фабрике легко учиться. Из книг не узнаешь главного о механизмах: каково их создавать.

— Да, я помню, твой отец рассказывал мне, что ты планируешь поступать в Инженерную Академию. Обещаю тебе, что как только ты подрастёшь, я добьюсь, чтобы тебя приняли туда без экзаменов.

— Благодарю, но я предпочитаю поступить по общему конкурсу. Уверяю вас – Ховаварт способен сдать любой экзамен на отлично.

— Хороший ответ, я в тебе не сомневался. - Он неторопливо закурил большую сигару, и я понял, что сейчас он перейдёт к сути вопроса. - Скажи, когда ты работаешь на фабрике, ты общаешься с рабочими? Они не жалуются тебе на свою жизнь?

— Они достаточно молчаливы, редко говорят о себе. Я от них слышал только благодарности моему отцу, так что, видимо, они ни в чём не нуждаются.

— Да, Теодор был золотой человек. Он очень заботился о рабочих, переживал за условия их жизни и труда. Ты, наверное, помнишь, как мало он бывал дома в последние дни – его время съедали постоянные деловые встречи, связанные с обсуждением нового закона, который бы защитил рабочих от притеснения нечестными предпринимателями. Теодор горел этой идеей, но, к сожалению, не успел довести её до конца, а потому как раз сейчас я и ещё несколько его друзей делают всё возможное, чтобы поскорее доработать законопроект и направить его в Сенат. Если всё получится – мир никогда не забудет «закон Ховаварта».

Пока он говорил, я почти физически ощущал, как из его слов сочится ложь. Меня раздирало желание наброситься на него с кулаками, но, впившись пальцами в подошвы ботинок, я сдержался. Вместо этого я заглотил наживку:

— Я понимаю, что я ещё слишком молод…

— Слишком молод для чего, Аксель?

— Мне бы очень хотелось приложить руку к закону имени моего отца. Может, моя подпись уже имеет значение?

— О, это отличная идея. Даже если ты ещё не вступил в право владения отцовским наследством, ты - настоящий Ховаварт. И твоя подпись под текстом закона будет символичнее подписи многих других фабрикантов. Я постараюсь все организовать.

Через несколько дней меня пригласили на встречу для обсуждения закона Ховаварта. Мистер Брейвик сам управлял дорогой коричневой машиной, на которой отвёз меня и моего нового дворецкого – Ангулафра. Тараск с каждым днём будто становился более цементным, под кожей бугрились мускулы, а его глаза совсем потеряли синий оттенок, оставив на лице мрачную темноту глазниц. Местом встречи оказалась Международная Выставка. Я всё-таки увидел её снова, правда, совсем не в тех обстоятельствах, которые обещал отец. Выставка осталась той же – яркой, шумной, праздничной, но мы в этот раз отправились не к Индустриальному Дворцу, над котором всё так же висел огромный дирижабль с моей фамилией, а в небольшой павильон, выглядящий, как античный храм. Внутри здание представляло собой большую бильярдную комнату без окон с дорогой мебелью, кожаными креслами и светом, льющимся через стеклянный потолок.

Нас уже ждали. На удивление, их оказалось немного - пятеро важных политиков, коротавших время за игрой. Я изучал их лица и гадал, есть ли среди них человек по фамилии Рейнц. Брейвик представил меня каждому. Враг моего отца действительно был здесь - высокий молодой мужчина с красивым лицом. Вскоре все расселись, и Рейнц взял слово. Речь он произносил тем самым голосом, который навсегда въелся в мою память сценой в отцовском кабинете. Он говорил много. О том, что Республика возникла благодаря стремлению к прогрессу, и что люди, её основавшие, жаждали изменений во всех областях человеческой жизни. Что жизненные блага в той или иной степени должны быть доступны каждому, и если рабочим требуется улучшить условия существования, то это не должно происходить по воле бунтующей толпы. Сам фабрикант, которому рабочие отдают свои силы и время, должен думать и находить способы, как уменьшить тяготы их жизни. Я не слушал. Ненависть, которую я копил в себе все эти дни, требовала выплеснуться наружу. Наконец я выкрикнул:

— И этим вы оправдываете убийство моего отца?!

Повисла тишина. Важные господа явно не ожидали, что я обо всём догадался.

— Аксель, это непозволительно. Ты порочишь имя…

— Вы избавились от него! Убили! Потому что не смогли смириться с его отношением к тараскам!

— Аксель, раз ты себя так ведёшь, мне придётся…

— Подождите, Брейвик, пусть он выскажется! – Рейнц старался говорить максимально мягко. – Ты действительно считаешь, что твой отец относился к этим дикарям с уважением?

— Мой отец не видел в них дикарей, для него они были людьми! И он ценил их больше, чем остальных рабочих.

— Как же мало ты знаешь. Для Теодора тараски были лишь инструментами, работающими на заводах. Он превратил их степи в ад, когда основал там компанию по добыче никеля, и срывал все гуманитарные проекты, не давая посылать туда врачей, миссионеров… - окончание фразы будто застряло у него в горле. Изменившимся голосом он выкрикнул:

— Что делает этот дикарь?

Ангулафр стоял у входа в залу, широко раскинув руки в стороны, из его рта доносился ритмичный шелестящий мотив. Через мгновение над тараском начала кружиться лёгкая дымка, его серая кожа будто распадалась на отдельные песчинки и плавно поднималась вверх, неторопливо вращаясь вокруг тела. Я вспомнил тараскскую красавицу с выставки: если она напоминала столп дыма, то Ангулафр превращался в песчаную бурю. «Прикажи ему прекратить!» – я обернулся на выкрик. Мужчины были напуганы: кто-то вжался в кресло, вращая глазами, кто-то вскочил, не зная, что предпринять. Один из фабрикантов выхватил небольшой двуствольный пистолет и выстрелил в тараска. В этот момент облако бетонистой пыли, кружившееся вокруг него, рванулось в сторону стрелявшего и стало проникать в его рот, нос и глаза. Мужчина изошёлся страшным кашлем. Мой отчаянный крик «не надо!» был не в силах что-либо изменить: фабриканты бросились к выходу, но бетонные всплески настигли и их. Я не мог дальше на это смотреть – в ужасе закрыл глаза и погрузился в мир, наполненный шелестом песка, криками, кашлем и хрипами. Я слышал крик Рейнца:

— Инструменты... Он был прав!.. - его голос потонул в кашле.

Через несколько минут я остался один в тишине. Огромным усилием воли я заставил себя открыть глаза: от Ангулафра остались только кучи серого песка, похоронившие под собой шестерых людей. Я в панике бросился наружу, как можно дальше от проклятого павильона, случайный таксист согласился довезти меня до дома. Лишь в комнате я заметил, что с моей одежды продолжал сыпаться песок - до сих пор удивляюсь, что никто из прохожих не придал этому значения.

Следующие дни я провёл в нескончаемом страхе: меня всё время преследовал шелест песка и сдавленные стоны умирающих, я не выходил из комнаты и немного успокаивался, только когда Оливия приходила меня утешить. Я боялся, но мой страх отличался от того, в который погрузился мир, к утру узнавший о страшной трагедии из газет. Меня не пугало ни «секретное погодное оружие», ни «исполнители убийства, которые, судя по всему, всё ещё находятся в городе» - я ждал, что полиция обвинит во всём тарасков, и по городу прокатится волна насилия. Но этого не произошло - власти так и не назвали каких-либо подозреваемых.

Но то, что трагедию не связали с тарасками, не обеспечило им спокойное существование. Разразившийся после гибели глав крупнейших компаний экономический кризис ударил по всем: тысячи рабочих остались без куска хлеба. Правительство приняло ожидаемое решение - нелегальных иммигрантов депортировали из страны, и я понимал, что вина за разрушенные судьбы тарасков целиком лежит на моей семье.

Я не мог этому помешать. Мне оставалось только смотреть как их грузили на корабль, провожать взглядом до тех пор, пока пароход не исчез за горизонтом. Что, если Рейнц был прав, и разрушенная земля, на которую они возвращаются, стала такой из-за амбиций моего отца? В тот момент я поклялся, что доберусь до их родины и не пожалею никаких сил, чтобы её излечить.

***

Десять лет назад я добрался до крупнейшего поселения тарасков. Узнав о моём прибытии сотни жителей прибыли к стоянке дирижабля. Это не были дикари, одетые в траву, но весь их вид показывал, что эти люди живут в крайней бедности. Немногие из них работали когда-то на фабриках, но для всех и каждого фамилия Ховаварт символизировала надежду. Они ждали, что я увезу их к лучшей жизни, но я пообещал им другое - я видел, как от моих слов по серым лицам покатились слёзы. Я сказал, что сделаю так, что в их степях снова будут колоситься травы.

Мы принялись за работу. Тараски быстро осваивали механизмы, которые я конструировал: годы, проведённые в Академии, дали мне множество знаний о добыче и экономном распределении воды, создании городской инфраструктуры. Но пустыня не хотела сдаваться - многие посаженные растения отказывались идти в рост, оставаясь чахлыми кустиками. К счастью, рядом была Оливия. Увлечение природой привело её на ботанический факультет и, когда мне понадобилась помощь - она откликнулась на зов. Моя сестра легко создала удивительные смеси, позволяющие растениям пышно разрастаться даже в этой суровой почве.

Эта земля видела много скорби, но теперь на улицах города Ховаварт выросли кипарисы…