Однажды в Фуэнтес Пердидос

Шериф Эдвард Каннингем изводился от скуки, протирая задницей церковную скамью. Он с большим удовольствием остался бы в конторе наедине с бутылкой чего-нибудь покрепче.

Однако в День всех святых на мессе обязаны присутствовать все – от мэра до самой дешёвой проститутки из «Райских холмов». Потому, слушая, как отец Брендан бубнит положенные молитвы, шериф то вздыхал, как застоявшийся конь, то украдкой ковырял под ногтями, то дёргал болтавшуюся на жилете пуговицу, пока вовсе её не оторвал.

Заместитель шерифа, Лиам О'Мёрфи, как и всегда, прилежно уставился в молитвенник, хотя и так знал Писание наизусть. Заместителя поедали глазами бордельные девицы, думая, что никто этого не замечает. На них с неодобрением косилась супруга мэра, сидевшая возле наряженных, как куклы – и таких же пустоголовых – дочек. Чтобы мэрская жёнушка хоть раз на кого-то взглянула по-доброму? Да ни в жизнь! Тем более, когда на глаза попадаются такие «добропорядочные» горожане, как местный пьяница, пытающийся уснуть на плече шерифа, или странноватая Бриджит Келли, дочка гробовщика.

Наконец, отзвучали последние слова мессы. Толпа резво хлынула к выходу, но когда церковные двери отворились – застыла. Словно бы разделив участь Лотовой жены, вопреки запрету ангела обратившей взор на гибель двух нечестивых городов.

***

Вместо привычных синеватых сумерек Фуэнтес Пердидос медленно укутывал багровый туман. Его дымчатые пряди цвета свернувшейся крови расползались по улицам. Мягко, но неумолимо туман поглощал дома, лавки, мастерские, дорогу к серебряной шахте...

Солнце почему-то не спешило садиться, зато одновременно с ним показалась луна. Небо постепенно заволакивало пеленой оттенка свежего мяса, ещё сочащегося на отрубе.

Шериф опомнился первым. Оглядевшись, замысловато просклонял на все корки сам городок, недобро помянул мамаш его основателей, и проклял тот день, когда согласился надеть значок.

Каннингема никто не осудил – даже его заместитель, не терпевший брани.

***

Недолго подумав, горожане отправили нескольких человек верхом в разных направлениях. Им поручили добраться до соседних шахтёрских поселений, или хотя бы выяснить, насколько далеко простирается туман.

Между тем время шло, а солнце и луна оставались неподвижны. Люди, напуганные и сбитые с толку, не спешили по домам. Кто-то вернулся в церковь, кто-то ожидал вестей снаружи. О чём-то шептались проститутки во главе с бордель-маман Дюваль. Мэр Томас Харпер, человек образованный, объяснял желавшим его слушать, отчего иногда на небе можно видеть сразу оба светила. Пьяница Падди Макдермотт, немного взбодрившись на воздухе, шлялся между группками беседующих шахтёров, пытаясь одолжиться табаком. Девчонка Бриджит разгуливала по церковному кладбищу, что-то оживлённо рассказывая самодельной кукле-ковбою и отвечая себе же от его имени.

Спустя пару часов возвратились обескураженные гонцы. По их путаным рассказам выходило так: уже через пару миль совершенно невозможно было различить даже знакомую дорогу. Лошади – а посланцам дали самых покладистых и быстрых – бесились, или, вопреки любым понуканиям, упрямо поворачивали к дому.

Следом вернулся растерянный телеграфист добывающей компании. На вопрос, удалось ли передать сообщение, он невнятно пробормотал, что, должно быть, где-то повалило столб или оборвало линию.

Горожане принялись с жаром спорить, что следует предпринять далее, и тут, пытаясь привлечь внимание, закричали дети.

На несколько мгновений над толпой повисла тишина. Потом её разорвали женские визги, мужское сквернословие, испуганное ржание лошадей.

Потому что из багрового тумана появились они.

Десятка три фигур, окутанные тёмно-алой дымкой.

Точно загонщики на охоте, они приближались цепью. Двигались неслышно и уверенно, будто зная, что их добыча, людское стадо, сбившееся в церковной ограде, никуда не денется.

Каннингем и О'Мёрфи, единственные, кому разрешалось иметь при себе оружие во время богослужения, молча переглянулись. Сделав остальным знак обождать, они пошли навстречу неизвестным гостям.

Из них вперёд выступили трое.

Мужчина. Ещё один мужчина. Женщина.

Каннингем тотчас узнал эти рожи – ведь год назад розыскные листовки с ними висели на каждом углу.

Его сердце куском льда ухнуло в потроха.

Ведь один год и один день назад шериф лично видел, как все трое подохли. Законники и добровольцы, собранные со всей округи, настигли банду Хуана Ортеги, известного как El Sombrero Grande, на привале в ущелье Гремучей змеи. Головорезы намеревались выпотрошить один из своих тайников и рвануть к границе.

То ли старое, ещё конкистадорское, золото было заклято кровью давно погибших индейцев, то ли хорошие парни оказались удачливее плохих… Словом, все тридцать бандитов отбыли совсем не в Мексику, а прямёхонько на тот свет.

Однако же…. Во имя всех святых! Вот он, Хуан Ортега, стоит перед Каннингемом. Вон, и прославившая его шляпа с серебряным шитьём всё ещё при нём. Только вместо наглой рожи нынче скалится из-под неё череп, туго обтянутый ссохшейся кожей. Шериф хорошо помнил, как уже смертельно раненый Хуан свалился в размётанный во время боя костёр. От правого рукава щегольской куртки Ортеги остались жалкие лохмотья, а от руки – что-то вроде обгорелой корявой ветки.

Вот и Педро Санчес, El Desperado, побратим и приближённый Хуана. Когда выстрел дробью разворотил ему грудь, Педро, до конца верный прозвищу, упал не сразу. Он отстреливался не меньше минуты, пока следующий выстрел не упокоил его. Как думалось – навсегда.

Ну и конечно, Луиса Эспиноса. Общая любовница всей банды и не венчанная жена никому из них. Бешеная сука в облике женщины, вполне заслужившая кличку La Zorra. Она обожала во время очередного налёта притворно упрашивать подельников пощадить хотя бы детей. Их, убегавших, она расстреливала, хохоча, как дьяволица. Луиса погибла одной из последних: мало кто решался подступиться к фурии, которая швырялась в законников динамитом. Но в конце концов и на эту мерзавку нашлась пуля с её именем.

Пуля… О'Мёрфи, лучший из стрелков, кого знал шериф, тихо свистнул, привлекая его внимание, выхватил револьвер из кобуры, взвёл курок. Каннингем, опоздав едва ли на полсекунды, повторил его действия.

То же сделали и бандиты.

Их пули, не находя цели, свистели мимо, вспарывали воздух над головой, уходили в землю.

Что-то сильно толкнуло Каннингема в грудь. На секунду перебило дыхание, разлилось по телу волной огня. Он пошатнулся – упасть не дал О'Мёрфи – схватился за это место рукой. Каннингем отнял от груди ладонь, непонимающе глянул на неё, потом – на жилет и рубашку. На ткани зияла пара отверстий с рваными краями, но не было и намёка на кровь.

В наступившей тишине что-то зашелестело, будто гонимая ветром осенняя листва. Шелест стал громче, подобно змеиной трещотке, а потом посыпался со всех сторон сухой кастаньетной дробью.

Мертвецы смеялись.

Трое мёртвых бандитов – невредимые! – смеялись. Хотя, мёртвые, как известно, не только не кусаются, но и не смеются. Смех главарей подхватила уже вся банда. Щёлкали челюсти, скалились хари, на которых кое-где ещё висела клочьями выдубленная солнцем и ветрами кожа. Из провалов глазниц мерцали кроваво-красные огоньки. Некоторые бандиты держали под уздцы мёртвых коней – костяки, едва прикрытые шкурами.

Шериф с недоумением смотрел на отверстия в одежде мертвецов – прошлогодние, и только что оставленные их с О'Мёрфи пулями – и впервые в жизни у него не находилось слов.

Каннингема продрало холодом по спине: похоже, и багровый туман, и замершее в небе солнце, и прочая дьявольщина связаны. Оружие мёртвых не вредило живым, но и застрелить этих тварей не выйдет.

Байки о проклятии апачей, суеверные слухи об ущелье Гремучей змеи, неистовая буря, что разразилась год и день назад, пока ещё не остыли тела бандитов… Кажется, кое-какие сказки оказались вовсе и не сказками, и они всем городом угодили в самую дерьмовую из них.

Тем временем Хуан снял шляпу и с издевательской вежливостью отвесил неглубокий поклон:

– Всегда приятно повидать viejos amigos! А навестить viejos enemigos, да ещё в такой праздник… Приятно вдвойне, шериф!

Он засмеялся незамысловатой шутке. Шайка вновь защёлкала челюстями.

Каннингем, презрительно сплюнув наземь, возразил:

– Нет у тебя тут друзей, Ортега! И не было. Все вы уже год как на тот свет опаздываете.

– О том и речь! Праздник ведь, – оживился Хуан. – Вот мы и хотим немного развлечься.

– Придержите-ка ваши гнилые лапы! – процедил шериф. – Пока я и О'Мёрфи живы…

Хуан осклабился из-под полей шляпы.

– Да никто вас и пальцем не тронет! Говорю же: развлечёмся, и даже развлечения на свой вкус выберете. А кто участвовать не захочет – посмотрит. Всё равно деваться вам некуда. Так что пойдём, объявим, что веселье начинается!

Сжав зубы, шериф загнал револьвер в кобуру и пошёл к церкви. Он откуда-то знал – мертвецы идут следом, выжидающе пялясь в спину – но ни разу не оглянулся.

***

Не то чтобы Каннингем уповал на святость церковной земли – и всё же с разочарованием скривился, увидев, как неупокоенные проследовали за ним без малейшего вреда для себя. Они остановились чуть в отдалении, дожидаясь, когда шериф поговорит с горожанами.

Он подошёл к мэру Харперу, выбитому из колеи происходящим, но всё ещё держащему лицо.

– Чего им нужно, Эдвард?

– Да дьявол их знает! Вроде, для начала, поговорить.

– Но они же мертвы! Как это может быть?

– Это ведь вы у нас книжный червь, – желчно ответил шериф. – А я не доктор, и не учёный! Может, им в Аду отпуск дали? Кстати, наши пули их теперь не берут. Правда, их пули нас – тоже.

– Распятие, или святая вода… – неуверенно начал мэр.

Отца Брендана поблизости видно не было. Несколько шахтёров, сохранивших присутствие духа, отправились в церковь, и вскоре вытолкали оттуда трясущегося священника. Он обречённо поплёлся к бандитам – по пути спотыкаясь и расплёскивая святую воду из чаши.

Хуан выхватил её из дрожащих рук отца Брендана и поднял над головой, воскликнув:

– ¡Salud!

Он опрокинул чашу в полуистлевшую глотку. Вода полилась наружу – сквозь обрывки кожи на щеках, откуда выглядывали зубы, сквозь остатки высохшего горла – и на груди мертвеца осталось мокрое пятно. Священник несколько раз исступлённо осенил крестным знамением себя, Хуана и всё, что попалось на глаза. Затем кинулся обратно в церковь, подвывая от ужаса.

Банда снова зашлась трещащим смехом, похожим на перестук костей придорожного висельника, вконец иссохшего на семи ветрах. Хуан, отерев пышные усы, отшвырнул чашу.

– Какое гостеприимство! К сожалению, выпить с вами, как видите, мы не можем. Да и, повторю, что мы хотим другого.

– Говори… те! – крикнул мэр. – Клянусь, я всё сделаю! Всё, что могу. Но чтобы никто из горожан не пострадал!

– За вами есть должок, estimado alcalde! За то, что ваши люди год и день назад учинили с моими!

– Мы были в своём праве, грязный бандит! – вспылил Каннингем.

– Ты уверен? Может, Господь дал нам второй шанс?

– Или – по его попущению – это провернул Сатана!

Хуан, не отвечая на выпады шерифа, обратился к мэру:

– Значит, так… Сыграем! Ставка: не-жизни моих людей – против жизней твоих.

– Как это? – опешил Харпер.

– Три состязания, на ваш выбор. Если хоть раз победит один из ваших – на рассвете мы примем судьбу, уготованную нам Господом, – Хуан размашисто перекрестился обугленной рукой. – Если во всех трёх победим мы… Тогда, без обид, все вы, до единого, последуете за нами. Нам ещё много кто задолжал – собирать и собирать. Да, если кто-то решит покончить с собой – не поможет! Эти грешники присоединятся к нам – сразу же!

Толпа за спиной мэра взорвалась проклятиями, богохульствами, испуганными криками.

Каннингем встал перед скопищем взбудораженных людей. Выхватив револьвер, трижды выстрелил в воздух.

– А ну, заткнулись все!

Стало тихо.

– Вы знаете, что из города никому не уйти. Вы все видели, что пули здесь бессильны. Молитвы со святой водой – тоже. Потому, мать вашу, возьмите себя в руки! – велел шериф. – И начинайте соображать, кто из вас в чём хорош и на что способен. Чтобы через час добровольцы стояли тут!

Уговор скрепили рукопожатием: мэр, к его чести, проявил отменную выдержку, взявшись за обугленную пятерню бандитского главаря.

***

– Да вы издеваетесь! Проклятье, вы это всерьёз?! Харпер, да скажите им…

– Вы же понимаете, мало кто в здравом уме согласится, – мэр, сняв очки, протёр их платочком. – Ну да, парень не образчик благонадёжности! Но, быть может, стоит рискнуть?

Каннингем поморщился. Кто мог подумать, что, спустя час, единственным добровольцем окажется Падди Макдермотт? Которого видели в салуне «Покрась в красное» чаще, чем на рудниках! Да и там ему, для блага окружающих, не поручали ничего важного.

Видимо, Господь, по своей милости, даже такое пропащее дитя наделил парой талантов. К ним относились, во-первых, умение поглощать неимоверные количества всего, что хоть немного даёт по мозгам. А, во-вторых…

– Никто из живых ещё не обыгрывал меня в «нож и пять пальцев»! Может, ты попробуешь, дохлятина ходячая? – Макдермотт ткнул ножом в сторону Санчеса.

– Я вижу, вы выбрали? – осведомился Хуан.

Мэр, которому больше ничего не оставалось делать, кивнул. Ортега напутственно хлопнул побратима по плечу – от вышитой куртки, продырявленной пулями, поднялось облачко серого праха.

– Ну что ж, Педрито! Раз парень просит – покажи, насколько ты desperado!

Всё же пришлось немного подождать, когда из церкви принесут скамью без спинки. На неё поставили найденный там же ящик. Макдермотт и Санчес уселись верхом напротив друг друга. Ирландец – с невзрачным охотничьим ножом. Мексиканец – с «жалом скорпиона», украшенным гравировкой на клинке. Шериф разглядел там что-то на испанском: то ли про «удачу», то ли про «смерть».

Ортега, достав серебряный доллар, подошёл к группке женщин – те шарахнулись, прижимая к себе детей. Одна только Бриджит Келли стояла спокойно, разглядывая мёртвого мексиканца.

Он вручил монету девочке, галантно подхватил её под локоть и подвёл к игрокам.

– Иди сюда, chiquita valienta! Подбрось-ка эту штуку, чтобы всё было по-честному. Выпадет орёл – первым играет ваш voluntario. Если выпадет баба – то наш Педро.

Бри подбросила доллар. Блестящий кружок тяжело шлёпнулся на ящик точно между игроками.

– Дьявол тебя возьми! – прошептал шериф, не сдержавшись. На серебре красовалась сидящая женщина со щитом и звёзды над нею.

Педро Санчес, выделываясь перед зрителями, перебросил нож из руки в руку. Потом опустил одну из ладоней на ящик и принялся нечеловечески быстро вонзать нож между растопыренными пальцами.

Ирландец не сводил глаз с ножа, запоминая последовательность ударов. Санчес, закончив, потребовал:

– Давай!

Падди, не отвечая, вонзил нож, а потом – снова и снова, безошибочно повторяя движения мексиканца и почти не уступая ему в скорости. Толпа вокруг одобряюще завопила и засвистела.

– ¡Muy bien, exelente! Ничья! – похвалил Хуан. – Теперь твоя очередь.

Макдермотт, нахмурившись, плёл кружево из взмахов и ударов, чередовал их порядок и число, умудряясь держать темп.

Где-то ударе на пятом шериф отчаялся что-либо запомнить. Он никогда не любил этой игры. Но, по дурной прихоти судьбы, от неё теперь зависела жизнь всего городка.

Падди нанёс последний удар, словно ставя точку. Санчес без особого труда начал повторять движения ирландца, ещё и прилично ускорившись.

Шериф оглядел замершую толпу: и живые, и мёртвые смотрели только на игроков. В тишине слышались лишь удары ножа да шепотки тех, кто пересказывал происходящее стоявшим в толпе позади.

– ¡Maldito sea!

Громкая ругань оповестила о промахе Санчеса. Да, он вогнал острие ножа в средний палец!

Вряд ли это причинило ему боль – когда он вынул нож, на стали не было ни капли крови. Скорее, Педро разозлился из-за ошибки.

Падди улыбнулся, сначала неуверенно, а потом – во весь рот. Толпа восторженно заорала, радуясь его победе. Санчес, недобро глядя на ирландца, произнёс:

– Дело ещё не кончено. Тебе просто повезло, chico! Твой ход!

Макдермотт, ободрённый удачей и поддержкой горожан, вдохновенно застучал ножом по ящику, как тапёр в салуне в день шахтёрской зарплаты. Он, казалось, пустил в ход всё умение, всю ловкость и все известные ему хитрости, усвоенные за годы беспутной жизни.

«Раньше никто с ним на одну стенку отливать не хотел. А теперь все молятся за победу этого прохиндея», – подумал Каннингем.

Когда Падди закончил, Хуан, не скрывая восхищения, несколько раз ударил одной костяной ладонью о другую.

– Видишь, Педро? Придётся тебе постараться ещё. Луиса, mi alma, давай-ка добавим веселья!

Мёртвая бандитка сняла расшитый золотом алый пояс и, подойдя к Санчесу, плотно завязала ему глаза.

Педро взял нож в повреждённую левую руку. Рассёк несколько раз воздух, примеряясь к своему новому положению…

А потом клинок заплясал, вонзаясь между пальцами неживого. Санчес – будто бы ничего ему и не мешало – повторял, одну за одной, хитроумные комбинации Макдермотта.

Когда танец клинка завершился, Педро подбросил нож. Затем поймал – по-прежнему левой рукой и не снимая повязки.

– ¡Fin!

Улыбка сползла с лица Падди медленно, как пьяный клиент с ленивой шлюхи. Несколько секунд он только и мог, что разевать рот. А затем, грязно бранясь, вскочил с места и замахнулся ножом, видно, желая всадить его в ящик.

…Но семь дюймов стали с размаху вошли почти по рукоятку в бедро Макдермотта. По его штанине стремительно расплылось бурое пятно. Падди рухнул на колени, потом – на бок, заливая землю кровью.

Несколько человек, выйдя из оцепенения, бросились к нему. Городской доктор попытался перетянуть ногу раненого чьим-то скрученным в жгут шейным платком, но через пару минут оставил это занятие. Он посмотрел на шерифа и только вздохнул, покачав головой.

Хотя и так было понятно, что пора искать ещё одного добровольца.

***

Долго искать не пришлось. Вот только жизнь этого одного шериф оценил бы в десяток иных.

– Лиам, ну какого дьявола ты первым лезешь в пекло? – Каннингем сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Талантом к переговорам он никогда не обладал.

– Первым был несчастный Падди, – поправил заместитель. – Но его кровь станет и последней. Я положу конец этому непотребству, и Всевышний направит мою руку! Скажи Харперу – я вызываю любого из этих… созданий на состязание в стрельбе на скорость.

Мэр огласил вызов Лиама. Мертвецы заухмылялись, немного посовещались и вперёд вышла Луиса Эспиноса, бесстыже разодетая в мужские штаны и женскую рубашку, непристойно оголяющую ключицы и плечи. Вернее, то, что от них осталось.

– Рискнёшь помериться силами с женщиной, el pistolero? – насмешливо спросила она.

– Я вижу лишь демона, не принятого Адом, – отозвался О'Мёрфи. – Милостью Господа, я отправлю тебя и всю шайку туда, где вам и место!

Вмешался Хуан:

– Мы ведь не будем устраивать пальбу у церкви? Надо всё-таки хоть немного блюсти приличия.

– Разумеется, – кивнул мэр. – Сейчас придумаем, как всё устроить. Стрелки пока могут подготовиться, как считают нужным.

Каннингем подошёл к заместителю:

– Нужно тебе что-то?

О'Мёрфи слегка побледнел, но лицо его было необычайно спокойным – будто бы он всё уже решил.

– Да всё при мне! – коснулся он кобуры. – Хотя, знаешь… Пожалуй, пригодится священник. Пусть благословит. И ещё я хочу исповедаться.

– Лиам… Твоя затея скверно пахнет! Ты знаешь, на что при жизни была способна – дери её все святые угодники! – эта стерва? Знаешь! Зачем ты в это ввязался? Если жить надоело – так разбегись получше и сигани в шахту!

О'Мёрфи вдруг крепко обнял шерифа, похлопал его по плечу.

– Сколько раз я тебе говорил, Эд – завязывай уже с богохульствами! Что до всего прочего… Я пятнадцать лет живу в долг – время расплачиваться. Остальное, уж прости, узнает лишь отец Брендан. Сходи за ним.

Каннингем, ругая упрямого, словно мул, О'Мёрфи, отправился в церковь. Священник нашёлся в ризнице, в обнимку с бутылкой виски. Шериф без особой любезности схватил святого отца за ворот, потащил наружу.

– Эдвард, имейте совесть! – пьяно всхлипнул отец Брендан. – Я всё же духовное лицо!

– Так чего ради забились сюда, как крыса в нору?! Ваша паства – там! – Каннингем толкнул его к двери.

– Я не могу, шериф! Вы же сами видели… вот это. Я не вправе больше наставлять людей. Господь испытывает нас, а я оказался недостоин!

– Идите, во имя любви Его! Больше всё равно некому. О'Мёрфи хочет исповедаться.

– Господи, что с ним стряслось?!

– Пока ничего. Но он собрался посоревноваться в стрельбе с бешеной подружкой Ортеги. Без благословения тут никак. Неужто откажете?

– Хорошо, – капитулировал священник. – Дайте мне пару минут, я приведу себя в порядок.

***

Для состязания стрелков выбрали место неподалёку от выезда из Фуэнтес Пердидос. Город всё так же окутывал туман, прихотливо живущий своей жизнью. Он то свивался в фигуры причудливой формы, то менял оттенки багрового, то непредсказуемо редел или уплотнялся.

Приметное одинокое дерево с раскидистыми ветвями виднелось издалека даже сквозь туман. Не будь в городе виселицы – сгодилось бы вешать всяких подонков.

Но на сей раз на ветвях развесили дюжину бутылок, принесённых из салуна. Половину из них пометили белой краской.

– Сколько шагов, el pistolero? – с вызовом спросила Луиса.

– Двадцать пять, – отрезал О'Мёрфи. – Теперь умолкни, нечистое отродье! Я буду говорить с Господом.

Он отошёл туда, где дожидался отец Брендан, и преклонил колени перед священником.

Луиса тоже готовилась к состязанию – но по-своему.

– Поцелуй меня на удачу, mi corazón!

Сдвинув шляпу Хуану на затылок, бандитка обвила мёртвыми руками плечи главаря – и два безгубых рта слились в страстном поцелуе.

Каннингем гадливо сплюнул. Он помнил, насколько хороша была при жизни La Zorra – ладная бронзовокожая брюнетка. Она даже на дело наряжалась, как на свадьбу, и побрякушками была обвешана не хуже языческой идолицы.

В бесстрашии, жестокости и наглости меры она тоже не знала.

Наверняка у многих при её виде чесались руки выхватить пушку и взвести курок.

Смерть изрядно потрепала красоту Луисы. Однако, глядя, как пылко она прижимается иссохшими прелестями к Хуану, шериф с отвращением почувствовал, как у него засвербело… в кобуре. Словно у зелёного юнца, что пока толком не умеет управляться со своим стволом.

Ортега в ответ бесцеремонно шлёпнул мёртвую подружку по костлявой заднице и громко прищёлкнул челюстями.

Эспиноса, освободившись из объятий Хуана, подошла к камню, которым отметили условленное число шагов. Достала из кобуры длинноствольный револьвер с перламутровыми накладками, сплошь раззолоченный поверх воронёной стали – грозное оружие, при всей его безвкусной роскоши. Луиса поинтересовалась:

– Ну, señor alguacil? Где ваш приятель? Невежливо заставлять даму ждать!

– Я уже здесь, ходячая падаль. Обернись!

О'Мёрфи подошёл к камню, держа потёртый шестизарядник, заставший войну Севера и Юга. Он поднёс револьвер к губам, поцеловал его, шепча что-то. Потом снова замер – собранный, полный решимости. Точно так же он стоял год назад в том проклятом ущелье под пулями банды.

– Если вы готовы, то начинайте! – велел мэр. – На счёт «три»!

Толпа снова замерла настолько, что шериф слышал, как ведут отсчёт стрелки.

– Uno… – игриво протянула Луиса.

– Два! – отчеканил О'Мёрфи.

– Tres! Три! – слились в один оба голоса.

Потом были только хлопки выстрелов и звон разлетающегося стекла. Силуэты О'Мёрфи и Эспиносы заволокло пороховым дымом вперемешку с прядями багрового тумана.

Оба стрелка были хороши. Луиса – убийственно быстрая, как нападающая змея. Лиам – неумолимо-стремительный, как охотящийся ястреб.

И оба не собирались уступать.

Шериф по привычке считал выстрелы на слух. И услышал, что Лиам опережает мёртвую бандитку ровно на один выстрел.

…И тут О'Мёрфи вдруг пошатнулся, словно от невидимого удара. Повернулся на месте, оседая, и мягко упал в дорожную пыль. Туда же, под ноги зрителям, ушла и пуля – последняя, выпущенная рукой уже мёртвого Лиама.

Каннингем ринулся вперёд, расталкивая людей. Плевать, что дохлая потаскуха Эспиноса радостно скалится, празднуя победу! Плевать, что они только что проиграли второе состязание из трёх!

Толпа неразборчиво гудела позади, отделённая от Каннингема незримой стеной. Его слуха достиг протяжный женский вопль, перешедший во всхлип – громкий и некрасивый. Шериф споткнулся и замер, поражённый.

Рядом с О'Мёрфи, положив его голову себе на колени, рыдала Красотка Мюриэль. Шлюхи страшнее неё было не сыскать в «Райских холмах»: низенькая, кривоногая, с крупными лошадиными зубами. Она выла в голос, размазывая рукавом платья слёзы, сопли и эту бабскую дребедень для раскраски лица – превращая свою и так несимпатичную мордашку в один бог знает что.

Каннингем отупело пялился то на остатки бутылок, развешанных на дереве, то на длинный, тонкий кусок стекла, торчащий в правой глазнице О'Мёрфи. Почему-то в голову лезла дурацкая история парня, на чьём надгробии написали: «Тут лежит лучший стрелок города. Но однажды его мушка зацепилась за кобуру».

Не хотелось признавать, но Луиса честно расстреляла все шесть своих целей. И всё же, от чьей бутылки был роковой осколок?

Да так ли это уже важно? Смерть Лиама оказалась неимоверно глупой – хотелось надеяться, что хотя бы не слишком мучительной. Это было невозможно, невероятно – всё равно что зарезаться при бритье или утонуть в нужнике – но это случилось.

– Лиам, мать твою! – прошептал он сквозь зубы. – Ты же столько ублюдков повязал – и ни царапины… Тебя две пули от янки не убили! Тебя на войне вошь не доела! И всё, что ты заслужил – слёзы влюблённой шлюхи? Даром что тебя в борделе никогда и не видали…

Он замолчал. Что-то кололо в уголках глаз и в носу, царапало горло – не иначе, от запаха пороха.

«Пока я и О'Мёрфи живы… – вспомнил шериф свои же слова, сказанные несколько часов назад. – Ну всё, довольно! Сам покончу с этим дерьмом. Сам!»

Гнев и горечь, не находящие выхода, всё сильнее сжимали глотку.

Каннингем хрустнул костяшками пальцев, засучил рукава.

Значит, пули их не берут?

Ну тогда он просто-напросто открутит Хуану башку. Словно сухой початок кукурузы. Вместе с его сраной шляпой!

То ли ярость вконец раскалила ему мозги, то ли багровый туман стал гуще…. Шериф видел перед собой лишь долговязую фигуру Хуана, да его треклятые гляделки, полыхающие алым огнём. Остальное пропало в кроваво-красном мареве.

Он, вдруг поняв, что почему-то не может больше сделать ни шагу, заорал, задёргался в попытках освободиться.

И тут ему прилетело по роже.

Зрение немного прояснилось. Шерифа держали несколько дюжих ребят. И ремень с кобурой куда-то пропали.

К дьяволу револьвер! Он голыми руками Хуана разберёт по косточкам! Только…

– Пустите, ублюдки! Я его прикончу! – он захлебнулся руганью, и, рыча, как пёс, вцепился зубами в чьё-то предплечье.

Ещё две сочные пощёчины охладили его пыл. Каннингем повёл плечами – парни, помедлив, отпустили его. Он потёр лицо, стараясь дышать ровно и не смотреть на откровенно потешавшихся над этим зрелищем бандитов.

Один из шахтёров вернул ему оружие. Шериф развернулся к пришибленно молчащим жителям городка и прокричал:

– Ищите третьего добровольца! Подумайте как следует – головой, а не задницей. Ещё ничего не кончено!

Каннингему очень хотелось бы самому в это поверить.

Пока что конца не было только багровым сумеркам, ухмылкам оживших мертвецов, да ещё рыданиям проститутки над телом его друга.

***

Кто-то дёргал его за рукав. Кому-то ещё было что-то нужно от него.

– Мистер Каннингем… Не надо больше добровольцев! Вы слышите? Шериф? – Тонкий голосок – даже не девичий, а почти детский.

Ну да, Бриджит Келли. Двенадцатилетняя дочь гробовщика. Полусирота.

Толстая рыжая коса, заплетённая неумело – видимо, отцом. Поношенная одежда с чужого плеча, старенькие ботинки. Под мышкой зажата грубо сшитая уродливая кукла: ноги – из кусочков кожи, руки – похоже, из двух старых чулков, синего и чёрного цвета, а голова – из носового платка с пришитыми к «лицу» глазами из пуговиц, нитяными усами и волосами.

– Что такое, малышка? – спросил он как можно мягче, стараясь не напугать девчонку.

– Не нужно больше никого искать, мистер Каннингем. Я хочу вызвать его, – тоненький палец указал на Хуана. – Мы будем играть в загадки!

Он огляделся, надеясь, что сейчас вызовется кто-нибудь ещё, и этой глупости никто не заметит.

Желающих не было. Мэр поймал его взгляд и только пожал плечами.

– Бри, ты понимаешь, что мы сейчас не на осенней ярмарке? И пытаемся выиграть вовсе не гуся? – осторожно поинтересовался шериф. – И, вообще, что скажет твой отец?

– Ничего. Он уехал в Тусон на несколько дней.

Милое дитя всего лишь парой фраз едва не заставило его мгновенно поседеть.

…Насколько шериф знал, Райан Келли в молодости был столяром. И таким, что его охотно звали даже в дома толстосумов-плантаторов. Грянула война – им стали не нужны резные гардеробы, изящные кофейные столики и кресла-качалки, в которых так приятно выкурить сигару и подремать. А вот армии требовались плотники – наводить мосты, чинить подводы, сколачивать гробы.

Келли повезло вернуться домой живым, но послевоенные голод и безработица вынудили их с женой переезжать с места на место. Эти скитания оставили Райана вдовцом с маленькой дочкой на руках.

Всё же он не озлобился на судьбу, не ударился в пьяное беспутство, а отправился дальше на Запад, осев в Фуэнтес Пердидос. Он не приобрёл здесь близких друзей – но не нажил и врагов, а из всех женщин его сердце принадлежало лишь двоим – дочери и покойной жене.

«Случись что с девочкой – это его добьёт», – подумал шериф.

– Кто-то сказал «загадки»? Zazaniles? Acertijos? – прервал его мысли голос Хуана. О, это снова ты, chiquilla valienta! Надо же, праздник становится всё интереснее… В последний раз я играл в загадки, когда была жива mi abuelita Росалия. А ты, muñequita, тогда и вовсе ещё не родилась! – засмеялся мексиканец.

Каннингема от этого трескучего смеха прошиб холодный пот. Ортега услышал и принял третий – последний – вызов жителей города.

Пути назад не было.

***

Шериф смотрел, как мэр, Бриджит и Хуан поднимаются на висельный помост посреди городской площади. Выглядело это странно, однако лучшего места, откуда игроков будет хорошо видно и слышно, здесь, пожалуй, не найдёшь.

– Итак, уважаемые горожане, и… гости Фуэнтес Пердидос! – можно ли было раньше заподозрить в этом мирном и чопорном человечке такое самообладание? – Состязание пройдёт на следующих условиях. Каждый игрок имеет право загадать три любые загадки. Выкрикнутые из толпы подсказки приняты не будут. Загаданную загадку переменить уже нельзя, как и ответ на неё – что сказано, то сказано. Рассуждать вслух, пока ответ не назван окончательно, не возбраняется. Все ли согласны на эти правила? Если да – тогда начинайте!

Никто из горожан не возразил. В любом случае, возражать уже было поздно. Бандиты тем более не стали спорить. Не-мёртвые встали по одну сторону помоста, а живые – по другую.

– ¡Está bien! Годится! – ответил Хуан.

– Я согласна, господин мэр, – кивнула Бриджит. – Нужно бросить жребий.

Хуан похлопал по карманам и притворно огорчился:

– Как жаль! Кажется, я где-то потерял спички. Ничего страшного…

Раздался звук, будто разломили жареное куриное крылышко. На обгоревшей правой руке Ортеги стало двумя пальцами меньше.

В толпе горожан послышались возгласы отвращения. Кто-то брезгливо сплюнул.

– Думаю, это подойдёт, – рассмеялся Хуан и, зажав собственные косточки в кулаке, протянул их девочке. – Выбирай, chiquita!

Бандитам шутка понравилась.

Бриджит, подумав с полминуты, вытащила один из пальцев, показала толпе.

– Ха, мне повезло! – обрадовался Ортега.

Доставшаяся ему кость оказалась длиннее. Он прибрал её в карман, прошёлся вдоль помоста, и, наконец, произнёс:

– Ну что же, вот первая загадка: «Кто сделал меня – тому я не был нужен. Кто купил меня – купил не для себя. Кому я пригодился – о том не узнал. Кто я такой?»

Шериф хмыкнул – нашёл, конечно, какую загадку выбрать! Да если бы Ортега знал, кому её загадывает…

– Я знаю, что это! Это часто делает папа! Он делает гробы, – сказала Бриджит.

– Так и есть. Ты угадала, – слова Хуана потонули в радостных криках горожан, обрадованных верным ответом девочки.

Каннингем поморщился: всё начиналось слишком гладко. Он нутром чуял, что без неприятностей не обойдётся. Тем временем пришла очередь Бриджит загадывать:

– Скажите, сеньор Ортега: кто днём носит меха, а ночью спит на рогоже?

Хуан пару минут постоял в задумчивости, сгибая и разгибая три пальца, оставшиеся на правой руке, затем ответил:

– Немного похоже на el perro, но я всё же думаю, что отгадка – el trampero: охотник, зверолов.

– Вы правы, – подтвердила Бриджит. – Загадывайте дальше.

«Осталось по две загадки. Сейчас они просто проверили силы друг друга, но теперь игра должна пойти всерьёз, или…»

Или им всем конец.

Что мертвецы сделают с ними, чтобы превратить в себе подобных? Шериф не хотел знать. Отчего-то вспомнил, что творилось с Лиамом, обычно не склонным излишне откровенничать, в каждую годовщину сражения при Энтитеме. Он по нескольку часов подряд сосредоточенно надирался до бесчувствия дешёвым пойлом, вёл задушевные беседы с убитыми однополчанами и нёс бред о дьявольских всадниках, якобы виденных им над полем боя. Лиам утверждал, что и после войны встречал людей, чьих родных или знакомых увели с собой выходцы с того света… Каннингем начал слегка завидовать О’Мёрфи – какие бы демоны ни терзали его, сегодня он навсегда освободился от них.

«Хватит! – прервал он эти мысли. – Шансы ещё есть. Давай, девочка! Заставь Ортегу пошевелить остатками его гнилых мозгов».

– …Слушай внимательно вторую загадку, niña! Её очень любила моя бабуля. «La madre es seca. El padre es espinoso. El hijo es loco. ¿Cómo se llama?» Perdon! – спохватился Хуан. – Сейчас переведу. «Мать сухая, отец колючий, а сын – безумный. Как его зовут?»

– Да дьявол бы знал, что это может быть! – тихо буркнул под нос шериф. – Бешеный дикобраз?

Бриджит и вправду как будто бы немного растерялась. Теребя кончик и без того растрёпанной косы, она принялась рассуждать вслух:

– Здесь сказано об отце, матери и сыне. Значит, отгадка – что-то третье, что получается из первого и второго. Навряд ли оно живое, правда? В загадках ведь ничего никогда не говорится напрямую.

Хуан, слушая её, только ухмылялся из-под шляпы.

«Надо же, любимая загадка его бабули… Да чтоб все дьяволы преисподней пялили там эту старую мексиканскую ведьму! Думай, девочка… Ради отца и всего города!»

– Я нашла ответ, сеньор Ортега, – Бриджит не было нужды говорить громко. Пролети сейчас над площадью одна-единственная муха, все легко услышали бы её. – Смотрите: сухое – это земля, колючее – это агава, а из неё получается мескаль. Люди его пьют и теряют разум.

– Снимаю шляпу! – воскликнул Хуан, и проделал это уцелевшей рукой. – Бабушка была бы довольна, будь у неё такая умная nieta. Не то что я! Она расстроилась, когда я не отгадал, и обозвала меня «idiota». Но твою-то загадку, надеюсь, я отгадаю!

– Тогда вот она: «Есть примета – когда он поёт, значит, смерть за индейцем идёт. Но взгляну – и увижу лишь птицу, что в ветвях, словно кошка, таится».

В этот раз Хуан замолчал надолго. Бандиты, забыв о правилах, наперебой начали подсказывать:

– Ворон!

– Гриф!

– Коршун!

– Заткнитесь! – прервал их Хуан. – Повтори-ка стишок! – обратился он к девочке.

Та выполнила просьбу. Хуан снова прошёлся взад-вперёд, звонко щёлкая пальцами и качая головой – будто мысленно что-то проверял. Наконец, он остановился перед Бриджит.

– Я ведь знал эту загадку! Ты меня немного запутала, но я вспомнил – просто в детстве мне её загадывали на испанском. Так что отгадка – el búho, филин!

Хуан торжествующе оскалился. Мертвецы радостно заулюлюкали, гулко захохотали, застучали костяными ладонями. Они, кажется, уже предвкушали победу главаря. А до неё оставалось всего ничего: достаточно было девочке ошибиться в следующем ответе.

Шериф почти не сомневался, что сейчас Ортега выдаст что-то отменно гадкое и заковыристое. Он не подвёл.

– Ладно, chiquita, довольно простых загадок! Играем по-крупному. Готов поспорить, такой загадки ты ещё не слыхала: «Зовусь я чёрный гусь. Сижу, стреножен, в гнезде из кожи. За горло схватят – начну клевать я».

В повисшей над площадью тишине прокатился женский смешок – видно, кого-то из проституток развеселило нечто нескромное, усмотренное ею в загадке. Звонкая оплеуха оборвала смех и вновь всё затихло.

Молчала и Бриджит. Смутил ли её по-детски невинный ум этот непристойный смех, причину которого она пока не могла осмыслить? Или впрямь спасовала перед незнакомой загадкой?

Каннингем глядел на неё – хмурую, взлохмаченную, в мешковатом сером платье не по росту, похожую на ещё толком не оперившегося птенца. На пухового совёнка, что сцепился с готовым его сожрать старым стервятником – облезлым, со сломанными когтями, затупившимся клювом – но всё ещё опасным.

«Это было глупо, Бриджит. Храбро и крайне глупо. Но ты хотя бы попыталась, когда больше некому было вызваться».

Бессознательным движением он стиснул рукоятку револьвера. Да, по крайней мере, оружие всё ещё при нём. Если дело пойдёт совсем худо, лучше самому пустить себе пулю в башку – даже если потом придётся восстать в облике неупокоенного – чем позволить нечисти осквернить последние минуты жизни, какой бы та ни была.

Да и что это за загадка такая? Подобных шериф никогда не слышал, и заподозрил, что с Ортеги сталось бы её придумать только что. Тогда отгадкой могло быть почти что угодно – какой-нибудь инструмент сапожника или шорника, или…

– Хм, быть может, это шахтёрская кирка? – вслух спросила Бриджит. Хуан только усмехнулся.

– Быть может. Это твой ответ, niña?

«Подумай ещё, девочка! Не спеши!» – молча взмолился Каннингем, помня об условиях состязания. Конечно, Бри не услышала бы его мыслей.

Но тут она посмотрела на него, прищурилась, будто что-то заметив. Потом улыбнулась и громко сказала:

– Нет, сеньор Ортега! Чёрный гусь – это револьвер, револьвер в кожаной кобуре! У папы тоже есть такой. Только серый!

До шерифа дошло, что девочка увидела движение его руки. По правилам зрители не могли подсказывать – но ведь о «не показывать» речи не было!

Так, может, у них ещё есть шанс?

– Надо же, какая умница! – расплылся в жуткой улыбке Хуан. – Давай третью загадку! Что ты там припасла напоследок?

– А вот что: «Он высокий и худой, с чёрными усами и чёрной рукой, а ещё мне нравится с ним играть». Кто это?

Шериф едва сдержался, чтобы не выругаться вслух. Кто-то в толпе, напротив, сдерживаться не стал. В сторону Бриджит полетели недоумевающие возгласы, а затем – брань и проклятия:

– Рыжая бестолочь!

– Чтоб твоя мамаша в гробу перевернулась, тупая курица!

– Да моя собака чего поумнее бы придумала!

Не-мёртвые во главе с Хуаном, которых забавляли паника и ужас живых, сатанински хохотали, не боясь растерять челюсти от смеха.

Многих горожан, и в самом деле, покинули остатки храбрости. Отважные здоровяки-шахтёры плакали, как дети, прощаясь с товарищами перед неминуемой смертью. Доктор, всегда более веривший в собственные знания, нежели в помощь свыше, молитвенно сложил руки и невидяще уставился туда, где за багровым туманом должно было быть небо. Двое лавочников-конкурентов просили друг у друга прощения за попытки отбить покупателей и перехватить лучшие товары у поставщика. А мадам Дюваль, уже в предобморочном состоянии от страха, громко каялась во взятках, двоемужничестве, лжесвидетельстве под присягой и множестве мелких краж.

Дослушав исповедь хозяйки «Райских холмов» и отсмеявшись, Хуан спросил у Бриджит:

– Ты всерьёз думала так победить? Одурачить меня загадкой обо мне самом?

– Это ваша отгадка, сеньор Ортега?

– Lo siento, amiga, но ты проиграла. Вы все проиграли! Так что, добро пожаловать в наши ряды, compañeros nuevos!

– Вы уверены в своём ответе?

– ¿Qué? Да, конечно! Это же просто!

– А вот и нет, сеньор Ортега… Вы ошиблись! Отгадка – вот!

Она высоко подняла над головой самодельную куклу, чтобы все могли хорошо разглядеть и её чёрную руку, и всё остальное.

– Я загадала мистера Пэтчинсона, сеньор Ортега! Потому что с ним мне играть нравится. А с мёртвым мексиканцем, которому в земле не лежится – нет! Так что я выиграла. Уходите!

***

Шериф ожидал, что Хуан сейчас впадёт в ярость или начнёт спорить, сочтя победу Бри нечестной. Однако он только взглянул в небо и произнёс:

– Что ж, нам и вправду пора. Прощай, chiquita!

Он приблизился к девочке. Каннингем насторожился было, но Хуан всего лишь снял с шеи блестяшку на шнурке и протянул Бриджит. – Возьми на удачу этот дублон, и не вспоминай злом старика Ортегу!

Бриджит взамен вручила ему так и остававшийся у неё до сих пор костяной палец.

– Вы кое-что забыли!

– Спасибо, niña! Хотел бы я заглянуть к тебе на свадьбу, увидеть, что за tipo con suerte женится на такой умнице… Но – наше время истекло! – он снова бросил взгляд вверх и раскинул руки в стороны, покоряясь неизбежному.

Каннингем увидел, как сквозь кровавую пелену пробивается хоть и слабый, но свет. По всем законам природы сперва должна была бы настать ночь. Но стоило ли после всего, произошедшего сегодня, ожидать, что что-то пойдёт, как положено?

А свет становился ярче. Уже не одно тусклое пятно, но множество лучей, словно стрелы, пронизывали туман.

Вот один из лучей коснулся Хуана, окутал сиянием, на миг вернул прежний облик – даже все пальцы были на месте! – статного мужчины с гордым птичьим профилем. Потом фигура Ортеги вспыхнула белёсым пламенем – через секунду на земле осталась груда костей и праха, увенчанная роскошной шляпой.

Луиса отчаянно вскрикнула, будто живая женщина, только что потерявшая любимого. Педро Санчес схватил её за руку – и тут их обоих накрыло столпом света. Каннингем успел увидеть черноволосую красавицу и широкоплечего парня такими, какими они были до своей первой смерти. Миг спустя они обратились в большую кучу праха, где виднелись лишь остатки одежды, кобура, нож, да несколько золотых побрякушек.

Стрелы света падали и падали, испепеляя одного бандита за другим, но не причиняя вреда горожанам. Кто-то из них, как мадам Дюваль в обнимку с женой мэра, плакал от радости, кто-то смеялся, как безумный, кто-то вслух молился, а кто-то просто орал нечто невразумительное.

Шериф мог понять их всех. Он хорошо помнил, каково это – быть обречённым на смерть, но избежать её в последнюю минуту. Когда Эдварду было всего десять, ему, вместе с матерью и парой слуг-негров, пришлось оборонять собственный дом от ломившихся в дверь грабителей. И кто знает, чем бы всё кончилось, если бы из деловой поездки вовремя не вернулись отец и его товарищ – вооружённые до зубов ветераны Техасской войны.

Вот и сейчас он как будто снова оказался тем мальчишкой, которого спасли чужая храбрость и… Чудо? Чья-то воля свыше?

Он взглянул на висельный помост и увидел необыкновенную сцену. Точно такой же свет, что уничтожил банду Ортеги, облекал нескладную фигурку Бриджит – ни капли не обжигая, и, кажется, вовсе не причиняя никаких неудобств. Перед девочкой стоял на коленях отец Брендан. Трусоватого пьяницу-священника было не узнать. Его лицо, озарённое молитвенным вдохновением, словно помолодело, а произносимые им слова Писания звучали так страстно и искренне, как никогда ранее:

– Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное... Кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном...

Над Фуэнтес Пердидос занималось ясное и прохладное ноябрьское утро.

***

– Байка что надо, Джеффри! И чего ради ты за преступниками гоняешься, когда мог бы книжки писать? Умеешь же складно врать! – засмеялся молодой охотник за головами, подкидывая дров в костёр.

Джеффри, не обижаясь на подначку, спросил:

– А с чего ты взял, что я наврал?

– Ну, дохлые бандиты, туман этот… Может, они там всем городом просто газа какого из шахт нанюхались? Вот и привиделось всякое?

– Это ты, Мартин, нихрена пока в жизни не нюхал и не видел. Вот доберёмся до Карсон-Сити – познакомлю тебя с кузиной того шерифа. Он всё это своими глазами видал и нам с ней рассказывал.

Мартин недоверчиво фыркнул и отошёл проверить стреноженных лошадей, растворившись в темноте за пределами круга, освещённого костром.

Ещё один мужчина, который до сих пор не вмешивался в разговор, пожелал спокойной ночи Джеффри – тот вызвался быть первым часовым в их маленьком лагере путешественников – после чего отправился к стоявшей в стороне крытой повозке.

Он осторожно приоткрыл полог и посветил внутрь: тюки с одеждой, съестными припасами, походная посуда, столярный ящик… И мирно спящая под лоскутным одеялом дочка. В свете фонаря золотом вспыхнули растрёпанные рыжие волосы, блеснул дублон на шнурке, выскользнувший из-под ворота рубашки.

Райан Келли улыбнулся – ну вот, опять! Он поднял книжку, выпавшую из руки заснувшей Бриджит. Нужно не забыть сказать – если уж не терпится до утра, пусть берёт фонарь и читает при хорошем свете. Он взглянул на обложку и хмыкнул: «Тысяча и одна загадка для умненьких мальчиков и девочек». В последние пару лет дочь окончательно дала отставку куклам, предпочитая им книги, хотя мистер Пэтчинсон всё ещё ехал где-то среди вещей.

Когда они вдвоём мастерили тряпичного ковбоя, назвав его в честь сослуживца Райана, а потом сочиняли о нём разные истории, то и знать не могли, какая роль ему уготована. В байке, пересказанной парнем у костра, всё до единого слова было правдой. Другое дело, что и он, и дочь, не до конца доверяя попутчикам, назвались чужими именами.

Однако теперь у них есть повозка и хорошие инструменты – осталось только доехать до Невады, а там уж он снова сможет зарабатывать тем, к чему всегда лежала душа.

Там он непременно построит новый дом для себя и Бриджит.

И книг у неё будет столько, сколько она захочет – для них он сделает самые большие, самые красивые на свете шкафы.