Наследие

I. Единство

Серая завеса раскинулась до самого горизонта. Частички пыли смешались с пеплом и витали в воздухе наравне с дымом. Страшную атмосферу дополняли зловещие ароматы с отчетливой доминантой в виде гари и тонкими железистыми нотками. Гремевшие отовсюду выстрелы оборачивались тусклыми вспышками в клубах. Особо мощные взрывы разгоняли пелену лишь для того, чтобы заполнить пустоты ещё более плотными столбами дыма. Под аккомпанемент автоматных очередей и звонкий хор воплей из беспросветной пучины доносились оглушительные раскаты артиллерии.

Завеса скрывала все оказавшиеся в ней образы, и только две гигантские тени отражались на её многослойном настиле. Очертания двух гор возвышались над землей, одновременно завораживая и предостерегая гостей. Исполины казались живыми. Каждую секунду волнообразные наплывы придавали им эффект раздраженной вибрации. Миллионы изгибов хаотично блуждали по склонам и переливались тусклыми вспышками, пока, наконец, не застывали, навек слившись с возвышениями. Покрываясь все новыми наростами, горы росли. Казалось, что тьма уплотняется, пытаясь скрыть тревожные образы, но раздающиеся в ней взрывы предательски проецировали их на сереющее полотно. Только ворвавшись в эту ядовитую среду, можно было различить истину её тайн.

Любого, кто углубился бы в пелену, встретила бы разруха. Его легкие наполнились бы дымом, а крупинки пыли осели на языке. Ему бы пришлось пройти по раздробленному бетону, мимо руин осыпающихся зданий. Избежать падения глыб, что арматурой вонзались в асфальт. Наткнуться на обугленную почву в глубоких кратерах. Ощутить дрожь земли. Увидеть тени марширующих мимо отрядов. Уловить вибрацию бетонной крошки, что вместе с гильзами и битым стеклом ссыпалась в выщерблины на пути. Услышать хруст осколков под тяжестью гусениц. Наконец, чтобы его не затоптали надвигающиеся сапоги, побежать с ними бок о бок, и тогда, на этом проклятом к горам пути, он смог бы узнать истинный оскал войны.

«Остается один вопрос - кому это может быть нужно?»

Громадные возвышения тенями надвигались на осмелившихся приблизиться глупцов. Чем они становились ближе, тем ненасытней ощущался голод войны. Вскоре одиночные смерти сменялись групповыми захоронениями, что цепочками соединялись в целые выкошенные роты, а дымящиеся подле кладбищ единицы техники оборачивались выжженными дивизиями. Железные склепы хранили обугленные тела. Даже окопы оказывались не способны удержать всех добровольцев. Словно переполненный конвейер, траншеи осыпались мертвецами, пока под ними не исчезала вся поверхность.

Жертвенный ковер уплотнялся по мере приближения к горам. У подножья не оставалось ничего, кроме опустошенных взглядов. Сплетаясь в многослойный настил, бесконечные вереницы тел полностью заполоняли пространство. Тысячи застывших в ужасе лиц сверлили проходящих мимо бедолаг, они будто предостерегали их, просили не повторять ошибок, но живым не пристало внимать мертвецам.

«Когда личные идеалы сталкиваются с общественной идеологией,

зачастую побеждает последняя,

а оправдание найдется…»

В миг, когда нос привыкал к мерзкому аромату, образы переставали пугать, а тонущие в останках ноги приспосабливались – завеса раскрывалась. Два горных силуэта вырывались навстречу обреченным гостям. Ниспадавшие с них дымчатые облака расстилались по бескрайней могиле, обнажая все новые просторы. Немыслимое захоронение поглотило не только землю, под его завалами скрылось все видимое пространство. В царстве мертвых не было журчания воды, пения птиц, шелеста травы или гула городских улиц – весь мир заполонил скрежет останков.

Наконец, венцом дьявольского промысла выступали те самые громадные возвышения. Пелена спала с бесформенных наростов, и белоснежные клубы ореолом очертили два контрастно-красных монумента, два истинных памятника войны. В сотни раз превышая любые виданные ранее завалы, над долиной возвышались двое близнецов – горы мертвецов. Исполинские пирамиды вздымались от поверхности до самых небес.

В этой мешанине не было отдельных тел. Обезображенные туши срослись в единый монолит. Человеческое месиво, где разорванная плоть сплелась с нитями багровой ткани, выкорчеванные кости цеплялись за куски оголенного мяса, а лица срезанными лоскутами тонули в море мышечных волокон. Маскарад предсмертной агонии навек исказил уцелевшие лики. Бесформенные ошметки на вытянутых жилах болтались меж растопыренных конечностей и орудий убийств, пока не терялись в камнепаде внутренностей. Раскуроченные туловища выпирали из движущихся масс нарочито выставленными экспонатами. Адские оползни склоняли леса освежеванных останков и тянули за собой. Дьявольские возвышения казались отражением самой бездны.

«У войны множество благородных лиц, но оскал всегда един»

В миг, когда его разобрали…

«Смелость глупцов обратится дрожью подлецов»

…Солдаты все осознали…

«Гордости обет окажется пустой тратой лет»

…Назад нет пути…

«Славы гонец обернет победы в терновый венец»

Они обречены.

«Юность надежд раздавит реальность невежд»

Рыхлая почва буквально сочилась кровью. Вымывая грязь, пот и слезы, густая жижа обволакивала скалы кровавой накидкой и десятками ручейков сливалась в алое озеро. Красные воды омывали выпотрошенные утесы и тело одинокого солдата.

Человек едва различался на островке меж гор, обугленный камуфляж отделял тело от подстила мертвецов. Туловище взбунтовалось против владельца и отзывалось рывками на любые попытки подняться, будто чужеродный сосуд, оно удерживало сознание и превратило героя в безучастного наблюдателя. Багровые виды заставляли его усомниться в собственной вменяемости, но истинный ужас внушала уверенность в их правдивости.

Сквозь пелену различались полупрозрачные силуэты. Витавшие образы манили за собой, они извивались и вибрировали, пытались нечто до него донести, но герой их не понимал. Кровавый фильтр отрезал не только реальность сегодняшнюю, но и былую. Он был убежден в одном – ему рано к ним присоединяться. Чувство незавершенности удерживало на месте.

Вдруг ближайший силуэт снесла чернота. Наблюдатель не успел осознать происходящее, как поле зрения заполонил рой теней. Пустота поглощала скудные остатки мирских красок и буквально впитывала пелену со взора. Казалось, сама жизнь покидает землю. Прозрачные образы сопротивлялись, но мрак цеплял беглецов, растворяя их в глубине обесцвеченных недр.

Стаи тьмы вырвали человека и потащили ввысь. Испуганный герой смотрел за тем, как тени играют с добычей: они облизывали обреченных языками пламени и протыкали шипами, сращивали воедино и раздирали на миллионы осколков. Он ощущал, как нечто пытается поработить и его сознание, однако мысль о незавершенном деле не позволяла покориться. Хоть сама цель и забылась вместе с остальными воспоминаниями, в нем сохранилось главное – осознание её исключительной значимости. В чем бы она ни заключалась, она была важнее расплаты или покоя, важнее прошлого или будущего, важнее его самого. Он просто не мог уйти, не достигнув её. Стоило осознанию созреть, как яркая вспышка резко отсекла от человека мрак.

Время остановилось. Рой вознес героя настолько высоко, что тот обнаружил себя зависшим меж черных небес и багровых гор. Сияние раздвинуло завесу войны. Поверхность мгновенно насытилась красками и вернулась обратно к жизни.

Замершее действо пришло в движение. Над полем раздались приказы невидимых командиров. Новобранцы пробудились от шока и ринулись выплачивать свой извечно просроченный перед начальством долг. Пекло войны разгоралось. Туман извергал новые роты. Со всех сторон зазвучали выстрелы. Схлестнувшиеся воители захлебывались бравадами, которые оборачивались в предсмертные вопли и тут же тонули во взрывах. Даже мертвецам не было покоя. Идущие на смерть прикрывались телами убитых и вместе с ними обращались в минутную боль и вековые слезы. Снаряды разрывались фонтанами обугленной плоти. Ошметки тел исчезали под тяжестью гусениц, что перетирали их вместе с остальными тушами в кровавое пюре. Адское пламя все яростнее поглощало дрова войны, пока не раскалило дьявольскую печь добела. Жар искажал реальность, языки огня вырисовывали на растекающихся красках мироздания оскал ярости. Отраженный на лицах людей, этот оскал пожирал последние крупицы надежды.

«Оскал войны тем страшнее, чем дальше он распространяется за её пределы»

Вспышка растаяла. Прежде чем человек успел понять происходящее, тело рухнуло вниз. Рой бросился следом. Страх перехватывал дыхание. Плоть горела огнем. Воздушные потоки терзали тушу, словно тряпку. Перед глазами мелькала алая палитра. Все пыталось размыть его фокус, но тщетно. Главным оставалась цель, то, зачем он вернулся в хаос. Остальное было вторичным – абсолютно несущественным.

Герой вмиг подавил физическую слабость – она могла отвлечь его не сильнее моральной. Он стал яро бороться со стихией. Туловище нещадно швыряло в разные стороны. Едва тело находило баланс, как его сбивали и закручивали в спираль новые порывы. Человек не собирался сдаваться, он изворачивался против рывков, предугадывая и компенсируя их.

Голова неистово кружилась – десятки призрачных копий отделялись от мира, нагоняя реальность и теряясь опять. Краем глаза он заметил беспросветную тучу, что пыталась дотянуться до него щупальцами, но не тьма приковала к себе внимание героя.

Незаконченное дело взывало к нему, тянуло дальше, но куда? Взгляд бегал между горами. Возвышения ожили вместе с остальными картинами войны и покрылись солдатами. Завороженные правотой своего дела, воины взбирались на завалы соратников и стреляли по завалам врагов. Огненные орудия надрывались в судорожных руках, пока не пропадали под массой тел. Люди падали навзничь и исчезали под слоями единомышленников, становясь частью кровавого месива, по которому ступали уже новые сапоги. Человечество утопало в крови, не замечая общего единства.

Стоило этой мысли засесть в сознании, как герой ощутил резкий рывок вверх. Тени дотянулись до жертвы. Они пытались её опутать, но приноровившийся к воздушным потокам беглец легко извернулся и, поймав очередной порыв, вырвался вниз.

Стаи грозили нагнать его в любую секунду, но все же взгляд воителя не отлипал от гор. Чувство незавершенности нарастало с каждой секундой, требовало его вмешательства. Он знал, что ответ был уже совсем близко.

Бесчисленные роты взбирались на вершины. В темных силуэтах не осталось личностей, лишь общность, инерция войны. Помешанные фанатики осыпали снарядами таких же последователей культа ненависти. Трупы разных национальностей, размеров и званий изливались одинаковыми ручейками крови, и в этой жиже уже невозможно было определить цвет кожи, разницу суждений и крепость заблуждений. В ней не осталось классового неравенства, не важна была высота полета мысли или глубина гниения души. На горах трупов не оставалось причин, только реки последствий.

Земля быстро приближалась. Вопреки рассудку, нечто тянуло смельчака дальше. Захлестывающие эмоции полностью сконцентрировали внимание на возвышениях, однако в кровавой мешанине не оставалось различий – все казалось единым.

Именно эта мысль отпечаталась в сознании, добралась до его сути и мурашками пробежалась по телу. Если бы не высоко поднятые флаги, со стороны было бы невозможно отличить друзей от недругов. Брошенные в красное месиво, знаки отличий быстро теряли свою идентичность и, вместе с прочими оттенками, окрашивались в единый цвет, цвет войны – цвет крови.

Вот оно! Алый флаг вознесся в памяти. Герою вспомнился образ развевающегося знамени, как оно летело за ним. Нет, это он его нес, но человек не мог вспомнить, куда и зачем.

Черная туча настигала беглеца, десятки щупалец вцепились в тело. Обратные потоки подталкивали навстречу рою. Стаи дергали и опутывали жертву, но герою стало безразлично все, что находилось вне его воспоминаний.

Перед глазами возникали образы умирающих врагов и товарищей. Их лица были искажены одинаковым страхом – осознанием неизбежности, рты захлебывались желчью, а взгляды бегали в отчаянной попытке найти оправдание ужасному свершению. В памяти мелькали роты союзников, что скошенными колосьями стелились поверх врагов. Он видел, как ручейки их крови сливались вместе, как алое единство смывало все знаки отличий, включая брошенный возле тел флаг. Он вспомнил, как схватил символ и понес туда, где его заметят все, – на самый пик!

Герой очнулся в тот момент, когда абсолютный мрак плотными шторами смыкался перед глазами. Рой обратился беспросветной жижей, что обволакивала тело, будто бетон. Сквозь тонкий просвет виднелась поверхность. Она была совсем близко, но стаи остановили падение и все глубже поглощали жертву. На мгновенье человеку захотелось поддаться. Мысль освобождения казалась такой простой, такой запретной и оттого ещё более манящей, но нет! Сдаться сейчас означало обесценить борьбу за возрождение. Герой дернулся и взбаламутил тьму. Он не может покориться миру грез. Руки с трудом раздвигали вязкую слизь. Он вернулся, чтобы довести начатое до конца. Тело продиралось вперед. Память отрезала все ненужное, включая его имя и былую жизнь – все, что в этот миг не имело значения. Человек знал самое важное. Ноги приноровились отталкиваться и двигались все быстрее. Он знал цель вверенного ему остатка жизни.

Боец выскользнул из мрака прямо навстречу громадному уступу, что отвесной стеной возвышался над остальной поверхностью. Сотни щупалец бросились вдогонку. Наитие вело смельчака. Он лавировал между черными веревками, закручивался, сплетая их в узлы, и отталкивался дальше. Тени отчаянно пытались его поймать: они вились петлями и разили хлыстами, но герой с легкостью прорывался сквозь путы, воистину став неуловимым.

Бескомпромиссный взор рыскал по склону. Выступ горы хранил множество останков, среди которых он выцепил заветную цель, ту, что багровая масса хотела скрыть. Из отвесной стены торчал неприметный флаг, его рукоять все глубже утопала в кровавом месиве, а свисающие наросты тянули навстречу возросшим лоскутам мяса. Почва пыталась ухватиться за ткань до того, как искатель ее заметит, но было слишком поздно.

Целеустремленный герой вытянулся в струнку и пулей устремился к флагу. Рой не мог больше его догнать. Уступ ходил ходуном. Раздался оглушительный треск, и, обдирая скалу, в бездну посыпались громадные шматы плоти. Стена обнажала лес костей. Чувства кипели внутри покорителя, они не просто достигли пика, а вырывались из груди бешеным сердцебиением. Время замедлилось.

Человек летел на кости. Знамя было на расстоянии вытянутой руки, но стоило за него ухватиться, как почва утащила древко в сторону и пальцы сжали пустоту. Столкновенье с шипами оказалось неизбежным. Мир исчез.

Гора растворилась вслед за красками. Стаи наконец поглотили жертву, и та оказалась в темноте. Однако вновь не мрак занимал внимание героя, а нечто, что направляло его все это время, то чувство, что и сейчас манило тело вперед. Некая неосознанная часть естества, она всегда была рядом: внутри, снаружи, везде, но человек не мог ощутить её до конца, а может, предпочел не замечать, хотя, скорее, просто не знал, как это сделать, а вероятнее, все эти причины сразу. Сейчас же, в полной пустоте, он чувствовал её порывы, знал, что она пыталась направлять всех людей, но они редко могли её услышать, а ещё реже – прислушаться. Именно в этот миг он не просто внял ей, между ними была натянута прямая линия – эта связь и вела его дальше.

Поддавшись одновременно новому и столь знакомому ощущению, воитель бросился вперед. Тени ринулись навстречу. Мороз обжег лицо. Мрак казался бесконечным, но герой уверенно прорывался вперед.

Тьма иссякла. Её остатки цеплялись щупальцами за краски, извиваясь и соскальзывая в небытие. Не успел человек вывалиться из черноты, как на него обрушился вес тела. Ветер ударил по глазам.

Герой обнаружил себя уже под уступом. Флаг торчал над головой, а он бесконтрольно падал сквозь шипы. Ловкач едва успел перегруппироваться: ноги вытянулись в струнку, бок повернулся меж костей, руки схватились за кусок болтающегося позвоночника, тот вмиг рассыпался. Воин цеплялся за любые выступы: почва была слишком рыхлой, кости скользкими, ошметки тонкими. Острые обломки раздирали одежду и кожу. Кудесник чудом уворачивался от смертоносных штырей, пока очередная кость не вспорола рукав и не поймала его.

Воитель ухватился за обвившие его сплетения – кровавая паутина из лоскутов кожи, жил и мышечных волокон крепко держалась за туловище. Физическое состояние было на грани срыва, но одухотворенный человек вознес уверенный взгляд ко флагу.

Алое знамя величественно развевалось по ветру. Несмотря на то, что восхождение только начиналось, герой ощущал, будто большая часть пути уже пройдена. Остался последний рывок, и осознанный смысл станет обретенным. Ясность мысли сияла блеском в глазах, а искренность души горела пламенем внутри. Тело словно расцветало. Абсолютно уверенный в собственной неуязвимости, воин ринулся ввысь.

«Не слабость определяет рамки человека, а человек определяет рамки своей слабости»

Герой снял окровавленный рукав с острия. Спасший его шип хрустнул, но туловище осталось в подвешенном состоянии. Только в этот момент он осознал, насколько сильно его опутывала паутина. Ошметки вытягивались в багровые лианы, что сотнями осколков вонзались в плоть. Тело работало – остальное не имело значения. Скалолаз выдирал лиану из горы и карабкался выше.

Упущенный флаг торчал всего в десятке метров над головой, преодолеть их становилось все труднее. Сотрясение ухудшалось. Волокна расползались. Кости осыпались дождем. Прижавшись к горе, он избегал смертоносных снарядов и аккуратно продолжал восхождение, пока не уперся в стену. Лиана больше не поддавалась и тянула в обратную сторону, не позволяя двигаться выше.

Без доли сомнения смельчак откинулся назад и полетел в бездну. Ни страх, ни усталость, ни любые другие препятствия не могли его остановить. Падение оказалось недолгим. Рывок едва не вырвал поясницу, в глазах потемнело. Тело повисло возле горы.

Страховка выдержала и, что важнее, слегка выскочила из скалы. Героя осенило – это и был его выход. Он побежал поперек обрыва. Рыхлая почва расходилась от толчков, но ловкач с легкостью перепрыгивал ямы, пока не натянул веревку и не кинулся в обратную сторону – паутина ещё немного вырвалась из горы. Он долетел до противоположного конца стены и, вновь максимально натянув оковы, бросился назад, затем снова и опять. Упрямое сплетение каждый раз все с большим трудом выходило из горы, заставляя его возноситься выше и выше. Тело пылало – из него буквально вырывали куски плоти, но боль была лишь очередным препятствием на его пути. Он готовился описать полный круг, как вдруг раздался хлопок – паутина лопнула.

Человек завис над бездной. Отскочившие кнуты рассекли плечо. Размышлять было некогда. Путы все ещё опоясывали туловище, и он швырнул их конец в ближайшую щель, та сомкнулась. Страховка выдержала падение.

Стоило ему вцепиться в стену, как волокна перераспределились. Остатки лианы выскочили из почвы. Герой освободился и тут же сиганул прочь, поймав оскобленную руку. Конечность вырвалась из скалы, но он сумел подтянуться к такой же ноге, не успела и та вылететь, как воитель перескочил на третьи и четвертые останки, пока не встал на плато из бедренных костей. Флаг находился совсем близко, его рукоять трещала.

Скалолаз ещё раз воспользовался вживленной в него страховкой и набросил лиану на ближайшую кость. Древко флага окончательно расплющило, и обломок со знаменем вывалился в пустоту. Герой бросился наперерез. Лиана едва не вырвалась из стены вместе с креплением. В полете человек ухватился за рукоять и, описав в воздухе дугу, воткнул флаг обратно в скалу. Крепление вылетело. Акробат повис на трофее.

II. Воля

У него был лишь миг, чтобы перевести дух. Казалось, он совершил невозможное, но этого было недостаточно. Над головой шатался горизонтальный навес, и добраться до него было намного проще, чем преодолеть.

Сужающийся выступ уходил далеко в сторону и устрашающим отростком блуждал над бездной. Ловкач придал телу волнообразный импульс и воткнул флаг выше, затем ещё раз и ещё, пока не уперся прямо в уступ. Каменные волокна сдавили рукоять, будто щепку.

Кровавый ливень заливал голову вперемешку с градом из молотых костей. Обезумевшая почва уже не просто дрожала, её трещины расширялись в целые проходы, что смыкались так же быстро, как и возникали. Громадные дыры выплескивали литры алой жижи и дробили вываливающиеся останки, они могли полностью проглотить героя, но одновременно с этим являлись его единственным выходом.

Покоритель раскачивался для прямого прыжка, как вдруг удивительно долго державшаяся рукоять сложилась пополам. Воин рухнул в ближайшую расщелину и выпрыгнул из неё, прежде чем та успела сомкнуться. Обломок с флагом остался в руке, второй пришлось вырвать из скалы. Вооружившись новоприобретенными орудиями, смельчак дождался, когда ближайшая щель достаточно сузится, и поставил кусок древка в распорку. Тело повисло над пропастью. Проемы так и норовили расплющить руки вместе с обломками, но кудесник успевал их переставлять. У него был один шанс на миллион, чтобы преодолеть нависший над ним выступ: отростки цеплялись за флаг, кровавый душ застилал глаза, кости вонзались в плоть, расчлененные туши сбивали с пути – все было бесполезно. Почти вслепую герой продирался дальше. Наитие предугадывало движение волокон, смертоносные обвалы проносились мимо, жижа не могла смыть цепкий хват, а кости – поразить жизненно важные органы. Уверенность воина оставалась непоколебимой, край обрыва находился в считанных метрах. Стоило к нему подобраться, как уступ застыл.

Над головой срастались последние трещины. Сквозь кровавый ливень этот образ представился ему изуродованной рожей. Её прищур дразнил, оскал ухмылялся, а смыкающаяся пасть казалась единственным шансом на спасение.

Заранее понимая, что не долетит, он выдрал лиану из пояса и сиганул вперед. Уже в полете герой накинул узел на обломок без флага и за миг до того, как гравитация взяла над ним верх, швырнул копье в отчаянном рывке. Пасть сомкнулась.

Обломок исчез в скале, а скалолаз болтался на обратном конце страховки. Руки крепко сжимали лиану, что последними стяжками держалась за пояс. Человек подоткнул в них древко с флагом и стал подтягиваться наверх. Тело содрогалось от изнеможения. Последние силы уходили на борьбу со слабостью. В её глубинах рождались тени, что пытались пошатнуть волю. Словно в тумане, воитель поднимался до самого верха, пока голова не показалась над уступом и он не окоченел. Мига сомнения оказалось достаточно, чтобы слабость размыла границы решимости и просочилась сквозь волевой барьер.

На противоположной стороне искатель обнаружил долгожданный вид – конец багровой бесконечности, последний рубеж, за которым не вздымались кровавые склоны. Небольшое возвышение, что являлось высочайшей точкой, заветным пиком – его целью.

Однако не возвышение настолько поразило героя, а громадный кратер перед ним. Километровое жерло вулкана скручивалось в омерзительное варево из живых и вывернутых людей. По мере углубления извивающиеся силуэты теряли последние крохи человечности – они вгрызались в глотки, дробили головы и опустошали глазницы, нелюди бились голыми руками и оторванными конечностями, вспарывали животы и душили кишками, выламывали ребра из живых и вонзали в щиты из мертвецов. Ближе к центру воронки тела растворялись в останках, обращаясь в привычное безжизненное месиво.

Чем дольше герой всматривался в ужасающее действо, тем чаще замечал темные силуэты, что шныряли между тел. Тени обвивали павших и утягивали вглубь кровавого водоворота, где обращались с ними в ничто.

«Если смешать все краски воедино – получится абсолютная чернота»

Герой перевалился через край, уткнувшись лицом в почву. Слабость поработила тело. Все попытки подняться не увенчались успехом, туловище предательски соскальзывало с обрыва. Боец хватался за волокна, впивался в них зубами, выдирал с остатками ногтей, но не мог встать. Сил хватило только на то, чтобы выщелкнуть ноги и упереться получившимися спицами в овальный край.

Он воспользовался возникшей амплитудой и воздвиг над уступом флаг. Руки с трудом держались за древко, половина тела свисала с обрыва. Борьба с судорогой была проиграна окончательно.

Мышцы взбунтовались против владельца, они отказывались выполнять невозможные команды, в очередной раз доказывая, что бренная оболочка существует параллельно сознанию, словно отдельный элемент, что является лишь частью системы, а не ей самой. Какой бы важной ни являлась эта часть, он не мог покориться её ограничениям. Герой с трудом вскинул голову и обнаружил десятки уставившихся на него взглядов.

Стяг реял над обрывом. Его волны завораживали всякого, кто их замечал. Гипнотический эффект кровавого полотна отражался диссонансом в сознании людей, от чего, не способные дальше действовать, они просто выбывали из творящегося вокруг них безумия. Алый флаг отзывался теплом в очерствевших сердцах, он проникал в дебри сознания и сбивал напускную солдатскую парадигму. Символ вытягивал подавленные идеи сопереживания, и пелена враждебности растворялась. Хватало мимолетного взора, чтобы ближайшие силуэты замерли в ожидании.

Взгляд искателя поднялся над страждущими лицами – на заветный пик. Нутро рвалось вперед, оно фактически втаскивало за собой бренную плоть. Ему не нужно было смотреть на озаренья лиц, чтобы видеть, как на них отражается его жизненная цель, как его решимость крепнет и бьет их в самый центр. Ноги вскочили на гору. Герой решил раз и навсегда – он доберется до пика, даже если ему придется научиться летать!

Туловище пыталось поникнуть, но воитель не позволял ему обвалиться. Он окончательно отстранился от телесных оков и, находясь в физической оболочке, одновременно был вне её пределов. Воля окрепла до той степени, что буквально обволакивала кожу. Руководствуясь кажущимися абсурдными порывами, кудесник мысленно вытянул из тела нити и стал управлять собой, будто марионеткой.

«Если же воедино смешать сияние всех красок – получится чистейшая белизна»

Кукла совершила неловкий шаг. Позади натянулась лиана, её последние стяжки засели глубоко в изорванной пояснице. Человек обогнул флаг и, воспользовавшись рычагом, сделал ещё шаг, третий – хруст плоти слился с треском дерева; четвертый – изогнутый обломок сорвался и прорезал веревку; пятый – сплетение распустилось; шестой – рука подхватила флаг; седьмой – спина окончательно выпрямилась. Герой взобрался на уступ.

Движения становились все увереннее, валкость пропадала, к телу возвращалась естественность, но этого было мало – его окрыляла неописуемая легкость. Шаги перешли на бег, бег превратился в спринт, спринт оспаривал границы возможного. Едва коснувшись почвы, ступни взмывали дальше. Воля буквально несла кукловода вперед. Со стороны создавалось впечатление, будто он парит над поверхностью.

Под ногами пробуждалось землетрясение. Все больше взглядов стали его замечать, а окружавшая их жижа – прибывать. Человек несся прямо на мучеников. Кровавые наплывы выплескивались ему навстречу. Герой знал, что вязкая субстанция могла его замедлить, а если он остановится, то уже никогда не сможет продолжить движение – этот марш-бросок был последним в его жизни.

Он рванул с уступа в единственно возможном направлении – по узкому краю, что гребнем огибал весь кратер. Шаткая кромка сминалась, но покоритель бежал по ней так же непринужденно, как по равнине – молниеносные шаги исчезали из вмятин ровно до того, как те могли его подкосить. Землетрясение нарастало. Флаг приковывал к себе все больше внимания, и только тени обвивали людей, насильно втягивая их обратно в бойню.

Герой продолжал взвинчивать без того сверхъестественный темп. Радиус громадного вулкана создавал обманчивое впечатление тщетности. Пик словно стоял на месте. Воин разгонялся ещё быстрее, как вдруг тонкий край порвался. Тело повалилось вперед, но ловкач переметнулся на руки и в акробатическом пируэте запрыгнул на ускользающий край. Его не удивляла новоприобретенная реакция или прыть, они казались такими же разумеющимися, как и дьявольская реальность вокруг. Знаменосец сконцентрировался только на непрерывности своих шагов.

Он перелетел ещё один разрыв только для того, чтобы наткнуться на новый, стоило перескочить и его, как в ноги бросилась жижа. Кудесник с легкостью исполнил сальто и перегруппировался в кувырок под очередным наплывом, но последний был уже чересчур огромным – кровавая волна взмыла сотнями мучеников над головой. Герой не мог её избежать и прильнул к кромке вулкана. Гребень опадал, а его тело заносило вдоль края. Страждущие тянулись за флагом, и перед ним выстроился целый тоннель из рук. Хватаясь за них, человек пробирался под волной. Закручивающийся поток сжимал окно выхода в едва заметный иллюминатор. Тоннель сомкнулся, а он бросился вглубь кровавого занавеса. Волна утянула страждущих с обрыва, и только герой пробил её насквозь.

Знамя развевалось позади. Воздушные потоки пытались его сложить, полотно расправлялось после каждого порыва. Звонкие хлопки магическим образом разносились по всему кратеру и очаровывали новых зрителей.

Бегун перекатился на ноги и ринулся дальше. Жижа обращалась в кровавые столбы и выплескивалась со всех сторон. Мучеников вонзало в небеса и смывало с обрыва. Смельчак не замедлялся. Какими бы громадными ни были брошенные на него волны – он от них ускользал, как бы ни изощрялись противостоящие ему силы – человек с каждой секундой только наращивал прыть, но пик все никак не приближался.

Вдруг его внимание привлек стремительный отлив, что мгновенно взмыл в воздух и отсек все видимое пространство. Пожирая остатки неба, на беглеца двинулась исполинская волна. Цунами было слишком обширным, чтобы от него убежать. Гребень обрушивался каскадом с обеих сторон. В этот раз герой не дожидался внутреннего толчка и, отбросив туман сомнений, перенаправил всю энергию в прыжок.

Кудесник взмыл наперерез волне. Выставленные ему навстречу руки закручивались в кровавую пену, но им на смену опускались новые. Страждущие тянулись за флагом. Первая пара подхватила героя, он взобрался на их спины и перепрыгнул десяток голов прямо на вторую пару, после чего пробежал ещё две дюжины тел, пока наконец не оседлал багровый гребень. Цунами вынесло с обрыва. Смельчак плыл прямо над бездной. Он скользил по рукам, словно серфер по волнам, и разогнался настолько, что буквально влетел в кратер за миг до того, как жижа полностью иссякла.

Сверхъестественный бросок пронес кудесника по головам. Воля уже не просто окутывала тело, она пронизывала весь кратер, со всеми людьми. Застывшие в кровавом шторме мученики видели один только флаг и слышали только его хлопки. В одночасье перед знаменосцем вырос лес рук. Герой больше не собирался огибать вулкан – он мчался напрямик.

Тело фактически парило над кровавым месивом. За считанные секунды он проносился дальше, чем за все время вдоль края, а в каждый новый миг преодолевал большее расстояние, чем в предыдущий. Пик уверенно приближался.

Стихия больше не могла на него повлиять и, словно взбешенная этим фактом, окончательно обезумела. Землетрясение уже не просто сотрясало гору, оно расслоило горизонт на десятки распадающихся копий. Волны возносили месиво на сотни метров вверх и утягивали на тысячи вглубь воронки. Кровавый водоворот поглощал десятки и сотни тысяч обреченных. Тьма извергалась миллионами стрел и, застывая в воздухе бесчисленными следами, пожирала пространство. Обесцвеченная реальность увеличивалась вокруг героя, но никак не могла его поразить.

Мрак расползался по небу и меж людей. Стаи ломали сопротивляющиеся конечности, они кидались на беглеца, но тот извивался в сверхъестественных пируэтах и, не замечая неловких выпадов, безошибочно вылавливал необходимые опоры. Герой был неукротим, адская круговерть только быстрее несла его к цели, волны придавали дополнительное ускорение, а тени закручивались в воздушном вихре позади. Беспросветные тучи сгущались. Кудесник лавировал все быстрее, и уже невозможно было определить миг его соприкосновения с поверхностью. Он достиг такой скорости, что вытянулся в пространстве, стоило его линии достичь центра воронки, как раздался оглушительный хлопок. Следом прогромыхал не менее сокрушительный треск.

Герою не нужно было оглядываться, чтобы увидеть громадный пласт расползавшейся плоти, чтобы безошибочно определить, как лопнул вулкан; как кратер не выдержал кипящего в нем безумия и растянулся до предела; как его края истончились и треснули; как тонны месива хлынули сквозь болтающиеся ошметки; как бесчисленные тела водопадом полились в бездну.

Хлопок отозвался звоном в голове. Это был последний звук, который человек слышал в жизни – подобная мелочь ускользнула от его внимания. Непроизвольно он перестал полагаться на органы чувств и давно ощущал мир нутром.

Вулкан изливался сквозь разрыв и при этом продолжал извергаться. Тени уже не просто растекались по людскому вареву, они объединились в громадный смерч, что вздымался над кратером и цеплялся за беглеца. Тьма пожирала пространство, растворяя все подставленные для мессии руки. Наконец ему стало не на кого опираться, и человек кометой рухнул в беспросветную пучину.

Стаи набросились на вожделенную добычу, пытаясь привычным образом её поработить, но оказались не способны с ней совладать. Пространство уплотнилось прямо под ногами, и, отталкиваясь уже от воздуха, герой взмыл обратно ввысь.

Воля стала безграничной, а кукловод – магистром. Он вытянул тысячи нитей из всего сущего и управлял уже не одним своим телом и даже не всеми телами сразу, герой сплетал сами вероятности событий.

Привычный мир растягивался перед глазами, а тело – в реальности. Абсолютная чернота стерла землю и небеса. Остался лишь сужающийся просвет, в котором неслась красная комета. Тьма пожирала и эту прослойку, она разверзлась миллионами лучей, что в свою очередь расслоились ещё на миллиарды копий. Комета мастерски маневрировала между сплетений, она вытянулась до считанных микрон и могла просочиться через кажущиеся сплошными стены мрака. Человек ощущал близость пика, до него оставалось одно мгновенье. Тьма схлопнулась.

«Истина распознается не зоркостью глаз, а открытостью сознания»

Мир застыл. Темнота вытянула краски из всего сущего. Почва стала прозрачной. Человеку привиделась сеть золотых каналов. Сияющие трубы собирались из потоков месива и уходили далеко за пределы видимости, там, куда никогда не падал свет, там, где над землей возвышались безликие исполины, там, где их громадные рты заливались потоками золота. Призрачные силуэты отделялись и скрывались обратно в черноте небес.

Тьма впитала последние краски, и он оказался во всеобъемлющей пустоте – в изнанке реальности, где не осталось цвета, а поверхность представляла собой прозрачный контур возвышений и вмятин, её белеющий рельеф отражался несчетное количество раз. Копии витали параллельно его реальности и стояли перпендикулярно ей. Вертикальных вариантов было настолько много, что они образовывали линии, из которых складывались горизонтальные, те в свою очередь накладывались друга на друга, ежесекундно деформируя объединение поверхностей. Человек не знал, что под другим углом картина предстала бы ему обратной, а со стороны он и вовсе увидел бы полотно мироздания, в которое его сущность вплеталась незаметными стежками. Бесконечность подобных сплетений не ограничивалась одним измерением, но человек не мог их увидеть, да ему это было и не нужно. У него была другая цель, и она располагалась прямо перед ним.

Внимание мессии было приковано только к его реальности – к миллиардам копошившихся поверх неё бугорков. Неровности состояли из той же материи, что и остальная поверхность, стоило им перестать двигаться, как они сливались с ней обратно. Мимолетность движения не позволяла им повлиять ни на кого, кроме ближайших соседей, а разрозненность превращала картину в бессмысленный хаос.

Пусть человек и не видел полотно мироздания, но ощущал себя в нем, чувствовал переплетающиеся вокруг него узоры, а главное, нити, из которых они состояли. Именно по ним бегали импульсы, передающие: информацию, энергию, жизнь. Герой внимал каждому из них, он знал их начало, длину пути и конец. Люди были связаны с ним так же, как и он с ними, они нуждались в нем, а он в них.

Ещё до начала движения герой осознал то, что ранее казалось непостижимым: цель не просто находилась перед ним, а была достигнута. Она стала таковой ещё до того, как он сделал первый шаг, хотя в то же время находилась перед ним и далеко позади. В этот миг он одновременно был во всех положениях относительно неё, более того, каждая из этих позиций в отдельности не имела большего значения, чем другая. Все они были равны относительно бесконечности. Остатками человечности он помнил остальные положения, кроме последнего, поэтому стремился занять именно его.

Ещё до начала движения он раздвинул черноту и позволил реальности её заполонить. Поверхность разлетелась по пустоте. Рельеф буквально нарастал на спасителя, насыщаясь красными оттенками. Знакомые монументы людской жестокости пронзали пустоту, угрожая снести и его, но стоило реальности окончательно материализоваться, как она застыла. Знаменосец оказался над долгожданным пиком. Заветная цель была достигнута.

Ещё до начала движения его сущность обернулась в плоть, ноги зависли над вершиной, а руки обняли столь громадное древко, что феноменальное полотно буквально снесло туман войны. Клубы извивались в бесполезных попытках заслонить флаг.

Обезумевшее побоище захватила новая волна насилия. Люди с таким рвением бросались в бойню, что создавалось впечатление, будто они опаздывают друг друга истребить. Оскал войны уже не просто искажал лица солдат – они являлись тьмой, что поглощала жизнь. Действо ускорялось в десятки и сотни раз. Мясорубка перемалывала как плоть, так и души людей. Вулканы прели темными клубами и обратным ливнем впивались в небеса, вместе с извержениями. Человек не шевелился. Ещё до начала движения он предвидел его конец, поэтому в последний раз хотел просто побыть.

Черная дымка окончательно отрезала тело от остального мира. За мгновение до абсолютного исчезновения мессия начал последнее в жизни движение и разделил себя на две равнозначных сущности.

Зеркальные воплощения материализовались над горами и вознесли два флага над вершинами. В последний раз человек придал себе импульс и бросился вниз. Тьма уплотнялась на пути, но тела прорывали её, словно гарпун. Мрак огрызался на полотна, те без труда отбивались – герой стал неприкасаемым. Туман метался над побоищем, пока не схлынул со всего поля в одну точку и на месте гор не образовалась черная дыра.

Спасителю не нужно было видеть путь, он знал его ещё до того, как полетел вниз, ещё до того, как оказался над вершинами, до того, как ступил на останки, до того, как очнулся, начал сражаться или даже родился. Теперь он понимал, что всегда по нему шел и достиг финала ещё до того, как начал к нему идти. Оставалось только одно – занять последнее положение своей сущности.

Последний миг, и ноги опустились на почву. Оба флага вонзились в пики. Последнее усилие, и громадные полотна схлестнулись. Тьма разлетелась. Последний выдох, и пришло озарение. Война остановилась. Последний удар сердца, и наступило освобождение.

В душе осталась только вера: в людей, в мир, в лучшее завтра, во всех и всё сразу. Герой воспарил и уже не мог осознать своих чувств, они вместе с телом остались далеко позади. Он уходил за пределы реальности и любых её вариантов, мимо пространства, мимо времени, мимо пустоты, мимо ограничений. Туда, где исчезала сама жизнь. Чистота открыла объятия, и герой вознесся выше, пока полностью в ней не растворился.

«Время жизни столь же ограничено, сколь безгранично может быть её наследие»

III. Выбор

Два флага реяли высоко над обнаженной долиной. Чернота пропала вместе с облаками. Солнечные лучи пролились на почву, озаряя лица и прижигая раны. Тумана войны больше не было, и людям стало негде прятаться от её монументов.

Алые полотна отражались в миллионах глаз. Откровение захлестнуло умы и сковало тела. Растерянные взгляды точно осознали значение этих символов – явлений, отражавших суть их свершений. Им не только не хотелось прятаться, эта идея претила очнувшемуся естеству. Мишура слабостей осыпалась, и вслед за заблуждениями люди признали бескрайние просторы омерзительного месива, которые самозабвенно создавали и по которым столь бесцеремонно ступали. В завалах под ногами не осталось частного, только общее, равнозначное. Сейчас они не могли оправдываться или перекладывать вину. Каждый видел свою долю ответственности в общем уравнении, и какой бы малой она ни казалась, именно с ней получался стопроцентный результат. В груди каждого зиждилось только одно желание – все исправить.

Осознание содеянного должно было вселить ужас в сердца его творивших, но они ощущали только оставшееся после героя вдохновение. Человека больше не было, но его дух передался остальным. Искренняя вера буквально тянула людей вперед – в лучшее завтра, безудержная воля окрыляла и стирала все ограничения, острота мышления вынуждала принять свои деяния. Созданные завалы были возведены их руками, утрамбованы их ногами и оправданы их умами. Они не будут прятаться, отнекиваться или искать виноватых. Они, не их предки, не предки их предков, именно они были всему виной, и именно им исправлять все содеянное, а главное, чтобы следующие поколения не успели повторить их ошибки, начинать нужно было здесь и сейчас.

Транс казался вечным, но в действительности занял считанные секунды. Люди были готовы действовать, но, как это всегда бывает, за любым решением кроется сомнение, а за любым действием – противодействие. Солдат вернули в реальность надрывающиеся в рациях голоса, они гремели громом и манили звоном. Властные речи срывались на безумный визг и, вслед за остальным действом, застывали над останками. Как бы ни старались осипшие командиры, люди не подчинялись. Они окончательно осознали простую правду – убивает именно пуля.

«Без патронов и пулемет не страшнее дубинки»

Люди осматривались по сторонам и видели согласие. Вокруг не осталось врагов или чужих, только единение: сознаний, мыслей, чувств. Они всегда знали, что решение было за ними, но лишь познав эту правду через других, смогли признать её в себе; только через единство воли каждый стал достаточно волен, чтобы скинуть оковы обреченности. Не в одиночку, а совместно, им и только им решать, каким будет завтра.

Война ждала слишком долго. Замершее действо пришло в движение. Смрад ударил в ноздри, а ветер в спину. Солнце ослепляло, команды оглушали, останки поглощали. Реальность требовала решения, но люди все стояли.

Уплотнившийся воздух буквально объял всех в одно целое. Каждый ощущал необходимость в движении, но никто не мог пойти в одиночку. Именно разрозненность шагов довела их до той черты, переступить которую могло только единство марша. Замешательство затянулось, и пришел миг объединиться: под алым флагом над головами или в жиже под ногами; под сводом былого или будущего; по цвету формы или крови.

Настала пора выбора…

"«Это все?» – удивится пытливый читатель; «Что же было дальше?» – спросит другой; «Где концовка?!» – потребует третий, на что автор может только развести руками и сказать правду: она ему не известна. Если бы он был вправе, то, конечно же, закончил бы произведение и несомненно бы написал о добродетели: о том, как люди отринули орудия разрушения и взялись за инструменты созидания; но, как и в самом рассказе, один человек не способен сделать подобный выбор. Будущее – это солидарная ответственность. Хотим мы того или нет, но рождаемся вместе с неизбежным влиянием на мир, даже если отказываемся это осознавать. Бездействие – тоже действие. Автор не мог написать концовку, просто потому что она ещё пишется, совместно, всеми нами.

Этот рассказ начался задолго до нашего первого вдоха и, будем надеяться, закончится далеко после последнего, вместе с выдохом последнего потомка. До того момента, вне зависимости от нашей воли, мы: вырисовываем, очерчиваем, выцарапываем концовку.

Она пишется с каждым нашим выбором. Каждый день, каждую ночь, каждый час, каждую секунду каждой минуты мы вместе с другими представителями человечества, кому выпал жребий быть с нами на одном временном промежутке, определяем будущее.

Поэтому каждое утро, в зависимости от того, с каким настроением проснемся – мы делаем этот выбор. Каждый день, когда определяем свой путь и то, как по нему пойдем: будем ли цеплять прохожих плечом, окликнем или обойдем стороной – мы делаем этот выбор. Мы делаем этот выбор каждый вечер, когда поддаемся искушению или самообладанию; с каждым глотком, что мы не перепьем, с каждым куском, что не переедим; когда выбираем, достанутся ли излишки тем, кто действительно в них нуждается, или сгинут в мусоре. Мы делаем этот выбор каждую ночь, когда решаем жить чужими жизнями или своей; захотим ли развиваться или праздно проводить время; сможем ли обуздать полученный опыт или сломаемся под его весом. Будущее пишется с каждым ударом наших сердец, с каждым действием, что мы совершим, с каждым словом, что мы в угоду себе исказим, с каждой мыслью, что извратим; когда решаем, кого слушать, а кого нет; когда выбираем, что сказать в ответ: будем ли злословить, примем чужую точку зрения, захотим ли понять или навяжем свою; извиняемся ли за проступки или принимаем их как должное, необходимое, только нам позволительное зло; поддаемся гневу или смирению; принимаем, оказываем или отказываем в помощи; упиваемся низменными желаниями или воспеваем высокие ценности; прислушиваемся к беспочвенной лести или конструктивной критике; привносим в мир негатив или позитив; живем ли сами; даем ли жить другим. Когда выбираем: страх или смелость, волю или слабость, тревогу или радость, спокойствие или волнение, равнодушие или сочувствие, борьбу или безнадежность, победы или поражения, жар или холод, обжорство или голод, сейчас или завтра, я или они, они или мы, мы или я – все определяет нас, так же как и мы определяем все. Шаг за шагом, решение за решением, событие за событием, миг за мигом мы определяем, каким будет завтрашний мир для нас и наших потомков.

Чем бы мы ни занимались, где бы мы ни были, что бы ни делали, нам не избежать влияния на грядущие события. Это ответственность, от которой нельзя спрятаться или убежать, от неё не откупиться и не откреститься – её не избежать.

Произвольно или нет, пытаемся ли мы перекинуть эту ношу на других или берем главенство на себя, каждый из нас замешан в череде событий, которые неизбежно приведут к ключевым решениям, тем, что войдут в учебники истории и станут будущим. Мы двигаем мир, как и наши предшественники делали это до нас. Нам не известны имена всех участников вверенного нам наследия, но известны ключевые события, которые последовали за ними. Так же и за нами останется наследие, которое сдвинет мир в сторону или прочь от кровавых гор.

Время неумолимо. Как бы мы ни старались его замедлить – завтрашний день придет, и все эти выборы будут сделаны либо вопреки, либо благодаря нашим решениям. Может, пришла пора принимать их осознанно?"