Отдай взамен

Цыганка А́за открыла глаза, как только первый солнечный луч коснулся ее век. В дверях в розово-голубой дымке стоял тощий мальчишка-подросток, одетый не по погоде — в тонкую старую куртку. Он с недоверием смотрел на Азу исподлобья, отщипывал от грязной буханки хлеба чистое тесто и жевал. Потом достал из кармана два рубля, грустно вздохнул, а после побежал к выходу, шустро побежал, видимо, спортсмен. Видение рассеялось.

Мама рассказывала, что Аза часто смотрела в дверной проем с первых дней после рождения. Семья уже тогда поняла, что дар ее бабушки передался малышке по наследству. Ду́хи показывали человека, которому нужно помочь, являя его в розово-голубом мареве, и оставляли подсказку, что можно взять у него взамен. Во всем должно быть равновесие: что-то просишь — отдай взамен. Когда девочке исполнилось пять, она впервые смогла разгадать, что духи хотят дать, и что нужно забрать взамен. Но тогда она не смогла отыскать явившегося в мареве дедушку. Со временем цыганка научилась и загадки эти быстро разгадывать, и людей из видений находить.

Аза встала и, не обуваясь, вышла к колодцу, набрала ведро студеной воды. Мать еще живой была, учила: вода в природных водоемах и колодцах всегда живая. Она сквозь землю фильтруется, сквозь песок. В ней сила, здоровье, мудрость веков.

Цыганка зачерпнула руками пригоршню холодной воды, омыла ею лицо. Хорошо стало, свежо. Посмотрела на свое отражение: старая, но до сих пор красивая. Лицо цыганки уже было морщинистым, но с каждым годом приобретало все более спелый цвет, окрашивалось в бархатные теплые оттенки бронзы. Ее крупные карие глаза блестели, как и прежде, а черные ресницы и брови не теряли своей густоты. И даже большая объемная родинка на правой щеке у самого носа красоту не портила, только придавала какой-то загадочности.

***

Аза приготовила завтрак на свое многочисленное семейство. Дети уже встали, внуки только просыпались. Жизнь не обидела: дала пятерых сыновей, и у четверых из них уже по двое детей. А у старшего скоро и третий будет, его жена Шанита на шестом месяце беременности. Старая цыганка все надеялась, что новорожденной дочке Шаниты передастся ее дар, испокон веков наследуемый от бабки к внучке.

Душа болела только за младшего. Живот его жены Лачи никак не округлялся, а жили ведь уже третий год. Лачи лишь вздыхала и грустно улыбалась, поглядывая на Шаниту.

Заметив за завтраком, что младшая невестка сидит с поникшей головой, Аза завела песню:

«Ой да не будите то мэн ман молодого,
Ой да пока солнышко ромалэ не взойдет».

Тут же заулыбалась малышня, подхватили внуки и дети, запели хором:
«О-о-о люба тэй люли ча чоданэ,
Ой пока солнышко ромалэ не взойдет».

Засверкали белизной зубы улыбающихся мальчишек и девчонок, порадовали глаз ямочки на щеках невесток, вот и Лачи успокоилась.

Довольная Аза улыбнулась: «Песня душу лечит, людей сближает, дом освещает».

Пока ели, страсть как захотелось себе погадать — давно не играла с судьбой, не заглядывала в собственное будущее. Смотришь на колоду, и током по позвоночнику снизу-вверх извивается в тебе любопытство. А как нагадаешь любовный интерес или удачу в делах, так и улыбаешься, будто меда объелась.

Бабка била девушку по рукам, как только ловила молодую Азу за гаданием на себя: «Нельзя, беду накликаешь». Да внучка ей в ответ только отмахивалась. Бабки давно нет, теперь Аза сама уж бабка, можно гадать, когда захочешь. Достала с полки любимую потрепанную колоду, разложила изнанкой вверх. Карту в центр, четыре карты от нее по бокам. Как только разложила все, перевернула лицом вверх.

Над ее картой стрелой вниз лежал туз пик, означающий верную смерть. Тело обдало холодком. Аза смахнула карты в кучку, не стала разгадывать остальное. Не слушала бабку, вот и накликала беду. Непослушное тело даже встать не захотело. Сняла заколку, тряхнула головой, растрепала густые волосы цвета воронова крыла. Пусть и мысли плохие стряхнутся. О плохом думать нельзя, тогда оно само и отвалится.

Засобиралась на рынок. Сначала облачилась в красную хлопковую юбку, поверх нее накинула десяток раз перешитую мамину любимую черную, и уж на самый верх любимый коричневый атлас с розовыми оборочками по краю. На верх надела две теплые рубашки с вышивкой, в уши вдела крупные золотые серьги. Аза открыла большой лакированный деревянный ларь, доставшийся от бабушки, стала выбирать из десятка бус подходящие к сегодняшней миссии.

Парень забит жизнью — значит, надо отпугнуть от него злых духов. Цыганка накинула на шею золотое монито[1], весело покружилась в танце, послушала, как звонко бьются монеты друг об друга. Мальчишка неизвестно где находится — значит, нужно привлечь духов его рода, чтобы указали путь. Аза застегнула на себе рубиновое ожерелье. Смотрит исподлобья, значит, людям не доверяет. Образ дополнили ярко-оранжевые бусы, собранные из стекляшек. Расчесала смольные черные волосы, прореженные серебряными ручьями седины, повязала коричневый платок с золотистой вышивкой. Последним ярким штрихом накрасила губы алой помадой.

Сосредоточено вгляделась вглубь зеркала, спросила вслух:

— На Верхний рынок бежать?

Духи ответили тишиной, ни одна нитка не шелохнулась, ни одна бусина не изменилась.

— На Нижний? — Полыхнул оттенками осеннего костра рубин на ожерелье.

Аза обулась в кожаные сапоги, спрятала в голенище острый нож, накинула теплый шерстяной платок на плечи и вышла из дома.

Нижний рынок суетился, как и положено ему в выходной день. Люди дивились легкой походке цыганки, ее очарованию, загадочности. Не шла, плыла в толпе, шелестя юбками.

Со всех сторон доносились громкие властные голоса торговок:

— Красавица, новое поступление платьев, одно прямо для тебя сшито. Заходи, примеряй!

— Молодой человек, кроссовки на вас, вчера только завезли.

И среди всех хорошо различила Аза новый звонкий голосок: «Бусы ювелирные, драгоценные». Атласная юбка цыганки мелькнула, пробралась сквозь толпу. У новой палатки копошились оживленные женщины: оно и ясно, эдакую невидаль в их город завезли. Стол торговки усеян бусами, камни блестят на солнце, манят. Зоркие глаза цыганки заметили нефритовую цепь, а ловкая рука тут же ее и выцепила, после юркнула в декольте расшитой рубашки — спрятала украшение в надежное место. Заблестели глаза от приятной наживы.

Не только шелка и злата радовали Азу, любила она позабавиться, дать волю цыганским чарам, взволновать мужскую натуру, да и поживиться на том. Хорошая это была забава, мыслить приходилось быстро, ловко перестраиваться, да эффектно действовать.

Аза приметила в толпе заезжего человека: «Этот, верно, с верхнего города», — притаилась поодаль, послушала его телефонный разговор.

Мужчина кричал, брызгал слюной, досадно топал ногой, а затем обронил:

— Найду я эту тварь. Отвечаю. Деньги выбью из него, научу как друзей обижать. Не веришь? Да чтоб я в карты больше ни разу не выиграл!

Мужик закончил говорить, с досадой сунул телефон в карман, а жена его аккуратно взяла под локоток и потащила в сторону продавщицы бус. Пока женщина отвлеклась, Аза прильнула к незнакомцу.

— Ой, дорогой, все вижу!

Крепко схватила за предплечье. Посмотрела ему прямо в глаза, подмигнула, сбивая с толку, сказала размеренно, сочувственно мотая головой из стороны в сторону:

— Приехал сюда по делам, обманул товарищ по бизнесу.

Мужик уставился на Азу удивленно, захлопал редкими ресницами, погладил ладонью толстую шею снизу-вверх.

— Ведунья? Гадалка?

Цыганка взяла ладонь мужика в свою руку, взглянула на его линии, покачала головой.

— Ежели этого гада вовремя не наказать, он тебя в могилу сведет. Ой, пропащий человек этот твой товарищ, пропащий.

И пока мужик не успел одуматься, вырвала из его головы волос.

— Дай сто рублей, я этого гада из твоей жизни прогоню. Жить долго будешь, счастливо.

Мужик полез в кошелек, засветил тысячные, пятитысячные, достал сотку. Цыганка выхватила сотку, завернула туда его волос, закрыла глаза, стала шептать. А потом неожиданно открыла их широко-широко, чтобы мужику страшно стало, сунула ему смятую сотку в кулак. Подхватила его под локоть, повела в сторонку, осторожно вытаскивая левой рукой кошелек из его кармана. Глаза мужчины были растерянными, взгляд не сосредоточен. Значит, уже в трансе.

— Через три дня товарищ вернет тебе деньги. И больше никогда не потревожит тебя. За это отдашь удачу в карточных играх. Согласен?

В таких мелких делах духи всегда требовали согласие человека на отдачу чего-то взамен. Мужчина кивнул.

— Сотку положи вон под те ворота, — шепнула цыганка.

После щелкнула пальцами прямо перед его глазами, мужик аж зажмурился от неожиданности, спохватился, заторопился к воротам, а цыганка растворилась в толпе, напевая тихую песнь забытья, чтобы он, даже если очень захочет, не смог вспомнить, как она выглядела, и о чем они говорили.

Зашла за угол, посчитала деньги, выбросила кошелек в урну. Забава в этот раз получилась выгодная: больше пятнадцати тысяч наличкой. Мужик обидчика найдет, деньги ему вернут, да только в карты многим больше выиграл бы. Ох, не следят люди подчас за своими словами, не ведают, что выгоду больше принесет.

Потехе час, делу время. Солнце близилось к зениту, пора было поторопиться. Рубины тянули ее в центр рынка, жгли кожу. Пацан из видения нашелся быстро, плелся за пьяной матерью, тащил пакет с фруктами. Аза вытащила припрятанный нож, пробежала мимо пацана. Из порезанного пакета покатились полугнилые яблоки. Мальчишка завязал дыру, стал собирать фрукты. Мать его продолжала идти, шатаясь из стороны в сторону, не заметив, что сын отстал.

Цыганка села рядом с мальчонкой, стала помогать, пацан взглянул на нее исподлобья, изучая незнакомку, и пропал, застыл. Яркие карие глаза вонзились в него, взгляд проник вглубь его глаз. Многое поведали о нем духи: хороший бегун, чемпион школьных соревнований, да только линия его жизни показывала лишь один шанс из четырех, что не помрет он от голода.

Цыганка махнула пестрым рукавом, заговорила быстро, не меняя темпа речи:

— От матери уходи. Сам немалый уже. Живи лучше нее. Девушку встретишь, будет хорошей женой, семья будет. Даю тебе благополучие, отдай взамен заслуги перед спортом.

Мальчонка кивнул, а Аза схватила из-под ног пригоршню песка, дунула ему в глаза, собралась было бежать, да только чья-то рука схватила ее за юбку. Мать пацана глядела на цыганку презрительно, указывая в сторону ворот.

— Воровка проклятая! Колдунья! Вон с рынка, мерзавка!

Люди из толпы смотрели на Азу испуганно, некоторые презрительно. Дети держались за ноги матерей, показывали на цыганку пальцами. Аза выдернула юбку из некрепкой хватки пьяной женщины, и, не ответив, исчезла в толпе. Пока пацан прочищал глаза, Аза уже убежала с рынка.

Домой прибежала с тремя пакетами продуктов. Но в доме, обычно разговаривающем десятками голосов, стояла тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами. Аза прошла мимо комнаты старшего сына, в дверном проеме стоял средний внук, приложив к носу указательный палец: тихо, мол.

Прошла неслышно до зала. Там, в сумерках дома, сидела Лачи, облокотившись о стол. Плакала, всхлипывала. Рядом сидел муж, обнимал, поддерживал как мог. Приход Азы заметили, подняли головы.

— Анализы плохие. Долго еще не стать родителями.

Аза вздохнула, крепко сжала плечи невестки. Тут ничем не поможешь. Большие дела только духи решать умеют, а они своим помогать не дают.

***

Через пару дней младший внук Джанго с улицы принес новости:

— За этим твоим чемпионом скорая приехала. До финиша добежал, сел и встать не смог. Поговаривают — сердце.

Аза улыбнулась, поблагодарила духов, — выживет пацан, значится.

— Почему духи всегда берут что-то взамен? — спросил Джанго, выпучив и без того большие глаза.

— Это цена за счастье.

— Дорогая цена получается, такого чемпиона лишились!

***

Цыганка проснулась от ощущения пропасти внутри себя. Плохо было, пусто внутри. В доме было зябко, видимо, на улице мороз. Повернулась на другой бок, застыла. В дверном проеме в розовом мареве была Лачи. Она виновато озиралась на свекровь, поглаживая худощавый живот.

— «С беременностью надо помочь», — поняла Аза.

Ни разу в жизни дар не позволял ей помочь кому-то из близкого окружения, а тут позволил. Аза просияла, улыбнулась. Но тут увидела слезы в глазах Лачи и рамку с фотографией в руках. Аза узнала на фотографии себя, только чуть помоложе. И только когда застыла с непонимающим взглядом, заметила, что рамка перевязана черной лентой.

Аза закричала, кидая в проход подушку:

— Ишь чего захотели! Нет, никогда, ни за что! — крик души вырвался из-под контроля. Она закрыла ладонями мокрое от слез лицо, всхлипывала да приговаривала: — Нет, нет, нет…

В комнату ворвалась испуганная Лачи, за ней двое детей Шаниты. Загоготали, забегали кругом. Аза молчала, пытаясь прийти в себя. Невестка заметила, что свекровь совсем бледна, побежала за водой. Аза обняла испуганных внуков. Она вспоминала, как родился ее младшенький, как впервые взяла его на руки и поцеловала в лоб, как растерянно он смотрел вокруг себя. Каждая мать знает, что нет ничего прекраснее рождения малыша.

Вернулась Лачи, прогнала детей из комнаты, положила на лоб свекрови мокрое полотенце, протянула стакан. Аза хлебнула воду, на что-то решилась, плеснула ее в лицо Лачи, дунула в глаза.

— Скоро появится в твоем чреве плод, береги его. Познаешь радость материнства.

После вытерла лицо невестки пододеяльником, вышла из дому.

Лачи стояла посреди комнаты, не помня, как здесь очутилась. После сообразила, что оказалась под воздействием цыганского гипноза, стала искать свекровь, быстро сообразила, что к чему, рванула на улицу прямо в тапках, по пути захватив только полушубок. Бежала по узкой тропинке, рыдала, кричала громко, зовя табор на помощь. Силуэт Азы маленькой точкой был еле заметен возле озера.

Аза шла босиком по снегу, прямиком к проруби. Тяжелые ноги кололо холодом. Может кто побежит за ней? Предусмотрела это, следов не найдут — их замел ворох юбок. Только муж Гожо смог бы ее отыскать, остановить. Да только он недавно покинул этот свет. Всю совместную жизнь называл ее красавицей, и даже в последний день жизни, уже одной ногой переступив порог этого мира, шепнул: «Не унывай, гожо чайо[2]! Встретимся еще».

Мысль о скорой встрече с мужем подбодрила Азу. За ней не заржавеет, она отдаст взамен свою жизнь. И пусть счастливы будут ее дети и внуки. Она уселась на краю льдины, опустила босую ногу в студеную воду, за ней вторую. Последний раз взглянула в бескрайнее серое небо и нырнула в прорубь. Вода приняла ее настолько ласково, насколько могла в зимнюю пору, окутала заботой, забрала к себе. Лишь полы яркого атласа всплыли на поверхность, да и те потом утонули в глубине.

***

Аза очнулась в палате. Взгляд уткнулся в белый потолок, переместился на синие стены.

— Зivdo[3], uśtilem! — закричал младший внук, заботливо караулящий бабушку.

В палату забежала санитарка, засуетилась.

Когда через час в палате оказалась вся ее большая семья, Аза заметила, что они изменились, повзрослели.

— Сколько же я здесь?

Дверь палаты открылась, зашел младший сын:

— Уже десять месяцев.

За ним, держа на руках розовый сверток, вошла Лачи.

— Мама, это Нинэль. Иногда она подолгу смотрит на дверной проем.

По щекам Азы текли слезы: видимо, этой внучке суждено было перенять бабушкин дар.

[2]Гожо чайо — красивая.

[3] Зivdo — жива.

2 Uśtilem — очнулась.