Свобода

– Ограничение свободы? – переспросил Уороннен. – Система Пратера?

После анабиоза язык шевелился с трудом, во рту ощущался горьковатый привкус. Но голова работала хорошо, да и спрашивал он совсем по другой причине – догадка горчила сильнее, чем слюна, которую он обильно сглатывал.

Ответ пришёл с запозданием в полторы минуты. Чуть хрипловатый голос:

– Да, Ола. Объект – Ларс Микельс. Номер индивидуальной страховки 1077829 С-М. Угроза класса Б: «Ограничение свободы». Система Пратера. Все подробности уже направлены в твою Зи-Джи.

Влажной от пота ладонью Уороннен надавил на сенсор переговорного устройства. Дышать становилось легче – организм привыкал к бодрствующему режиму.

– Селяйне, это ты? Это ведь настоящий ты?

За полторы минуты ожидания он медленно пил, сжимая в зубах трубку подачи жидкости. Наконец переговорное устройство щёлкнуло:

– Да, Ола. Конечно, это я. У тебя ещё есть вопросы? Станция Обеспечения, как распределяющий центр…

Уороннен вырубил передатчик.

Голос был похож на голос Селяйне, но уж слишком он мягок. Селяйне, настоящий Селяйне, был тем ещё брюзгой, а на последнее замечание и вовсе разразился бы такой бранью, что Уороннен, как всегда, не знал бы, краснеть ему или смеяться.

Значит, это случилось. Они его заменили. Пока он спал, они отправили старика восвояси, посадив на его место робота. Конечно, ведь машина обходится дешевле! И плевать, что человек нечто большее, чем протоколы, программы и безупречная логика, что человек – это интуиция, это творческое начало, это нечто, способное принять парадоксальное, но при этом единственно верное решение…

Выходит, скоро очередь дойдёт и до него... Зачем в таком бесперспективном секторе человек?.. Надо же, машина с голосом Селяйне! Позаботились, чтобы страховщик чувствовал себя комфортно, чтобы он не слетел с катушек – глядишь, он даже ничего и не заметит. Только вот голос голосом, а характер Селяйне они передать не смогли …

Уороннен ощутил бьющее в подреберье чувство одиночества. Захотелось вскочить, броситься к Белой комнате. Но он сдержался. Медленно встал, уцепившись за поручни криосаркофага, соскользнул на пол.

Тело побаливало. Мягкий пол грел босые ноги. Он прошёлся, чувствуя, как корабль приходит в движение, хотя ощущение было скорее интуитивным: где-то зажглись лампы, ожидая его появления, чуть сильнее заработала вентиляция – призрачное эхо процессов, запущенных его пробуждением и внезапно полученной миссией.

Как всегда, в такие моменты Уороннен ощущал, насколько огромен его корабль. И пуст.

«Итак, – заставил себя думать Уороннен. ­– Где-то там, на краю сектора, Ларс Микельс, счастливый обладатель страховки класса «С-М».

Всех обладателей подобной страховки Уороннен представлял одинаково: коренастые, загорелые, с закатанными рукавами и улыбкой – то ли глуповатой, то ли слишком хитрой. Такие люди обычно достаточно самонадеянны, чтобы искать удачу на отшибе цивилизации – торгуя там, где можно торговать, разведывая там, где можно разведывать, в надежде, что волна массового освоения упустила залежи редких металлов. Однако на этих «остатках золотой лихорадки» и держится Контора в подобных секторах.

Уороннен вызвал Зи-Джи, и тот разбросал по стенам столбцы данных – опись. Шесть роботов-универсалов, автобурильщики и старенькая реструктор-фабрика промышленного образца – всё арендованное у Конторы. Не бог весть что, но, если Ларс Микельс наткнётся на жилу, сорок процентов его прибыли утечёт в карманы «Рэндер-энд-Рэндерс».

Уороннен втиснулся в комбинезон с треугольной эмблемой на груди, вышел в коридор. Подошвы оторвались от пола – трубообразный коридор соединял вращающиеся части корабля, создающие искусственную гравитацию. Уороннен поплыл, легко касаясь ладонями поручней. Инструкция требовала принять первую пищу – бесцветную клейкую массу для оживления кишечника – но Уороннен проплыл мимо кухни; мягкий свет в ней дрогнул и, словно удивившись, погас.

«А ведь её тоже уже разбудили», – подумал Уороннен, и чувство одиночества заскреблось в горле, точно ком из металлической стружки.

Он пролетел мимо отсека физического восстановления, оставил позади Зелёную комнату и уперся в белую округлую дверь. На какой-то момент он замялся, понимая, что игнорирует все инструкции. Нажав на биозамок, влетел в открывшийся проход.

На мягкой белой подушке лежала кошка. Её трехцветные – жёлто-бело-чёрные – бока тяжело поднимались и опадали. Она посмотрела на Уороннена измученным взглядом.

Притянутый гравитацией Уороннен упёрся подошвами в пол и первым делом выключил механическую руку, наливающую жидкий корм. Волна отчаяния отхлынула, уступив место жалости. Питомцы отходят от анабиоза тяжелее, чем человек.

Поджав ноги Уороннен сел на разбросанные по полу подушки и осторожно погладил кошку по голове. Рыжий хвост недовольно дёрнулся – когда ей было плохо, Эла не любила чужого внимания.

Уороннен встал, убрал повисшую металлическую руку в нишу, наполнил поилку водой. Ему ещё раз хотелось погладить Элу, но её желание вызывало в нём понимание. В конце концов, за это он и любил кошек.

В этом было что-то в высшей степени справедливое. Когда-то, давным-давно, шагнув в космос впереди человека, собаки, кошки, шимпанзе, и всякая другая живость за тысячи лет превратилась из подопытного материала в единственного партнера человека в его странствиях по угольно-черной бездне. Космос – место для одиночек. Вынужденных одиночек. Как бы ни старались психологи, высчитывая совместимость, запертые пространства, нештатные ситуации, давящее безмолвие космоса ломали их труд об колено – и чем дальше от центров цивилизации, тем жестче ломали. И самые близкие люди за сотни лет пути – пусть это время дробилось долгими периодами анабиоза – рано или поздно доходили до того, что готовы были вцепиться друг другу в глотки.

А обойтись совсем без людей оказалось невозможным. В конце концов, человек оставался единственным универсальным инструментом для обслуживания кораблей. Попытка дать им в помощники роботов обернулась крахом. Присутствие чего-то искусственного, маскирующегося под человека, лишь усиливало фобии, доводя их до точки взрыва.

Одиночкам было проще. Но и они медленно сходили с ума – от одиночества.

Спасение лежало на поверхности. Питомцы – кошки, собаки, змеи, ручные птицы, и прочее и прочее – не люди, чтобы создавать профессиональные или личностные конфликты. Но при этом они – живое, близкое и подсознательно родное; то, что было с человеком бок обок всю его историю. Некая память о Терре, о человечестве, оставшемся далеко за спиной. Животные требовали ухода, и это поддерживало пилотов в психологической форме – необходимость заботится о ком-то, кто в этом нуждается; то чего и не хватало даже при самых совершенных способах удовлетворения любых человеческих потребностей во время бесконечно долгих перелётов. Всё это заметно уменьшило случаи психозов, депрессии, нервных срывов. А Белые комнаты стали необходимой частью работы – без них дальнее космическое сообщение, торговые и культурные связи превратились бы в лотерею, а человечество давно рассыпалось бы на очаги, отделённые друг от друга неприступной стеной.

Уороннен сел в углу, наблюдая, как кошка приходит в себя. Она уже начала деловито вылизываться, колокольчик на её шее время от времени тихо клинькал.

Что же Микельс нашёл на Пратер-2?

Уороннен изучил описание планеты, спроецированное Зи-Джи. Сила тяжести 1,5 g. Кислород вырабатывается в основном колониями водорослей, покрывающими единственный мелководный океан. Климат засушливый, растительность на материке скудная. Дождей выпадает мало, но реструктор Микельса способен производить влагосборники из вулканического туфа, которого на Пратер-2 в избытке. Вполне пригодно для жизни. Только полезных ископаемых так мало, что добывать их – себе дороже. Может он решил обжить планету, а потом заявить на неё права? Может у него вспыхнула мысль, что через пару тысяч лет звёздные трассы сместятся в этот сектор, и его потомство когда-нибудь разбогатеет?

Уороннен ещё раз вызвал личное дело Микельса. Наследников у него не было.

С личного дела смотрело трехмерное изображение – глубоко посаженные глаза, чёрные жёсткие волосы, собранные в короткий хвост. Изображению больше двух сотен лет. За это время по счётчику Микельса могло пройти и сто лет, и тридцать, а могло и лет пять – всё зависит от того, сколько он бодрствовал, а сколько проводил в анабиозе – и теперь Микельс мог превратиться в глубокого старика, или наоборот, используя простую геронтологическую медицину, омолодиться до юноши, поменять пол, рост, форму носа, одним словом, мог выглядеть как угодно.

Проведя рукой по лбу, Уороннен заметил, что к ладони прилипли белые почти бесцветные волоски.

«Линяет», – с теплотой подумал он.

Он достал из ниши в стене перчатку для вычески шерсти, и, встав перед кошкой на колени, принялся её гладить. Эла заурчала и, вытянув шею, довольно закрыла глаза – от прежней её раздражённости не осталось и следа.

Перчатка быстро покрывалась шерстью. Природу не обманешь даже здесь, в космосе. Но Уороннен любил всё делать сам – вычёсывать, наполнять поилки и кормушки, убирать комнату, вычищать лоток. Ему всегда казалось, что он делает это лучше, чем автоматы, что Эле приятней, когда за ней ухаживает именно он. А закончив эту вахту, он отвезёт её в один из ветцентров, что вырастают на каждой планете быстрее, чем торговые посты и клиники, и Эла обзаведётся потомством. Семьдесят процентов его придётся отдать Конторе – права на каждое животное, вывезенное с Терры, принадлежит ей, но оставшихся котят он сможет взять на новую вахту.

Тут мысли его соскользнули к Селяйне – далекому голосу, обладателя которого он никогда не видел. А теперь и голос заменили суррогатом.

Но приступ отчаяния быстро угас – Эла перевернулась на спину, подставляя Уороннену пухлый живот.

Вернётся ли он сюда? Каждую вахту он проклинал этот сектор, проклинал его сонность, редкие и всегда ложные вызовы, которые отменялись по ходу пути. Он, только подписав контракт, уже не мог дождаться окончания вахты. Но потом... Пустота, тихие звуки безлюдного корабля, чёрный бархат космоса с игольными проколами звёзд снились каждую ночь, выворачивая душу из тела. И он вновь подписывал контракт – и именно сюда. Сможет ли он в другом секторе? А если нет – то сможет ли он вообще свыкнуться с жизнью в цивилизации, привыкнуть к светлому небу, к порывам ветра, к дождю и снегу; и к окружающим людям, не знавшим одиночества космоса?

Впрочем, оборвал себя Уороннен, это дело…

Ларс Микельс прибыл на Пратер-2, развернул лагерь, провёл сорок семь дней без происшествий, а затем – «Ограничение свободы». И полная тишина.

Да, могла произойти ошибка в выборе кодового сигнала, но Уороннен с трудом в это верил. Могли случиться землетрясения, обвалы, взрывы летучих газов – но «Ограничение свободы»? И на связь вышли бы роботы, но нет и их.

Флора Пртер-2 не агрессивна. Фауна – сплошные карлики. Разреженная атмосфера и скудные ресурсы не дают развиться крупным формам. В приморских болотистых областях есть и свои хищники – местные амфибии размером со спаниеля; обглодать труп они ещё могут, но убить человека – не тот принцип охоты и строения челюстей.

В любом случае до Пратер -2 – восемь месяцев лёта. За эти восемь месяцев Уороннен успеет проверить курс, изучить все материалы и подготовить своё тело к 1.5 g Пратер-2. А Ларс Микельс, если ему угрожает опасность, за это время успеет множество раз умереть.

Ну, а если ему ничего не угрожает – за ложный вызов Микельсу придется заплатить немалый штраф.

Эла урчала, то игриво кусая перчатку, то начиная её лизать. А Уороннен продолжал улыбаться, но машинально, исподволь. Какая-то внутренняя уверенность говорила ему: кажется, это дело было всё-таки первым настоящим за шесть столетий его вахт.

* * *

Вид с холма открывался унылый: неровное красное поле упиралось вдалеке в изломанные чёрные глыбы – выходы скальных пород; низкое, мутноватое как дно бутылки небо, и солнце Пратера, красновато-желтое, то и дело ныряющее в клочья пыльных облаков.

Уороннен чувствовал спиной узкую тень скайфиш – такую надежную. Конечно, если что-то пойдет не так, Зи-Джи даст команду скайфиш, каким образом вытаскивать его из передряги, но сейчас в этой тени было гораздо спокойнее.

Уороннен приземлился на плоском холме за пределами обзора из лагеря Микельса. Теперь путь был неблизкий, но это лучше, чем соваться в гущу событий без предварительного осмотра.

Разведка атмосферных ботов его озадачила.

Да, лагерь Микельса был на месте. И функционировал. От шахт до реструктор-фабрики сновали роботизированные вагонетки – у самой фабрики уже скопилась отвалы руды и шлака. Часть влагосборников была собрана. Недалеко от лагеря на стартовом столе находился корабль – по характеристикам корабль Ларса Микельса. Но – что самое странное – лагерь Микельса превратился в посёлок. Низина, похожая на ударный кратер, или на высохшее дно озера, вместила дюжину однотипных помещений. Реструктор Микельса производил стандартные здания, и ошибиться в их назначении было трудно. И весь посёлок казался пустым. По единственной улице гоняло пыль. А в ответ на запросы Уороннена приходило только унылое гудение атмосферных помех.

Покидая тень скайфиш, Уороннен ощутил легкий холодок невольной тревоги.

Глинистая почва сыпалась под ногами. Редкие метелки бурой травы, точно ороговевшие водоросли, придавали земле болезненный вид – ни дать, ни взять последствия атомной катастрофы.

Спустя десять стандартных минут на горизонте блеснула холодным светом точка – не больше игольного ушка. Уороннен достал из поясной сумки бинокль. Приблизив линзы к глазам, увидел корабль Микельса – с ржавыми потеками, но ещё отражающий свет своим термопокрытием. Выставленные пандусы напоминали шпаги, пронзающие акульи бока корабля. Гусеничные автоботы затаскивали внутрь огромные контейнеры с чем-то глинисто-красным. Автоботов скопилась целая колонна. Людей или роботов видно не было.

Уороннен проверил, легко ли фризер выходит из кобуры.

Через пару сотен шагов Зи-Джи дала комбинезону команду ввести Уороннену стимулятор – анаэробная нагрузка становилась слишком серьезной для его организма. Дышать было тяжело, спина и плечи под 1.5 g быстро сделались деревянными, будто он тащил на себе невидимый железный ящик.

Только тут Уороннен заметил, что характер растительности изменился. От метёлок красной травы остались лишь жёсткая на вид стерня – траву скосили ровно, как газон. Ещё через сотню шагов стало заметно, что скошенная трава растет близкими друг к другу рядами.

Уороннен остановился.

Какой в этом смысл? Выращивать модифицированные терра-культуры – это одно, но местную растительность? Может это и есть то, что нашёл тут Микельс? Наркотик – не до конца изученный и ещё не отмеченный в списках… Какое-то время он будет даже легален…Если так, то Контора загребет на этом кучу денег. И комиссионные…Уороннен ощутил необычайный прилив сил. Комиссионные будут огромными!

Уороннен растёр обрезанный стебель в ладонях, даже сквозь перчатки ощущая колкую сухость, ссыпал крошку в герметичный карман.

Светило Пратера висело на месте как шляпка ржавого гвоздя. Ветер толкал в спину, но невидимый железный ящик давил на плечи всё так же сильно. Глаза заливало потом – комбинезон Конторы не справлялся с его отводом. Приходилось оттягивать маску и вытирать лоб перчаткой; нос тут же забивался пылью.

Корабль Микельса приблизился. Показался посёлок – из низины торчали верхушки куполообразных крыш.

И вот он весь – лагерь Микельса – как на ладони. Жмущиеся друг к другу жилые постройки. Квадраты складов – шеренгой, точно пузатые солдаты. Тут и там зонты влагосборников. Реструктор-фабрика в дальнем конце поселка склонилась на бок – видимо, там уже шел процесс автоматического свертывания.

Уороннен так увлекся созерцанием панорамы – будто кукольный городок раскинулся у его ног – что не сразу заметил человека, прямо перед собой, внизу.

Человек работал у влагосборника. Отсюда он был похож на лилипута, пританцовывающего в тени большого зонтичного растения. Он был спиной к Уороннену и, видимо, по чистой случайности не заметил его, торчащего на фоне неба.

Уороннен начал спускаться. Мелкие камни осыпались вниз как морская галька – Уороннен взмахивал руками, старался двигаться медленно. И тихо. Возможность подобраться незамеченным. Внезапное появление. Первая реакция, эмоция, которую не успеваешь спрятать – она могла сказать многое.

Человек был поглощен работой. Невысокий. Коротко стриженая голова, крепкая шея. Одет легко: брезентовые штаны, чёрная рубаха с закатанными рукавами. Маски на лице нет – ветер гнал пыль поверху, внизу воздух был чище.

Спустившись, Уороннен стянул с лица маску, откинул капюшон. Гул ветра ударил в уши.

Человек свертывал конденсплёнку в чехол. Замер – на мгновение, как ящерица, инстинктивно претворяющаяся мертвой. Уороннен успел заметить, как дрогнули плечи, прежде чем человек резко повернулся.

На лице – короткий испуг, удивление, и… – оно окаменело, словно напряглась каждая лицевая мышца.

Микельс.

Он был таким, каким Уороннен видел его в личном деле. На щеках продольными бороздами пролегали морщины, на висках белела седина – вот все изменения за две сотни стандартных лет.

– Ларс Микельс? – Уороннен ощутил, как взгляд человека скользнул по эмблеме Конторы на его груди. – Номер индивидуальной страховки 1077829 С-М?

– Да. ­– Жестко и, кажется, с вызовом.

– Я Ола Уороннен, представитель «Рэндер-энд-Рэндерс». Страховщик первого класса. Думаю, вы понимаете, почему я здесь.

И он огляделся – медленно, картинно, как хозяин, как лев, вернувшийся в свой прайд; невербальный жест, говорящий: вот, теперь всё это принадлежит нам.

Человек сжал губы, однако от Уороненна не укрылось, что за реакцией неприятия было что-то ещё, что-то недоверчивое, пугливое как у животного.

Уороннен вытащил из кармана белый шар анализатора.

– Сожмите в руке.

Сделав пару чётких шагов – даже слишком четких – Уороннен вложил шар в открытую ладонь, загорелую и крепкую как клешня. Уороннен был на полголовы выше и чуть шире в плечах, но организм Микельса давно уже свыкся с условиями Пратер-2. Завяжись между ними драка, Уороненну пришлось бы несладко.

Шар в руке человека вспыхнул зелёным. Маркеры ДНК и капиллярного следа совпадали с образцами Ларса Микельса на девяносто девять процентов.

– Это ваше жилое помещение? – Уороннен боднул головой в сторону ближайшего дома, и не дожидаясь ответа, шагнул к двери.

Он держал себя уверенно, говорил сухо, официально. Но сейчас он весь внутренне сжался. Микельс шёл следом. Уороннен был спиной к нему – был беззащитен. Если Микельс попробует напасть… Применение физической силы к работнику «Рэндер-энд-Рэндерс» грозило штрафом. И часть этого штрафа уходила на счёт работника, против которого применена сила.

Вакуумный замок щёлкнул. Уороннен ступил в комнату, обернулся. Микельс запирал дверь. Нападать он, кажется, не собирался.

Уороннен разочарованно опустился в ближайшее кресло. Огляделся. Всю комнату заливал жёлтоватый свет – под спектр солнца Терры. На полу вразброс стояли ящики из непрозрачного пластика. К дальней стене прижалась кровать с гидроматрацом. У другой стены – грязная кулинарная машина. Стол, несколько кресел – всё в каком-то беспорядке. Межкомнатные двери глухо прикрыты. Он что жил тут, в одной комнате стандартного двухэтажного дома? Что тогда в других комнатах? Что в других домах? Зачем они вообще?

Беспокойство стянуло Уороннену глотку. Он в очередной раз ощутил, что дело идет как-то не так, что во всем есть что-то странное… Странные мелочи, мелкие вопросы. И ответа на них он пока не мог нащупать.

Микельс стоял у входной двери, широко расставив ноги, скрестив мускулистые руки на груди – невербальная попытка доказать, что хозяин тут всё-таки он.

В комнате было прохладно. Остывающий пот холодил кожу на лбу.

– Не сделаете лимонад?

– Что? – Брови Микельс дернулись вверх. – С какой это стати?

– В горле саднит. У вас тут пекло, не иначе! – И подавшись вперёд, Уороннен понизил голос до шепота. – На что надеялись, Микельс? Изменить личность, да? Я слышал, за Проксимой можно сделать замену костного мозга. Без проблем – плати деньги, и вот тебе новое ДНК. И прощай, Ларс Микельс! Прощай чеки «Рэндер-энд-Рэндерс»!.. Поверьте, Микельс, мы проходили это множество раз. Это сейчас разница между должником и преступником кажется незначительной. Здесь, вдали от цивилизации… Но «вдали от цивилизации» не значит «вдали от нас»! Должник – это… Это ведь… Найдите кого-нибудь, кто не должен «Рэндер-энд-Рэндерс»! Все должны. Кто-то больше, кто-то меньше. Всякий, кто хочет играть, платит за вход. «Рэндер-энд-Рэндерс» как мать, которая вкладывает в своих детей. А вы ещё можете досрочно всё погасить... Таково ремесло. Сами знаете: немного удачи – и вот оно, богатство. Чего только не рассеяно в этой ледяной пустыне…. А попробуете сбежать – за вашу голову выставят ценник. Вам ведь понятно?

Уороннен откинулся на спинку кресла и положил руку на фризер.

– Микельс, – доверительно прибавил он. – Вы не первый, кто пытается убежать от одних долгов, делая массу других. Но уплата штрафа дешевле, чем рандеву с Отделом Взысканий. Верно, Микельс?

Губы Микельса сжались в улыбку – сардоническую, бесцветную как ухмылка силиконовой маски.

– Ошибка. Случайность. Всё – ошибка.

– Конечно. Случайность, ошибка… Но у вас было восемь месяцев, чтобы её исправить, обойтись меньшими суммами.

– Передатчик сломан…

– Вы чинили его восемь месяцев? Лагерь в порядке. Погрузка идёт полным ходом. И наша техника работает исправно. Реструкторы создали бы сотню, тысячу передатчиков за восемь месяцев.

Микельс отвернулся. Подошёл к кулинарной машине, стал набирать коды.

«Лимонад делает», – с удивлением подумал Уороннен.

До него донеслось тихое – тот шепот, что слышен громче, чем иная речь:

– А, не понимаете. Контора… Вы сами… Вся служба страховщиков – придаток к железкам… Никчёмный придаток к железкам. Если бы что-то случилось, я был трижды… У меня и кости бы высохли!.. Падальщики. Трофейная команда. И бельё бы с трупа стянули в счёт долгов.

Микельс уперся руками о стол, казалось, голова его провалилась куда-то вниз, в плечи.

– Я уже трижды должник! Питомец… Макс… Доберман… Я не знаю, что с ним... Он просто… Он просто… Не рассчитаться перед Конторой!

Уороннену вспомнилась Эла. Она теперь там, на орбите, в огромном пустом корабле. И ухаживает за ней механическая рука.

– Вот что, Микельс, – сказал он чуть жестче, чем собирался. – Сначала опись. Потом рассчитаем сумму выкупа, арендные взносы. Оборудование остаётся у вас – если пожелаете. Конечно, стоимость, теперь будет выше. Корабль, вся техника... Никто не отнимает у вас свободу и возможность заработка. Просто наши отношение будут… Скажем так, гораздо плотнее. И процент нашей доли – выше. «Рэндер-энд-Рэндерс» всегда даёт шанс отработать долги. Однако… – Он выдержал паузу. – Расскажите о наркотике.

Микельс повернулся. Глаза у него были округлыми, влажно блестящими.

– Наркотике?

– Да, Микельс. Наркотике.

– Каком это?..

– У вас его целое поле. Наркотик, который вы тут нашли. Сейчас роботы грузят его на корабль. Целые контейнеры. Ну, вспоминайте.

Какое-тот время Микельс продолжал смотреть на него так, будто они разговаривали на разных языках. Затем что-то в лице его дернулось. Он подался вперед и закинул вверх голову, словно пытался рассмотреть что-то на потолке.

– А, как же, как же!.. Наркотики! Да… Наркотики…Да это же трава! Обычная трава! Местная растительность. Они ведь её едят – местную растительность! Разве не ясно?

– Они?

– Они. Куоры…

Наступило молчание – короткое, но ощутимое, точно этим молчанием, как ногтем по бумаге, провели невидимую черту.

В Микельсе опять что-то поменялось. Он смахнул со лба тощую седую прядь – движение было нервным.

– Ну… – наконец протянул он. – Я называю их куоры. Наверное, есть другое название. Чего-то-там-Пратера. Не знаю, кто этот Пратер, но скромником он точно не был...Я давал им другую пищу, свою пищу. Они её едят, но больше любят эту. Эту свою траву. Я, конечно, набрал семян, набрал образцов. Я уже могу синтезировать её, но не в таких же количествах… Я не думал, что их будет так много! Так много! Они приходили и приходили. Они даже дрались за пищу и место. Грызлись! Между собой. На это смотреть невозможно. Неестественно. Пришлось сеять поле. Чёртово поле – адская работа! ­Но я не уверен. Не уверен, что хватит. В Зелёной комнате много не вырастишь. Хватит ли её в полете? Не знаю. Просто не знаю! – Микельс словно перестал замечать Уороннена. Над переносицей у него образовалась глубокая складка. Глаза забегали из стороны в сторону, будто не зная, за что зацепиться. – Уместить. Я их и уместить-то не могу. А если они начнут размножаться? Ведь обязательно начнут. Корабль просто не вместит. Но оставить – нет-нет-нет! Ни одного. Ни одного! Здесь пустыня, здесь голод. Не выживут. Они и так вымирают. Такие тощие, голодный. Куоры – вымирают!

«Так вот оно что! – понял Уороннен. – В космосе. Без питомца. Что там с его догом? Чувство вины за питомца. Придумал себе друзей, которых нужно спасать… – Указательный палец уперся в спуск фризера. – Свихнулся».

– Днём спят. Днём слишком жарко. Сами они не прокормятся. А ночью здесь холод, настоящая стужа. Они умирают с голода. Я видел, как они умирают с голода. Десятками! – Грубоватый голос Микельса дребезжал почти детской растерянностью.

– Микельс! – попытался прервать его Уороннен. – Микельс! Мы теряем время. В ваших же интересах переподписать контракт как можно быстрее.

Микельс уставился на него, будто Уороннен только что возник из пустоты.

– А на вашем корабле хватит места?.. Вы, конечно, скажете, что теперь они принадлежат вам… Ладно, пусть. Пусть так. Но ведь их нельзя оставлять!

– Микельс, – Уороннен пытался изобразить улыбку, но это было не так легко – внезапное мышечное напряжение стянуло ему лицо. – Микельс. Мы не посягаем на то, что не указано в первичном контракте. «Рэндер-энд-Рэндерс» не меняет правил. Контракт для нас священен. И только мы даём возможность заработать состояние честным трудом. Только «Рэндер-энд-Рэндерс» оберегает своих клиентов. Только «Рэндер-энд-Рэндерс» выдаёт в частное пользование технологии, которые …

Сосредоточившись на Микельсе, ловя каждое его движение, он только сейчас заметил, что ближайшая межкомнатная дверь приоткрыта – чуть-чуть, на ширину ладони. И, кажется, она открылась только сейчас. Он уже собирался вернуться к Микельсу, продолжая пичкать его инструкциями из буклетов «Рэндер-энд-Рэндерс», незаметно держа его на прицеле, но тут из приоткрытой двери выскользнуло нечто живое.

Небольшое существо – дюймов двадцать в длину – оно припадало к полу как ящерица. Глиняно-красная шерсть с чёрной полосой по хребту. Три пары лап. Передняя часть тела приподнята почти вертикально. Маленькая округлая голова на короткой шее. Чёрное пятнышко носа, узкая прорезь рта с ровной полоской зубов. И большущие как плошки глаза лазурного цвета, будто два зеркальца отражающих море и далёкое, почти забытое небо Терры.

Забавно переваливаясь, существо приблизилось, замерло, шевеля короткими треугольными ушками. Уороннен заметил, что у существа есть хвост – короткий и плоский. С явной опаской существо сделало ещё пару движений, оказалось прямо у ног Уороннена. Будто не решаясь, протянуло передние лапы с чётырьмя розовыми пальцами – один палец противостоял другим как на человеческой ладони – коснулся синей штанины фирменного комбинезона. Уороннен ощутил теплоту, мягкими волнами прилившую к его горлу. Захотелось погладить жёлтую шерсть, почесать за дрожащими ушами. И эти глаза – они казались всё больше и больше, всё глубже и глубже. Он уже потянулся к нелепой, забавной мордашке. Но тут существо исчезло – его будто выдернули. Мелькнуло перекошенное лицо Микельса. Уороннен машинально выхватил фризер, надавил на курок. Микельс вскрикнул. Существо выпало из его рук, и, тонко взвизгнув «куор!», шмыгнуло в приоткрытую дверь.

– Чёрт возьми, Микельс! – Уороннен стоял, целясь в упор.

Микельс растирал побелевшую ладонь. Воздух шипением проходил сквозь сжатые зубы.

– Я поставил фризер на максимум, – предупредил Уороннен. – Ещё один фокус – жидкости в вашем теле замерзнут и разорвут клетки изнутри!.. Что это было, чёрт возьми?

И тут же понял: куоры, конечно же, куоры. Настоящие куоры.

Внешний вид – да, что-то припоминалось, было в отчётах, какие-то местные никчемные грызуны. И тут же он вспомнил глаза – в них действительно что-то блестело, вспыхивали тонкие лазурные искры – лазурь неба, тонущая в лазури вод. А как оно забавно передвигалось, как пёс виляющий хвостом – да нет, как сам виляющий в покорной радости собачий хвост. Уороннен понял, что улыбается. Пальцы у куор маленькие и розовые…

Микельс сжимал и разжимал онемевшую кисть.

– Вы… Вы же говорили… они не нужны! Сказали… не будете забирать!

За стенкой началось какое-то шевеление, будто там оживало нечто большое и неповоротливое.

Уороннен тревожно отступил от приоткрытой двери.

– Что случилось, Микельс? Почему «Ограничение свободы»?

– Я же… Я же говорил: ошибка. Они любопытны. Им всё нужно потрогать, всё изучить. Я же просто не знал. Вещи падают и бьются. Но тогда я не знал…

Шевеление становилось всё громче. Несколько дверей приоткрылось, и из черноты отражённым светом блестели фосфоресцирующие плошки лазурных глаз.

– Микельс, надо идти.

–Зачем?

Уороннен нацелил дуло фризера в складку его бровей:

– Надо. Идти.

Микельс засопел, но поплёлся в сторону двери.

«Какой же он безвольный», – подумал Уороннен, и от этой мысли ему сделалось особенно не по себе.

Выходя, Уороннен успел заметить, что несколько куор ощупывают ножки кресла, в котором он недавно сидел. Дверь встала в пазы, будто стирая эту картинку.

Светило Пратера всё так же висело на небе, всё так же ветер гнал пыль высоко над головой, но теперь сам лагерь казался Уороннену иным. Влагосборники. Многие уже демонтированы, но их и сейчас больше, чем нужно одному человеку. И дома…

– Что в домах, Микельс? – И тут же ответил сам: – Куоры…

Ну, конечно, реструктор Микельса ограничен стандартными сооружениями – где там планировка для шестиногих грызунов. А в ангарах им, стало быть, не комфортно… Но сколько ресурсов ушло на каждый дом? И времени?

– Микельс, что вы заработали на этой планете?

Микельс криво усмехнулся, и Уороннен отметил: здесь, отделённый от куор толщиной экранированных стен, этот парень куда как агрессивней.

– Я отдам каждый грамм руды, что вытащил из этой глыбы. Но Контора – нет, Контора на этом не разбогатеет!

Ничего, понял Уороннен. Все ресурсы шли на дома, вся энергия – на рециркуляцию воды и пищи. На комфорт. Всё – на куор. Да ещё поле – как он там говорил: адская работа? Он что, переделывал роботов, или сам вручную его обрабатывал? И не сбежал-то он лишь потому, что не успевал погрузить пищу для куор. Иной, задолжав «Рэндер-энд-Рэндерс», бросил бы всё и тут же дал деру, едва корабль Конторы замаячил бы на радарах.

– Они угрожали? Эти… куоры, они вам угрожали?

– Что? Как это? – Лицо Микельса скривилось презрением. – Как вы себе представляете. Вы же их видели. Они маленькие. Они беззащитные. Милые и беззащитные.

Бросив взгляд поверх плеча Микельса, Уороннен увидел: в дальних домах приоткрыты двери, и оттуда цепочкой, виляя из стороны в сторону, выбегают маленькие рыжеватые существа.

– Микельс, – сказал Уороннен, ощущая внезапную сухость во рту. – К кораблю. Сейчас же.

И для верности махнул дулом фризера.

Микельс недовольно сопя, стал подниматься по склону. Уороннен, пустив его вперёд, видел сгорбившуюся крепкую спину. Склон был не так уж и крут, но Уороннен поднимался с трудом – давала знать непривычная сила тяжести. Он начал задыхаться и уже заметно отстал, когда Микельс оказался на вершине и что-то прохрипел – слова унесло ветром.

Уороннена охватила паника. В таком положении он был уязвим. Микельс мог поднять какой-нибудь камень и с легкостью размозжить ему голову.

– Они идут за нами! Идут! – Наконец донеслось до Уороннена. Он обернулся. Группа куор сгрудилась у начала длинного подъема. Мерно качались из стороны в сторону маленькие головки. Большущие точно удивлённые глаза сверкали, словно в них горели лазурные лампочки. Ближайшие куоры ощупывали камни, на которые только что наступал Уороннен.

На Уороннена накатила волна нежности. Он почувствовал, что его тянет туда, вниз… Переборов себя он рывками преодолел остаток пути – и, задыхаясь, оказался с Микельсом лицом к лицу.

– Они идут за нами! – повторил Микельс, на губах его играла наивная детская улыбка.

– Всё, Микельс, пора.

– Ну, нет! – улыбка Микельса заострилось. – Меня не обменишь! Вы обещали! Я их тут не оставлю!

– Мы вернёмся. Когда закончим…

– Нет! Только с ними! Я пойду только с ними! Они гибнут! Их нельзя оставлять! Смотрите. Им нужен уход, забота. И если не мы…

Уороннен поглядел вниз. Куоры поднимались – такие маленькие, беззащитные. Испуганные огромные глаза. Тревожные робкие движения. Передние лапки с маленькими пальцами, ощупывающие каждый камень. Хрупкие создания в голодном ветреном мире.

Уороннен с трудом оторвался от этого зрелища и зло выпалил:

– Нет! Мы уйдём! И оставим их здесь!

Глаза у Микельса остекленели, челюсть выпятилась. Уороннен ткнул его фризером в грудь.

– А иначе…

Микельс скользнул по оружию взглядом. И улыбка его стала ещё шире и острее, будто её наточили о грубый камень.

– Да ну. А фризер-то и раньше раз был на максимуме. Я вижу. Я же вижу. Вы – Контора. Делаете деньги на всём. Должники не должны умирать. Должники обязаны…

Резким движением Уороннен ударил рукоятью фризера Микельса в лицо.

– Ох!

Падая, Микельс ухватился за пояс Уороннена, повлёк за собой. Уороннен нажал на спусковой крючок.

– Ах ты!..

Уороннен, вскакивая на ноги, увидел, что Микельс держится за колено. Из-под ладоней выходил бледный пар.

– Ну, умник! А на это что скажешь!

В ответ Микельс издал нечто среднее между стоном и тяжелым выдохом. Лицо его стало прозрачным, как рыбье брюхо, глаза медленно начали закатываться, обнажая белки.

– О, нет-нет-нет!.. – Уороннен ухватил его за плечи. Выстрел фризера не смертелен, но из-за разности температур давление внутри организма падало, а Микельс получил уже второй такой выстрел.

Уороннен потянул неподъёмное тело от края низины. Пот щипал глаза. Пыльный ветер давил на спину. Браслет Зи-Джи на запястье отчаянно вибрировал.

Из низины показались первые куоры.

Сердце у Уороннена сжалось. Вот они – маленькие, с испуганными лазурными глазами. Слабые. Гибнущие тут.

Уороннен отпустил плечи Микельса. Сделал шаг в сторону куор.

Но тут ветер ударил его в спину так сильно, что он, не удержавшись, свалился на грунт. Алый всполох, точно из-под земли пробилось новое солнце. Уороннен машинально прикрыл голову руками – ветер рванулся обратно, из кратера, с облаками камней и пыли.

Уши заложило, оставив мир в звенящем пыльном мраке. Осколки рассекли ткань перчаток. По лбу потекла горячая струйка. Боли не было – только звон в голове и пыль.

Что-то впереди расцвечивало пыльную взвесь, точно маяк в густом красном тумане. И Уороннен с запозданием, словно мысль эта шла пешим ходом через всю вселенную, понял – скайфиш. Скайфиш выкинул перед ним трап.

Превозмогая тяжесть в мышцах, он встал на ноги, пятясь рассмотреть Микельса. Он оказался тут же, в двух шагах, сидящий на корточках в позе богомольца и напоминающий красную глыбу.

Уороннен схватил Микельса за волосы и, дернув на себя, впихнул в распахнутый люк.

Когда они улетали, Уороннен бросил взгляд в боковые иллюминаторы. Здания в низине горели – черные прожилки в красном море огня. И над всем этим горячими спиралями вился мертвенно-белый дым.

* * *

Первым желанием Уороннена после стыковки было набрать код Станции Обеспечения. Но он мысленно отругал себя, представив голос машины, заменивший Селяйне.

Корабль ещё кружил на орбите рыжей планеты, набирая максимальную угловую скорость. Медицинские боты подлатали Микельса, и тот сидел теперь тихо с какой-то похмельной угрюмостью. Криогель медленно заполнял его криосаркофаг. Обследование не показало повреждений, кроме легкой стадии истощения, сломанного носа и кучи мелких царапин. Организм Микельса функционировал без серьезных изменений, разве что в плазме крови обнаружилось повышенное содержание окситоцина. Он был спокоен, даже вял. Говорить отказывался и вот-вот должен был погрузиться в длительный сон гибернации.

Оставив его в медицинском отсеке, Уороннен уселся в свой криосаркофаг и невольно уперся взглядом в серое пятно переговорного устройства.

Если бы Селяйне, настоящий Селяйне, был там…

На вызов Уороннена он ответил бы грубо, словно его отрывали от каких-то важных дел:

– Какого черта?

Но Уороннен сразу бы осадил:

– Чрезвычайная ситуация. Требуется перевести Пратер-2 в статус «Опасные планеты».

В ответ пришло бы какое-нибудь вопросительное мычание.

– Источник опасности, – добавил бы Уороннен. – Местные грызуны. Специфическая опасность. Можно сказать, уникальная.

И Селяйне точно посоветовал бы ему сполоснуть мозги жидким азотом.

– Нет, Селяйне, ты не понимаешь. Сигнал Микельса – действительно «Ограничение свободы». Хоть он и думал, что ошибался. То, что с ним сделали, – идеальное рабство. Куоры превратились для него в нечто более ценное, чем он сам. А ведь идеальный раб – это раб, который делает всё по своей воле. Он не чувствует, что его положение неправильное. Он не готовит бунт – он никогда о нём не подумает. И вот – венец эволюции, покоритель космоса, расселившийся по вселенной, добровольно уходит в рабство к грызунам, у которых мозг размером с грецкий орех.

На том конце, в далёкой Станции Обеспечения, наверняка повисла бы долгая тишина.

– Пратер-2 планета со скудными ресурсами. Флора и фауна в состоянии перманентного вымирания, жесткой борьбы за ресурсы. – Уороннен вспомнил куор, сгрудившихся внизу пологого склона – маленькие рыжие пятнышки, испуганные круглые глаза. Как же это не шло к «жесткой борьбе за ресурсы». Даже сейчас он ощутил прилив жалости и умиления. – Как они окрутили Микельса? Микельс был податлив как глина, когда они были рядом. В его плазме полно окситоцина, гормона, отвечающего за социальные связи. Могли ли они вызвать его усиленную выработку? Или он вырабатывался сам, в ответ на сложившуюся ситуацию? Но если предположить первое, значит, они производят какой-то фермент, действующий на человека, на существо другой звездной системы. Но это ведь невозможно.

Впрочем, на планете уже был человек. Азия Пратер. Девять сотен лет тому назад.

Куор он, конечно, встречал – это есть в его отчётах: они описаны как «Песчаные грызуны Пратера», хотя правильнее было бы назвать их аналогами грызунов. Но ситуации подобной ситуации с Микельсом не случилось. Что же произошло за эти девять сотен лет?

Уороннену вновь вспомнились забавные мордашки – воспоминания будто навсегда застряли под его веками – тревожные, пугливые, безобидные существа, настороженные движения.

Вот так же, должно быть, вышли они к лагерю Пратера, привлеченные запахами воды и пищи. Осторожные, просящие… Они и вправду выглядели незащищенными в этом пустынном красном аду. Возможно, Пратер их подкармливал – скупая документация не содержит деталей. Пратер был старым исследователем и точно знал, что опасно, а что нет. Космос вообще странное место. Всё в нём отчаянно бьется за жизнь, всё в нём нападает, подкрадывается, вырывает еду из рук вместе с самим руками. А эти существа – нет. Возможно, Пратер подкармливал не всех, а только самых милых, самых забавных, самых беззащитных. Пртатер был стар, Пртатер был утомлен холодным одиночеством звезд. Возможно, эти самые беззащитные и забавные единственные и выжили в популяции.

Пртатер стал для куор источником выживания, и способ этого выживания – казаться незащищённым, трогательным.

Для природы нет ничего уникального. Животные, вся экосистема планеты не знает, что есть какое-то «вне», из которого приходят чужаки. Если что-то есть, значит, это есть всегда. На планете появился Азия Пратер. И принёс с собой изобилие. Ничтожное по меркам человека, но огромное по меркам скупой планеты. Он был источником жизни, и куоры начали к нему приспосабливаться. Но Пратер улетел. А изменения в куорах остались – спали девять сотен лет, почти полторы тысячи поколений. В условиях вечного голода природа не разбрасывается способами выживания. Девять сотен лет, почти полторы тысячи поколений. Пока не появился новый человек, новый Пратер – Ларс Микельс.

«Они приходили и приходили». Смогли ли они выработать некий фермент, провоцирующий выработку окситоцина, или сам их вид – вид обновленных куор, сплошь несчастных, сплошь милых, сплошь беззащитных – вызвал в нем выброс окситоцина. Выброс гормона, встроенного в сложную систему, вызывающую ту фундаментальную потребность в доверии к окружающему миру, что почти исчезла за тысячелетия космических странствий, тысячелетия столкновений с чуждым, голодным и злым.

Ларс Микельс, хомо сапиенс, имеющий огромные технические возможности, обеспечивал их лучшим. И делал это в ущерб себе – у него ведь легкая форма истощения – и был этому только рад!

Идеальная форма паразитирования – паразитирование на человечности. Особенно если человек устал завоёвывать, осваивать, нести груз доминантного вида во враждебной и странной вселенной, устал забывать, что главное в нём – всё-таки сострадание и доброта. И не устало ли от этого всё человечество?

Уороннен вспомнил то ощущение – там, у края низины – похожее на впрыскивание в вены живого щемящего сердце тепла…

Микельс собирался вывезти куор с планеты. Не успей Уороннен, он бы вполне это сделал. И что тогда? Столкновения с другими людьми неизбежно – ведь человечество, так или иначе, всюду. Куоры расселились бы от планеты к планете как чума, как мозговая плесень. Человечество само расселило бы их по Вселенной, создало для них условия на каждой планете, в обход инструкций и санитарных кордонов – он ведь помнил то экзальтированное состояние Микельса. И вот венец эволюции превращается в обслугу для ничтожных грызунов. Всё для них, а не для себя. Потому что они милы, беззащитны, забавны…

Уороннену стало жарко. Он потянулся и тронул сенсор переговорного устройства. Ожидая ответа, успел подумать: выходит главный не тот, кто сильнее и умнее. Главный тот, кто управляет самым умным и сильным. И зачем тогда нужен этот чёртов разум – чтобы потерять его и стать рабом?

Но эту мысль тут же сменила другая: и всё из-за того, что человек сделал для беззащитных существ, то, что не должен – проявил человечность? И это скатило огромный камень с вершины горы – сильнее, чем холодность или откровенное насилие. Неужели человечность и Вселенная несовместимы?

– Да, Ола. – Хрипловатый учтивый голос. – Твое задание выполнено?

– Запрос на перевод Пратер-2 в категорию «Опасные планеты».

И через долгие, пустые – пустые от слов, пустые от мыслей – минуты ожидания:

– Запрос принят. Я отправил его в Отдел Корректировки «Рэндер-энд-Рэндерс». Нам нужно обоснование. Какова сохранность арендованной техники?

Робот. Конечно, ему отвечал робот.

– Объект, Ларс Микельс, номер индивидуальной страховки 1077829 С-М, стал жертвой биологической угрозы нового типа. Арендованная техника потеряна. Взыскать сопутствующие проценты мне видится невозможным. Отчёт и записи Зи-Джи я оправляю в Отдел Расследований. – Ведь это моё последнее дело, внезапно подумал он, и я делаю его как надо. – Оставляю решение финансовых вопросов на Юридический Отдел Головного офиса.

И не дожидаясь ответа, Уороннен вырубил связь.

Да, будет расследование. Контора не получит прибыли, а значит расследование будет серьёзным. Уороннен понимал, что все его действия были правильными. Ситуативно-правильными. Но Контора вцепится в них с Микельсом зубами и перевернет на планете каждый камень, чтобы найти козла отпущения.

Чувствуя легкую слабость Уороннен поднялся из криосаркофага и нырнул в цилиндрический коридор. Невесомость успокаивала, как купание в тёплой воде.

Да, они перевернут каждый камень, надеясь взыскать с них вдвое больше потерянного. Вокруг Пратер-2 начнется такое шевеление, которого тут отродясь не бывало. И это притянет сторонние взгляды. А когда всё закончится – пары-тройки встреч с куорами будет достаточно – и планету закроют, появятся горячие головы, которым непременно нужно будет на неё свалиться. Они всегда находятся – такова уж природа человека. В секторе вновь будет полно людей – попадающих в беду, ломающих технику, запаздывающих со счетами, и прочее, и прочее. Как тут обойтись без страховщика? И – почему бы и нет – именно того, что остановил самое необычное из всех возможных порабощений человеческой расы.

Уороннен улыбнулся – и на Станции Обеспечения тоже придётся поработать человеку. Возможно даже, брюзжащему старику с хриплым голосом… Всё может быть.

Он медленно плыл, отталкиваясь от поручней.

А ведь Микельс, сам того не подозревая, оказался прав – «Ограничение свободы»! Вот он, человек, – не только инструкции и протоколы, а то таинственное, заставляющее его делать что-то неверно, но при этом более правильно. И разве у куор были шансы? Как не замуровывай разум, он прорвётся. Рано или поздно талант куор не сработает, и человек очнется, увидит, кем он стал – рабом существ в десятки раз глупее его – что он разнёс их от планеты к планете как споры; что он стал лишь обслугой, функцией. И пусть это увидит всего один человек – этого достаточно, за ним рано или поздно пойдут другие. Шоры спадут.

Он улыбался.

Нет, человечество не так легко победить.

Он летел, энергичнее отталкиваясь руками. Чувство космического одиночества отступило – там, за белой дверью, его ждала Эла.

Эла любила, когда за ней ухаживали не роботы, а он, её хозяин. Она линяла, и нужно было как следует её вычесать. Налить воды. Почистить лоток. Насыпать любимый корм. Погладить. Убрать комнату. Поиграть. Вычесать. Налить воды. Сменить лоток…