Петербуржский инцидент
Утром второго ноября на набережную Мойки выползла человеческая рука. Бледная женская рука с аккуратным маникюром. Вскарабкавшись по гранитным плитам на тротуар, она около пятнадцати минут ползала туда и сюда, отчаянно жестикулируя и пугая прохожих, после чего явилась полиция. Руку, брыкающуюся и извивающуюся, стремительно зеленеющие офицеры упаковали в непрозрачный пластиковый мешок и увезли.
А всего через несколько часов случилось событие, затмившее и живую конечность, и все остальные странности, обрушившиеся на город. И прекратившее их.
Но началось всё раньше. Гораздо раньше.
15 октября.
Великобритания.
«Да»!
Она сказала «да»!
Ответила бумажным письмом, подражая настоящим аристократам. Заставила Алекса Хоули две с лишним недели мариноваться в тягостном ожидании. Но всё же…
Всё же «да»!
В тщедушном теле его старушки-матери тут же появились силы бегать по ветшающему поместью и причитать:
— Мезальянс! Мезальянс!
Алекс отмахивался от неё, один за другим выворачивая на пол содержимое шкафов, переворачивая сундуки и с отвращением пиная порченые крысами тряпки.
— Где же, где?! — рычал он, мечась из комнаты в комнату.
— Мезальянс, Алекс! Она ведь не знатного рода!.. — продолжала назойливой блохой зудеть старуха. — Подумай о крови, подумай о…
— Много ли денег наша кровь нам приносит? — не выдержав, рявкнул Алекс.
— При чём здесь… — картинно схватившись за сердце левой рукой, пальцы правой старуха прижала к губам и произнесла хриплым шёпотом: — Ты готов торговать титулом! Готов торговать фамилией!
— И не только! — выдохнул Алекс ей прямо в лицо.
Возможности ответить он старухе не дал: выскочил в холл и двумя плавными прыжками взлетел на верх скрипучей лестницы.
— Алекс! — донеслось снизу. — Куда ты?!
Плюнув через плечо, Алекс налёг плечом на дверь и толкнул, обнажая клыки в диком оскале. Старые доски взвизгнули, как будто отговаривая его от глупого решения. Но Алекс не слушал дом так же, как не слушал мать: отклонился назад и снова налёг на дверь, толкнулся ногами, рыкнул, сжимая кулаки… и с наслаждением увидел, как по гнилому косяку побежала, обнажая трухлявое нутро, трещина. Стон старого дерева перекрыл негодующий вопль матери.
Комнату старой морской волчицы Беатрис Хоули Алекс знал хорошо. Дальняя по коридору направо, пропахшая старой дворнягой, мокрой шерстью, морской солью, кровью… всем, на чём старшее поколение сделало состояние.
Проржавевший замок на двери разлетелся после первого же пинка, как будто ждал с нетерпением, когда кто-то дерзкий и безрассудный ворвётся в старую комнату, перепугав вековую пыль. Александр оскалился, глядя на абордажную саблю на стене. Не потускневшая за годы бездействия, хищная, жадная. С какой радостью он схватил бы её со стены и помчался в огромный мир, добывать славу и золото!
Но времена изменились. Теперь даже безродной богачке из Польши нужно принести в зубах что-то помимо древности рода, чтобы она до тебя снизошла.
— Алекс! — донеслось снизу. — Не смей!
— Вы уже достаточно долго не смели… — пробормотал в ответ Алекс.
Едва зайдя в комнату, он понял, где именно нужно смотреть. Картина на стене — единственная в комнате. Беатрис Хоули видела в картинах только материальную ценность: мазня на холсте либо чего-то стоила, либо не годилась даже на растопку. Но конкретно эту мазню, с попавшим в шторм парусником, она почему-то берегла. Даже прислуге (у них ведь была прислуга!) не позволялось стряхивать с копеечного пейзажа пыль. И дело было, уж конечно, не в сентиментальности дряхлой разбойницы…
Алекс схватил картину за раму и дёрнул вверх, срывая её с гвоздя. Тайник! Даже не сейф: просто углубление в стене, закрытое простой дверцей с незатейливым замком. Как раз такой, которую можно сорвать, просунув в щель старую абордажную саблю и навалившись на рукоять как следует.
Алекс чихнул, рукой отмахиваясь от взметнувшейся в воздух пыли. Массивные клыки тянули губы от возбуждения, так что он сжал челюсти, пытаясь не дать им превратиться в волчью морду. Лапами доставать главное, тайное и запретное, сокровище Хоули из тайника было бы сложновато. Он хохотнул, словно на редкость удачно сострил, и запустил обе руки в тайник.
Это оказалось куда меньше, чем ему представлялось. И гораздо тяжелее. Пальцы скользнули по деревянным доскам, древним, но прочным, как камень. По массивным ржавым цепям и огромному, почти карикатурно большому, замку.
— Да, да… Да, вот оно…
— Алекс! — снова раздалось с первого этажа, но на этот раз он даже не стал отвечать.
Рывком, как будто отнимая у кого-то добычу, Алекс достал сокровище из тайника. По-щенячьи взвизгнул от восторга, разглядывая его. Он и не замечал, как его губы шевелились, беззвучно артикулируя:
— Да, да…
— А-а-алекс!..
Старуха кряхтела, карабкаясь по лестнице, и ярость вдруг вспыхнула у Алекса в груди ослепительной сверхновой. Вспыхнула — и выжгла всё, что ещё оставалось в его душе сколько-нибудь светлого. Шагая широко решительно, он вышел из комнаты морской волчицы Беатрис и приблизился к лестнице.
— Брось это! — немедленно взвыла его мать, едва завидев, что Алекс держал в руках. — Ты не понимаешь!
— Р-р-рах! — выдохнул Алекс и бросил крохотный рундук.
Обитый железом угол морского сундука раскроил череп его матери. Кувыркаясь вниз по лестнице, она приняла волчий облик — верный признак смерти — и затихла внизу. Алекс прислушался к звенящей тишине в дома и с облегчением выдохнул.
18 октября.
Польша.
Пан Кшиштоф Гижицкий, майор польской полиции, устал.
Он осознал свою усталость, едва услышал голос Яцека, дребезжащий из динамика мобильного.
Убийство.
Нет. Убийства.
Жертва тут, жертва там, а финальным аккордом — бойня в вагоне междугороднего поезда. И вот он едет по просёлку в компании Яцека, который, казалось, к своим двадцати пяти не израсходовал энергию, которая у большинства людей заканчивается к пятнадцати, и равнодушного ко всему седоусого пана Чеслава, который словно не родился полвека назад, а попросту вырос за баранкой полицейского автомобиля. Зародился из потёртого кожзама и машинного масла, как мыши из грязного белья.
Машина свернула с дороги и затряслась на ухабах, пробираясь прямо через поле вдоль железной дороги. Кшиштоф уперся руками в торпеду и, стуча зубами, поинтересовался:
— Уже выяснили, кто это?
— Так точно!
Яцека мотало по заднему сидению, но он всё равно ухитрялся держать перед собой планшет. И даже различать, что написано на экране, судя по тому, как бодро тараторил:
— Полагаем, что бойню устроил Алекс Хоули…
— Американец? — перебил его Кшиштоф, и Яцек мотнул головой:
— Нет. Англичанин. Наследник разорившегося графского рода. Ему сейчас должно быть… — он замялся, но продолжил: — Тут вроде бы какая-то ошибка. Год рождения указан неверно, если бы он родился в тысяча девятьсот четырнадцатом…
Он говорил что-то ещё, про приземлившийся ранним утром частный самолёт семьи Орлик, про скандал с каким-то странным грузом, про то, как Хоули и его сопровождающий внезапно и таинственно исчезали из аэропорта, прихватив тот самый груз… И как водителя, который должен был довезти Алекса Хоули до коттеджа Орликов, нашли в разбитой машине с выгрызенным кадыком. Как Хоули отследили до поезда, на который он сел без билета, но не успели перехватить…
Кшиштоф слушал и не слушал. Он думал о своей усталости, пока не показался отцепленный посреди поля, в окружении полицейских машин. Красно-белая ленточка трещала на ветру, проблесковые маячки бросали на траву тревожные синие сполохи в ранних осенних сумерках.
Пан Чеслав заглушил двигатель в тот самый миг, когда Яцек проговорил:
— Жертв шестеро. Из них двое детей. Могло быть и больше, но проводник сумел быстро вывести людей, а потом запереть и отцепить вагон.
— Дерьмо… — выдохнул Кшиштоф.
И повторил, выйдя на улицу:
— Дерьмо.
Потому что рядом с вагоном никого не было. Лента, маячки, машины — и ни одного полицейского. Только следы крови на пожелтевшей траве и хлопающая на ветру дверь отцепленного вагона.
Из которой показалось нечто.
Монстр настолько нелепый в своей отвратительности, что весь мир словно замер на секунду, пытаясь переварить его появление. Собака? Да, это напомнило Кшиштофу собаку. Ровно настолько, насколько может напомнить её окровавленная четвероногая тварь, с длинным, чуть загнутым кверху хвостом. Только вот не бывает в мире собак, морды которых смяты и сдвинуты к холке, как надоевшая латексная маска, чтобы уступить место фиолетово-синим извивающимся щупальцам, пучком торчащим из глотки.
Кшиштоф не заметил, в какой момент Яцек оказался рядом. Они выстрелили почти одновременно, и пули вгрызлась в землю рядом с передней лапой собаки, а в следующий миг она как по волшебству очутилась вплотную к Кшиштофу, и торчащие из пасти щупальца оплели его голову, проникли в уши, в нос, выдавили глаза и затолкали крик обратно в глотку.
Пан Кшиштоф Гижицкий, майор полиции, умер усталым, не увидев ни как тварь вырвала правую руку Яцеку, ни как растерзала пана Чеслава прямо в салоне машины.
А того, как тварь вернулась в вагон, как щупальца оплели небольшой рундук, стоящий на одном из сидений и втащили его в растянувшуюся, как у змеи, глотку, не видел никто из живых.
Последним, кто встретил тварь в Польше, был одинокий старик, отправившийся по грибы в лес, но его тело нашли слишком поздно, чтобы даже связать с этой историей.
22 октября.
Россия, Калининградская область.
Мария Никитична сбросила рюкзак на мягкую лесную подстилку и достала из его бокового кармана литровую бутылку с водой. Почти, впрочем, пустую — день выдался плодотворным и долгим, карманы свободных штанов из прочной материи топорщились от пахучих травок, а в рюкзаке, проложенные травой, лежали слоями грибы, ягоды и последние в году дикие яблоки. В том порядке, в каком ей показывались. Она расшнуровала высокие ботинки из мягкой ткани цвета хаки и присела на траву рядом с рюкзаком, с удовольствием вытянув гудящие ноги.
Мария Никитична… Так её, конечно, никто не называл уже давно. Лет двадцать, не меньше. С тех самых пор, как она переехала поближе к Калининграду, живущему собственной неторопливой жизнью и, пользуясь случаем, сменила образ с благообразной московской старушки на активную девушку лет тридцати с хвостиком. Одну из тех, кого можно встретить в электричке: чуть диковатую, себе на уме, презирающую моду и косметику. Конечно, Марией Никитичной такую не назовут. Мария — самое большее, на что она могла рассчитывать. Чаще — Машка. Но так и дышалось свободнее.
Дождавшись, пока боль в ступнях не уймётся (внешность внешностью, а годы давали о себе знать), Мария Никитична поднялась и, хэкнув, забросила рюкзак на спину. Подумала, что не помешало бы завести фамильяра, какого-нибудь пса покрупнее, на которого можно взвалить ношу… и замерла, вздрогнув.
Сперва она подумала, вселенная откликнулась, и это был пёс. Крупный, поджарый. И грязный. Псина как будто тонула в болоте и чудом выбралась. Но через секунду Мария Никитична сообразила, что на шерсти — кровь, а вовсе не грязь. И что пёс — никакой не пёс, а волк.
— Так…
Она осторожно спустила с плеча рюкзак и перехватила его поудобнее, чтобы в случае чего закрыться, как щитом. И повторила, облизнув губы:
— Так…
Она редко ошибалась дважды. Но вот — случилось. Достаточно было взглянуть пришельцу в глаза, чтобы понять: это и не волк никакой. Оборотень? Был им когда-то, но теперь… Теперь Мария Никитична уже и не знала, какое слово подобрать, чтобы назвать это существо.
— Ты иди, соколик… — проворковала она. — Ступай своей дорогой.
И чуть согнула руку, отгораживаясь от твари. Псевдоволк не двинулся с места. Но и не оскалился. Мария Никитична сглотнула, приняв это за добрый знак. Может, ещё позволит уйти?
Она шагнула в сторону, без перерыва говоря что-то успокаивающее. Обещания уйти и не вернуться, не мешать, вообще забыть об их встрече… даже объяснения, что она — всего лишь ведьма. Корешки и травки, заговоры, понимаешь?
Псевдоволк понимал. Или нет? По крайней мере, он не двигался с места, пока Мария Никитична отступала всё дальше и дальше, пытаясь отыскать точку, в которой безопасно будет развернуться и дать стрекача прямо через кусты. Эх, ботинки расшнурованы! Но времени поправить шнурки уже не хватало. Ни на что его больше не хватало, потому что псевдоволк уже повернул голову в её сторону. И оскалился. Но… без злобы, как будто от боли. Словно попытался сказать что-то Марие Никитичне, попросить о помощи. Он застонал.
От низкого, протяжного звука у Марии Никитичны по спине побежал мороз, а ноги перестали её слушаться. Она коротким движением облизала губы и спросила:
— Соколик, ты чего?
Дрожь прошла по тощему телу. Псевдоволк содрогнулся и выгнул спину. Его грудь раздулась так сильно, что приступили под кожей рёбра. Промежутки между ними стремительно увеличивались. Огромный ком шевельнулся в груди псевдоволка, как будто расцвёл под рёберным каркасом неведомый цветок, выдавил из его груди новый стон и пошёл, натягивая кожу, вверх по глотке.
Мария Никитична смотрела, как зачарованная, на ужасные метаморфозы, терзающие пришельца.
Из пасти псевловолка вывалились комом сине-фиолетовые щупальца. А следом за ними — небольшой сундук, крест-накрест перехваченный массивной цепью.
Оборотень — а теперь это был именно оборотень, а не маскирующаяся под него тварь, — поднял на неё взгляд. И упал, будто все его лапы подломились разом.
— Соколик? — позвала Мария Никитична.
Жалость победила страх. Она шагнула вперёд, к дрожащему последней дрожью оборотню, но не дошла полшага. Последней вспышки её собственного разума ещё хватило, чтобы осознать нечто странное: приблизившись к маленькому сундуку, она словно попала в зону притяжения чёрной дыры. Мозг успел послать сигнал мышцам, заставляя тело отпрыгнуть, но выполнить его они уже не успели.
Мария Никитична вытряхнула из рюкзака всё, что успела в него напихать, и бережно положила на оставшуюся на дне траву рундук. Когда она выпрямилась, чужая чёрная воля уже перетряхнула её память и выстроила маршрут: к морю, в обход людских поселений. В город, где можно будет развернуться по-настоящему.
Не зашнуровывая ботинки, Мария Никитична зашагала напролом через лес.
29 октября
Россия, Санкт-Петербург.
Джу плелась в хвосте туристической группы, чувствуя себя воздушным шариком на верёвочке: хочется в небо, а приходится тащиться, куда потянут.
Тянули в основном к памятникам и по музеям, а в перерывах — в столовые и сувенирные лавки, так что на Невский её группа вышла сытой, малость пьяной и частично наряженной в похабные шапки-ушанки. Но не Джу. Она до проспекта добралась голодной, усталой и раздражённой. И смертельно скучающей.
Сгорбившись и безвольно болтая руками, она думала, что фатально ошиблась. Нет, не в тот момент, когда напала на вампира цзянши прямо на глазах у людей. И не в тот, когда похвасталась сёстрам-лисам газетой с фото боя на передовице. И даже не в тот, когда в разговоре с тётушкой не выказала ни малейшего раскаяния.
О нет, ошибку Джу допустила, решив, что её наказание — сущий пустяк. Всего три пункта: скататься в Россию с туристической группой, ни во что не вляпаться, ничем себя не выдать. Легко?
Да. Первые три дня.
Потом хвосты начинают зудеть, а в голове поселяется пароходный гудок: «ску-у-ука-а-а».
Хорошо хоть, Джу знала русский язык и могла не страдать от информационного вакуума. Разговоры прохожих тоже разнообразием не отличались, но и не повторялись, как заевшая пластинка:
— Что-то долго ходим!
— Как красиво!
— А когда обед?
— Господин Сыма, не отставайте!
Особенно, конечно, старик Сыма действовал на нервы.
Джу вздрогнула, выныривая из собственных мыслей, когда гид резко остановился и громко крикнул:
— Кто-то видел господина Сыму?!
Джу видела, как беспокойный старик забрёл в одну из бесконечных сувенирных лавок, но решила эту информацию оставить при себе. Минут пятнадцать господина Сыму будут искать, а она в это время сможет спокойно пройтись по Аничкову мосту в иллюзорном одиночестве.
Тихонько улизнув от группы, Джу перешла дорогу и остановилась на мосту, положив локти на ограждение. Наклонившись, она вгляделась в тёмную воду Мойки. Холодная, тёмная, мрачная река. Ей вдруг стало неуютно смотреть на неё, она поёжилась, отступила на шаг и едва не попала под ноги здоровяку в мохнатой клетчатой куртке. Даже не извинившись, он оттолкнул Джу в сторону и пропустил бегом.
— Да что тут… — пробормотала Джу по-русски, надеясь, что кто-нибудь услышит и объяснит, но замолчала, натолкнувшись взглядом на то, от чего так внезапно побежали люди.
Зомби.
Оно шло по мосту, неловко ковыляя и по-утиному переваливаясь с боку на бок. Расшнурованные высокие ботинки болтались на подгибающихся ногах, руки раскачивались в такт неторопливым шагам. На лице мёртвой девушки застыло дурацкое, лишённое эмоций выражение, в вытаращенных глазах не отражалось ни единой мысли.
Как только Джу сумела как следует рассмотреть незнакомку, вызвавшую панику, её ноздрей достигла отвратительная вонь, буквально катящаяся волнами. Смесь йода, прелого дерева, тронутой тлением плоти. Джу отступила на шаг, прикрывая нос и рот рукавом кофты. Хвосты, непроизвольно распушившись, встали за спиной девятью знаками вопроса. Джу кашлянула и фыркнула.
И следом за вонью пришло нечто иное. Нечто худшее.
Плотная, густая ненависть молотом ударила Джу в грудь, заставив её оскалиться и отшатнуться. Это была явная пощёчина всему, что воплощала в себе Джу: пылающей, хохочущей, непокорной жизни. Той самой, что неотделима от ненависти к смерти и всему, что несёт смерть. Врага в нескладной оплывшей женщине, одетой, как для похода, Джу распознала моментально.
Она быстро бросила взгляд по сторонам, оценивая обстановку. Невский стремительно пустел. Несколько машин запоздало промчалось по мосту. Светофоры щёлкнули, переключаясь на зелёный, но больше никто не решился нажать на педаль газа. И это Джу одобрила. Пока есть люди, готовые слушаться своих инстинктов — мир как-нибудь продолжит стоять.
Оплывшая мертвячка шевельнула плечами, сбрасывая на землю рюкзак, ударившийся о гранит неожиданно тяжело. Джу ухмыльнулась в ответ, высвобождая всё то, что клокотало у неё в груди, пока туристическая группа бродила по Петербургу, слепо таращась на памятники и тупо щёлкая камерами.
На Аничковом мосту как будто кто-то плеснул бензин на тлеющие угли. Волшебное пламя, вспыхнув под подошвами ярких кроссовок Джу, взвилось к небу, перекрашивая её хвосты в видимую человеческим глазом рыжину. Задорно хохотнув, она развела руки и позволила искрящимся шутихам вспыхнуть на ладонях.
Наконец-то!.. Джу напружинила ноги, готовая уворачиваться от ударов и наносить свои. Готовая изгонять то, что мешало телу перед ней умереть. Готовая ко всему. Но не к тому, что мертвячка сделала.
Наклонившись, она вдруг надломилась в поясе, сгибаясь вперёд. Безвольно мотнувшиеся руки описали неровный полукруг и вцепились в рюкзак, который словно потащил всё грузное тело за собой, заставляя его качнуться в сторону реки, потерять равновесие и полететь, даже не пытаясь сгруппироваться. Джу расслышала, как хрустнули рёбра, когда мертвячка с маху ударилась боком о парапет. Рюкзак вылетел из гнилых пальцев и полетел, описывая плавную дугу. Из него вылетел, словно нетерпеливо выскочил, рундук. Маленький, неказистый, но битком набитый такой явной злобой, что Джу непроизвольно зашипела, бросаясь в атаку. В совершенно бессмысленную, ненужную атаку.
Рундук с плеском ушёл на дно. И в ту же секунду две огненные плети, в которые Джу превратила огни на ладонях, хлестнули мертвячку по спине. Без всякого эффекта, потому что к тому моменту она уже умерла по-настоящему, пустила пену изо рта и медленно соскользнула на тротуар. Джу посмотрела на круги, расходящиеся по чёрной воде, потом на мёртвую женщину у своих ног. Запоздало потушила огни, тряхнув руками.Фыркнув, она отшатнулась от заграждения моста, повернулась в ту сторону, где рассталась с туристической группой, и вздрогнула.
Господин Сыма стремительно шагал в её сторону, хмурясь и скалясь одновременно. Или не совсем господин Сыма… Обличье старика таяло и опадало, как тлеющая бумага с гипсовой статуи, являя миру совсем другое существо. То самое, с которым Джу меньше всего хотела встретиться.
— Джу! — выкрикнула тётушка. — Глупая девчонка! Иди сюда!
Джу торопливо облизнула губы, решаясь, потом прямо через ограждение моста длинным прыжком перемахнула на плавучую пристань, с неё — на набережную, и зигзагами побежала вдоль Мойки.
2 ноября.
Россия, Санкт-Петербург.
Товарищ Аврора шагал по улицам Ленинграда, грохоча каблуками по асфальту и так зыркая на туристов, что у тех мигом пропадало всякое желание сфотографироваться в обнимку с «революционным матросом». Да, духу корабля полагалось быть на корабле, но ведь и солнцу в ноябре полагалось остывать!
Три полных дня товарищ Аврора терпел, недовольно скрипя снастями и гудя переборками. Три полных дня он прислушивался к стонам утопленников, перепуганных появлением чего-то большого, сильного и злого в водах Невы и залива. А на четвёртый решил — баста! Материализовался на палубе, выругался в усы — и пошёл разбираться. Не зная правда, с куда.
На берег, чувствуя неприятную слабость в отвыкших от земли ногах, он сошёл рано утром. А уже к обеду понял, что задача перед ним далеко не такая простая, как могло показаться. Люди, счастливые простой радостью пригревшихся на солнце щенят, шатались по городу совершенно ошалевшие, а существа иной природы — напротив, прятались. И никто ничего не знал. Несколько раз товарищ Аврора хватал то неосторожного водяного, то какую-то сухопутную мелкую нечисть, и рычал ей в морду, одновременно тыча наганом в рёбра:
— Какого чёрта в городе творится, контра?!
Но это не давало ровным счётом никакого эффекта. Тварюшки визжали от испуга и дрыгались, но ничего вразумительного ответить не могли. Так что к двум часам дня товарищ Аврора решил, что следующую жертву будет трясти, пока не вытряхнет из неё либо правду, либо душу, если таковая имеется.
Проблема заключалась только в том, что слухи среди Ленинградской нечисти всегда расходились быстро, и о том, что недобрый дух крейсера бродит по улицам и хочет от встречных-поперечных странного, все узнали достаточно быстро. Так что в момент, когда товарищ Аврора принял решение, ловить и трясти оказалось уже некого. Не к людям же приставать, в самом деле! Так что довольно скоро он принялся просто бесцельно кружить, шаркая подошвами, по старым улицам, узнавая их и не узнавая. И печалясь по этому поводу всё больше.
И так увлёкся переживаниями, что едва не проворонил нечто очень любопытное. Девятихвостое и яркое, пялящееся, раскрыв рот, на витийства Ленинградской архитектуры. Хищно ощерившись, товарищ Аврора положил руку на рукоять нагана и потихоньку двинулся к намеченной жертве. Девчонка явно была не из местных, но его это вполне устраивало. Может, приезжие и знают больше?
Товарищ Аврора начал крадучись приближаться к девчонке, прикидывая, в какой бы подворотне учинить допрос, как заметил, что он не единственный заинтересовался туристкой. И если уж выбирать, кого трясти, то между девчонкой в ярких шмотках (а кто нынче не носит яркие шмотки?) и кучкой буржуёв (да кто по такой жаре в костюмы наряжается?), вторые казались ему куда более интересной добычей. Ни та, ни другие на него не обращали ровным счётом никакого внимания, но при этом группа в костюмах явно интересовалась хвостатый, чем товарищ Аврора и решил воспользоваться.
Приняв вид, насколько позволяла старая матросская форма, неприметный и расслабленный, он принялся прохаживаться взад и вперёд, мурлыча песню о солнце, которое встаёт поутру. Буржуи в этот момент яростно пытались изобразить туристов, что им вполне удавалось бы, если бы не сведённые судорогой руки, стиснутые на лацканах пиджаков, и зверские оскалы, то и дело искажающие лица.
Так вся процессия и двигалась по улице, играя в кошки-мышки друг с другом, пока девчонка не оказалась рядом с тёмной аркой, ведущей вглубь одного из тёмных двориков. Буржуи, тут же утратив напускной лоск, моментально превратились в стаю диких хищников: рванулись к ней, цепко ухватили за одежду и затянули в полумрак, не позволив и пикнуть. Товарищ Аврора хмыкнул, пригладил усы и неторопливо зашёл за ними следом.
— Говори!.. — уже рычал девчонке в лицо один из мужчин, здоровяк в сером костюме. — Тебя последнюю с рундуком видели!
Остальная четвёрка вертелась рядом, хрипя и подвывая. Девчонка жалась к стене, затравленно озираясь и явно ища лазейку, чтобы спастись. Её взгляд в какой-то момент натолкнулся на товарища Аврору, и он торопливо приложил к губам ствол нагана, призывая не шуметь. Девчонка оказалась понятливая, даже не кивнула в ответ. Молодец.
Мягко, чтобы подбойки на каблуках не стучали, товарищ Аврора приблизился к бушующей стае, а когда ему оставалось сделать лишь шаг, ринулся вперёд, левой рукой схватил одного из них за ворот пиджака, а правой хватил рукояткой нагана по голове того, что кричал что-то девчонке в лицо.
— А ну, контра! — взревел товарищ Аврора. — Начинай говорить, а то по одному к стеночке!
***
— Так… Занятно выходит.
В кают-кампании «Авроры» давненько уже не собиралось столько персон. Дух корабля явно наслаждался происходящим, и все собравшиеся — китайская лиса в бегах от тётушки и пятеро изрядно потрёпанных оборотней-аристократов с туманного Альбиона — как-то незаметно и без пререканий признали его лидерство.
— То есть, — продолжал товарищ Аврора. — Этот ваш Алекс потянул из тайника главную семейную реликвию, так?
— Рундук Дейви Джонса, именно. — подтвердил Бен Баркли, оборотень, совсем недавно со зверским выражением кричавший на Джу. — Чёртов Хоули! Решил рундуком и древностью фамилии купить себе билет в лучшую жизнь, если вы понима…
— Понимаю, понимаю. — товарищ Аврора кивнул. — Я вас прекрасно, товарищи буржуи, понимаю! Всё покупается и всё продаётся! Да я таких, как вы…
— Знаем мы, — с сильным акцентом вступил в разговор другой оборотень, Джим Баркли. Это его таскал за шкирку товарищ Аврора. — Знаем мы, что вы, товаришч, делали с людьми благородными!
Они уставились друг на друга, раздувая ноздри и зло тараща глаза, так что Джу пришлось взять на себя непривычную роль голоса разума:
— Тише, тише! — она примирительно подняла руки. — Драка нам ни к чему.
Товарищ Аврора перевёл на неё взгляд, пылающий классовой ненавистью, но, видимо, тоже счёл, что борьбу с контрреволюцией можно отложить до лучших времён, и продолжил:
— Значит, ваш Алекс потянул могучую проклятую реликвию и…
— Рундук не проклят. — встрял Джим. — Он одержим!
Товарищ Аврора отмахнулся:
— Да велика разница как будто!
Но Джу эти слова восприняла серьёзнее. Она тихо произнесла, ковыряя край стола ногтями:
— Вообще-то велика.
— Ха! — победно выкрикнул оборотень, но тут же сник, когда Джу продолжила:
— Одержимую реликвию надо уничтожать сразу, чтобы она не накопила сил достаточно, чтобы контролировать тех, кто к ней прикасается. И тем более — не поить кровью. А Алекс, насколько я понимаю…
— Давайте уже решим, что нам делать с текущими проблемами! — Бен поёрзал, как будто на его стуле вдруг обнаружилась кнопка. — Так или иначе, Дейви Джонс сейчас здесь, в Сэинт Петерсбург. И, судя по тому, как солнце упорно держится в зените, намерен создать тут тропики! Но не может же это быть его единственной целью?
Все переглянулись. Даже троица англичан, по-русски не говоривших. Джу снова взяла слово, подняв руку:
— А чего обычно хотят пираты?
— Золото. — отозвался Бен.
— И корабль. — добавил Джим.
— Сила. — поправила их Джу. — Он хочет силы, чтобы с её помощью получить власть и деньги. И человеческое тело ему не подходит. Как и волчье.
— Что, опять таки, — кивнул Бен. — Возвращает нас к кораблю. У корабля ведь тоже есть душа и тело?
И все посмотрели на товарища Аврору, хмуро крутящего усы.
— Нас трое в Ленинграде. — произнёс, наконец, дух корабля и принялся загибать пальцы: — Во-первых — «Аврора», это понятно. Второй — ледокол «Красин». И третий — «Народоволец». Он… — товарищ Аврора скривился и кивнул себе под ноги.
— Субмарина. — подсказал Бен, и товарищ Аврора пожал плечами:
— Как скажете. Так или иначе, этому вашему Джонсу «Народоволец» не упал никуда.
— Остаётся «Красин»? — спросила Джу, и дух кивнул:
— Так точно. И на связь он не выходит. Трое суток уже.
Джим тут же поднялся на ноги:
— Так чего же мы сидим? С нами могучий боевой корабль и вы, товаришч Аврора, а с вами — пятеро отважных британских волков! Чем не армия? Встретимся с Дейви Джонсом лицом к лицу!
— У нас ни одного товарища, способного справиться с одержимостью, раз уж это важно. Что вы собираетесь делать, кусаться?
Товарищ Аврора презрительно хмыкнул и дёрнул плечом, топорща усы. Бен тоже вскочил на ноги и крикнул, порыкивая:
— Да хоть и так! Я не трус!
Товарищ Аврора тоже вскочил, сжимая кулаки:
— Моих орудий и моей храбрости хватит, чтобы хоть весь Балтийский флот потопить, но толку?! Ваш буржуйский демон тела меняет, как Керенский платья! Всех поубиваем, одни останемся?!
— И что вы предлагаете?! Сидеть тут и ждать?!
Товарищ Аврора и оборотни навалились на стол, приблизив лица друг к другу. Рвущиеся наружу клыки оттягивали губы англичан, а дух корабля стискивал рукоятку пистолета так сильно, что костяшки побелели. Повисла тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием спорщиков.
И в этой тишине Джу произнесла, тихо подняв руку, как примерная ученица:
— Я умею… Кхм! Я умею изгонять духов. У лис это в крови.
***
«Аврора» вырвалась из пут, приковывающих её к берегу.
В другое время, в других обстоятельствах это было бы невозможно. Но сейчас, когда управление взял на себя дух корабля, закалённый в боях и потрясениях, возможным стало всё. По крайней мере, так казалось Джу, стоящей на носу крейсера.
— Куда мы направляемся? — спросила она товарища Аврору, стоящего рядом.
— Уже никуда. Он сам нас нашёл.
Джу вздрогнула, оборачиваясь. Паровой ледокол «Красин», огромный, крутобортый, массивный корабль, явился словно из ниоткуда, перехватив их сразу на старте.
— Полундр-р-ра! — заорал товарищ Аврора, и крейсер отозвался злым рёвом.
Оборотни материализовались на палубе, вооружённые древними винтовками из музейных запасов корабля. И синхронно оскалились, увидев врага. Шерсть на хвостах Джу встала дыбом. Это не изгнание. Это бой!
Дейви Джонс, гниющий труп пирата, в древнем костюме и с саблей в руке, издал пронзительный клич, стоя на носу «Красина».
— То-о-овсь!.. — прокричал тем временем товарищ Аврора и рявкнул почти без паузы: — Пли!
Орудие на носу «Авроры» тяжело ухнуло, крейсер вздрогнул и закачался. Джу взвизгнула, приседая.
Но Дейви Джонс не впечатлился. Снаряд вломился в надстройку на палубе, снеся добрую часть капитанского мостика, а пират лишь оскалил гнилые зубы и затрясся от хохота.
— Це-е-ельсь!.. — проревел товарищ Аврора.
И Дейви Джонс махнул рукой. Ледокол швырнуло вперёд, словно невидимые гребцы налегли на вёсла. И ещё. И снова. «Красин» приближался рывками, как будто кто-то нажимал кнопку, увеличивая изображение.
Джу замерла, загипнотизированная непроглядной тьмой на дне глаз мёртвого пирата. Они не были пусты, как это обычно бывает у нежити. Их наполняло… всё. Презрение, злоба, жадность. Смерть. Вся тьма мира плескалась на дне этих глаз. И Джу задохнулась, не в силах пошевелиться.
Бронированный нос «Красина», способный раскалывать метры льда, вломился в скулу «Авроре». На миг всем показалось, что крейсер не выдержит. Что он развалится и ляжет на отделанное гранитом дно Невы…
— Пли!
Пушка грохнула снова, выстрел ушёл мимо, подняв фонтан воды. Зато «Аврору» качнуло назад, и крейсер выскользнул из-под ледокола. Бен рыкнул, и оборотни выстрелили. Вразнобой, и как будто не целясь, проделали пять отверстий в борту «Красина».
— Готовься! — проорал товарищ Аврора Джу прямо в ухо.
«Аврора», покалеченная, но живая и готовая к бою, застонала двигателями и рванулась вперёд, со скрежетом скользя бортом по борту ледокола. Тот, повинуясь воле Дейви Джонса, совершил ещё один невозможный манёвр и резко дёрнулся в сторону, боднув крейсер, как будто пытаясь прижать его к ограждению набережной.
— Давай! — рявкнул товарищ Аврора и резко присел.
Борт «Красина» был выше, куда выше борта «Авроры», и без помощи Джу не справилась бы. Она вскочила на широкие плечи духа корабля, и тот резко выпрямился, подбрасывая её вверх, как цирковую гимнастку. Джу едва успела вцепиться в ограждение на борту ледокола, чтобы не вломиться в него грудью, и перевалилась на палубу. Упала, не успев вовремя вывернуться, на бок, но быстро вскочила. Оборотни вскарабкались следом, повесив винтовки на шею и глухо рыча.
Джу глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Древний пират как раз выскочил из-за поворота, тряся бородой и размахивая саблей. И тут же получил пять пуль в грудь — оборотни, словно стремясь исправиться после первого залпа, выстрелили синхронно и метко.
Только на Дейви Джонса огонь не произвёл ровным счётом никакого впечатления. Оскалив зубы, он взмахнул саблей, булькая полными морской воды лёгкими. Веер зеленоватого свечения пронёсся у Джу над головой. Четверо оборотней успели рухнуть на палубу, уворачиваясь. А вот пятый, встретивший удар грудью, подлетел в воздух, стремительно перевоплощаясь из вопящего человека в визжащего волка и истлевая прямо в воздухе, превращаясь в прах, подхваченный порывом жаркого ветра.
Джу попыталась достать пирата огненной плетью, но Дейви Джонс совершил невозможное: легко отбил атаку саблей и прыгнул в ближайший раскрытый люк. Бен положил руку Джу на плечо и спросил чуть дрожащим голосом:
— Вы прежде сталкивались с такой дьявольщиной?
Джу не ответила. Она могла бы сказать, что, насколько она знала, с такой дьявольщиной вообще мало кто сталкивался. Но разве это имело какое-то значение? Дейви Джонс олицетворял собой смерть. И ей, Джу, предстояло стать олицетворением жизни и победить его. Вот и всё.
— Идём. — коротко выдохнула она, постаравшись говорить уверенно.
И шагнула в люк следом за пиратом.
Первое слово, которое пришло ей в голову, едва она увидела внутренности корабля — «заражение». Древний пират заразил ледокол своей гнилой душой, тьмой и смертью, и теперь «Красин» медленно умирал, зарастая грибком, слизью, гнилью и мерзостью. Превращался в зомби. Содрогнувшись, Джу провела ладонью по осклизлой переборке. Ей в пальцы словно ткнулось дрожащее живое существо, ищущее защиты.
— Leave. — проскрипел из закреплённых под потолком динамиков холодный, лишённый эмоций голос. — Or die.
Последнее слово вдруг отозвалось каркающим эхом, пронеслось по коридорам, резонируя в узком пространстве. Оборотни поёжились, как от сквозняка, и поудобнее перехватили винтовки. Но не отступили. Джу повторила:
— Идём.
И зажгла огни на ладонях.
Лисье пламя, похожее на болотные огни, почти не давало света: заросшие слизью переборки поглощали его. Небольшой отряд оказался в плену тьмы, холода и влаги. Каждый шаг сопровождался чавкающим звуком, словно они пробирались по осенней распутице. Джу быстро начерпала полные кроссовки ледяной влаги и морщилась, чувствуя, как хлюпает в кроссовках.
— Где этот проклятый пират? — пробормотал себе под нос Бен.
И проклятый пират явил себя сразу же, будто откликнулся на зов. Вынырнул из небольшого помещения позади отряда (Джу могла поклясться, что оно было пустым!) и с демоническим хохотом бросился на спину оборотню, шагавшему последним. Тот завопил, но крик превратился в жалкое сдавленное булькание, когда выхваченный из сапога нож Дейви Джонса вспорол ему глотку. Англичанин превратился в волка и рассыпался бурой пылью на мокром полу.
Дейви Джонс скрылся там же, откуда выскочил. Джу протолкнулась мимо оборотней и влетела в комнату. Крутанулась на месте, озираясь, но не заметила ни единого признака того, что дух оставался в каюте. Она даже полоснула стены лисьими огнями, но слизь лишь дёргалась и осыпалась на пол, но никаких тайных проходов не обнажала.
Тяжело дыша, Джу повернулась к своим спутникам:
— Это бесполезно. Корабль надо топить, мы перехватим его…
Дверь захлопнулась. Винтовой замок крутанулся с оглушительным скрипом, отсекая Джу от внешнего мира. И переборки, застонав, продвинулись к ней ближе, сделав и без того небольшое помещение крохотным. Тьма, ставшая абсолютной, загустела и налипла на её тело. Влага, которую она до того черпала кроссовками, забурлила и поднялась выше, до колен.
Не осталось ничего, кроме душной тьмы.
Джу заставила себя закрыть глаза и выровнять дыхание. Потом медленно подняла веки и увидела, что лисьи огни у неё на ладонях превратились в крохотные тусклые искорки. Сердце пропустило удар… Спокойно! Джу хрипло вдохнула и медленно выдохнула. Возьми себя в руки. Выровняй дрожащие язычки пламени в руках. Дай им больше силы.
Ослабить тьму она не могла, зато могла хотя бы не дать свету окончательно зачахнуть.
Переборки стонали и трещали. Но её темница не уменьшалась в размерах. Закрыв глаза и уронив голову на грудь, Джу сопротивлялась тьме. Не позволяла ей коснуться души. Не позволяла затечь внутрь через нос, рот, глаза, отравить её кровь отчаянием, взять верх. Потому что тьма — это смерть. Это всё, противоположностью чему она являлась.
Джу глубоко вдохнула… и увидела. Увидела, как Бен, последний выживший из оборотней, вываливается из тёмных недр корабля на палубу. Как он, изо всех сил толкаясь скользящими ногами, дотягивается до ограждения, подтягивается, свешивается к «Авроре», так и стоящей борт к борту с «Красиным», и орёт духу крейсера:
— Стреляй, топи! Топи его!
— А девчонка?! — долетел, как из-под воды, голос товарища Авроры.
— Давай!.. — закричал Бен, превращаясь в волка и истлевая на глазах.
— Давай!.. — закричала сама Джу, оглушая себя воплем.
— Пли! — рявкнул товарищ Аврора.
Пушки крейсера коротко рявкнули, выплёвывая ненависть, страх и отчаяние духа. «Красин» тряхнуло так, что Джу полетела на пол, ударившись затылком о переборку. Корпус ледокола ходил ходуном, стонал и скрежетал. Толстая сталь скручивалась узлами, обшивка, способная выдержать тяжёлые удары о льдины, лопалась, как кожура переспевший сливы, и из трещин текла, пузырясь, злая воля Дейви Джонса.
Орудия «Авроры» рявкнули снова, и ледокол не выдержал. Словно невидимые нити, удерживающие части корабля вместе, лопнули разом, и он развалился на части, как собранная из конструктора игрушка. Обломки пошли ко дну.
Джу извернулась в воде, уворачиваясь от них, и увидела тусклую монету солнца сквозь толщу воды. А ещё — Дейви Джонса, стремительно теряющего человеческий облик.
Древний пират извивался всем телом, превращаясь в бесформенный сгусток, обрастая бесчисленным щупальцами, глазами и жадными ртами. В чудовище, готовое сорваться с места и скрыться в тёмных водах, чтобы отыскать новое вместилище.
И принести в мир ещё больше зла и смертей.
Этого Джу допустить не могла. Она широко развела руки и тут же свела их вместе так быстро, как только могла. Лисьи огни, заставляющие воду бурлить, растянулись в две сияющие плети, захлестнулись вокруг бесформенного тела Дейви Джонса, сжали его, обожгли. Десятки клыкастых пастей, которые пират отрастил по всему телу, распахнулись в беззвучном крике. Он дёрнулся в сторону, едва не вырывая руки Джу из плеч, но не справился. Джу держала крепко.
В воде вокруг заплясали яркие блики: жёлтые, оранжевые, алые… Растерянная, Джу обернулась и увидела, что гранитное дно с упокоившимися обломками «Красина» исчезло. На дне Невы распахнулась пылающая бездна. Бездна, заждавшаяся Дейви Джонса, старого пирата, садиста и подлеца.
Джу изогнулась всем телом, пытаясь швырнуть пирата вниз, в ревущее на дне реки пламя… и поняла, что не сможет. У неё попросту не хватит на это сил. Она не могла толкать Дейви Джонса в пекло. Но могла…
Могла тянуть.
Оскалившись и чувствуя, как горят лёгкие, в которых заканчивался кислород, она что было сил загребла ногами, приближаясь к потустороннему пламени. Дейви Джонс дёрнулся, снова пытаясь спастись, но огненные плети вспыхнули ярче, заставляя его корчиться и беззвучно вопить, не выдыхая ни единого пузырька воздуха.
Ещё гребок. И ещё!
Казалось, сама вода порыжела вокруг Джу. Пламя приближалось удивительно быстро, будто и само тянулось к жертве. Джу в последний раз посмотрела на солнце, приколоченное к небосводу, и оскалилась. Пора умирать, Дейви Джонс!
Гребок!
Так сильно, как позволяли дрожащие от усталости ноги и пылающие от удушья лёгкие!
Джу зарычала, и серебристые пузырьки её дыхания унеслись к поверхности реки.
К небу.
К солнцу.
К жизни.
Гребок!..
***
Рамку тётушка заказала сама.
Сама аккуратно разрезала российскую газету и заправила в белую рамку размытое фото: девушка с девятью лисьими хвостами бьёт огненными плетьми мертвеца на мосту в далёком холодном городе.
Гвоздь, на который повесила рамку, тётушка тоже вбила в стену сама.
