Две собаки, семья, кот и квантовый переход

2012 год, весь мир пугают предстоящим квантовым переходом

Одним самым обычным днем я пришла домой и привела двух мертвых собак и кота. Кота я держала на руках. Он тоже умер год назад. Не думайте, я не притащила домой нечисть. Это были наши животные. Почему я это сделала? Они часть нашей семьи, нам не хватало их.

Войдя во двор, я сразу глянула в угол, где были их могилы: те исчезли, на их месте теперь лежали дрова.

Здоровые псы вышагивали по левую и правую руки от меня, как раньше, а я шла и прижимала к груди самое свое любимое животное – огромного мохнатого серого кота с изумрудными глазами.

Семья удивилась и обрадовалась, но расспрашивать не стали. Оно и правильно: как буду готова, расскажу.

У меня среднестатистическая семья: мама, папа, бабушка, двое моих детей и вроде бы муж. Мы живем в огромном частном доме все вместе. Четыре поколения под одной крышей. В этом есть однозначные плюсы и однозначные минусы, но сейчас не об этом.

Дети кинулись к собакам и стали трепать их за морды. Собаки радостно лизали их в лицо.

Оказалось, теперь животных не надо было кормить едой. Они питались вниманием. Узнали мы это, когда бабушка наварила каши с мясом и вынесла на порог, разложив по трем мискам. Звери по привычке кинулись это есть, но куски каши проваливались сквозь них на землю. Они, растерянно смотря на это, старались все поднять, но оно опять вываливалось чуть поодаль. Мне даже пришлось отвлечь собак и увести за угол, пока мама быстро подобрала кашу и унесла ее в дом, чтобы не расстраивать любимцев.

Так вот, мы заметили, что от человеческого внимания животные становятся более осязаемыми и уже способны снести тебя с ног на резком повороте, когда нарезают круги вокруг дома. А если про них забывать и погружаться только в свои дела на несколько дней, звери превращаются в бесплотных прохладных призраков. Поняв это, мы дежурили по очереди возле них и напитали так, что от их тел шел жар.

Собаки тоже не сидели на месте: они адаптировались и пробовали напитывать вниманием друг друга. Это сделало их независимыми от нас, людей. Как выяснилось, бесплотными им тоже понравилось быть. В этом были свои плюсы: например, можно было пройти сквозь стену и стянуть кусок сырого мяса прямо из закрытого холодильника. Конечно, он бы потом валялся на полу, но сам факт! Или можно было пройти через забор на волю.

Теперь собаки могли быть то прозрачными, то материальными по своему командному усмотрению. Днем кот был частью их стаи, участвовал во всех играх, а ночью пробирался ко мне в комнату спать.

У нас с ним есть обычаи. Когда я ложусь, кот по полу подходит к изголовью кровати и начинает громко мурчать. Он не просит ласки или возможности лечь под одеяло. Он мурчит, чтобы я заснула. И такой у него громкий, глубокий второй голос, что меня выключает за несколько минут. Я так понимаю, эти вибрации переводят мои мозговые волны с беты на тету. В общем, что-то среднее между белым шумом и кваканьем лягушек.

Закончив мурчать, кот запрыгивает в кровать. Если я просыпаюсь ночью, то вместо мурлыканья слышу его такой же глубокий и громкий храп, который уносит меня обратно в сон. Поэтому я качественно высыпаюсь.

Знаю, данный эпизод может нагнать жути. И есть с чего. Я тоже думаю, что он не домашний питомец, а представитель котов Баюнов, описанных в сказках и, видимо, почти вымерших, как драконы. Это возможно, ведь я его в лесу подобрала. Увидела, подумала, люди от кота избавились, выбросив его в лес умирать. Отловила, он еще сопротивлялся лихо так, но мне было жальче его, чем свои исцарапанные руки.

Может, именно это заставило кота остаться у меня. И с тех пор мы жили душа в душу.

Пока он не погиб.

Он вышел за забор, на пустырь перед нашим домом, и там его растерзала чужая собака. Видимо, даже кот Баюн уязвим в городских условиях. Мама нашла его мертвым, когда возвращалась домой из магазина. Вначале она побоялась мне сказать и закопала кота прямо там. Но потом, увидев, как я долго его ищу, рыская по всему району, и как при этом мне плохо, поняла, что правда, хоть и жесткая, меня быстрей успокоит. Я отрыла кота и перенесла его тело во двор. От того, что хотя бы его тело было рядом, я ощущала, что и он в какой-то форме – тоже.

Собаки также погибли трагично. Ричарда застрелил сосед. А Герду сбила машина. Все смерти неестественные, и, если бы не это, звери были бы еще полны сил и прожили с нами много лет.

Я смотрела на Кеду, который как ни в чем не бывало подошел к изголовью моей кровати и начал мурчать, и мое сердце щемило от счастья, тепла и любви. Я так соскучилась.

– Подожди, – попросила я его.

Кот замолк и посмотрел мне в глаза.

– Я так рада, что ты со мной.

Кот медленно прищурился, что означало улыбку. Потом он начал мурчать, и я отрубилась.

Еда перестала быть необходимой не только животным, но и нам. Мы по-прежнему любили есть, но вдруг заметили, что если нам некогда, мы поглощены интересным делом, то не испытываем голода. Это позволило днями напролет не думать о продуктах. А когда все-таки хотелось что-то вкусное съесть, то становилось лень готовить, потом идти в магазин, и так поглощение пищи откладывалось еще на несколько дней. В общем, есть начали под настроение, как и готовить.

Зная, что собак и кота напитывало внимание, мы сосредоточенно присматривались друг к другу, пытаясь понять, что напитывает людей. И оказалось, у людей это разные вещи.

Например, моего папу напитывали комплименты. Скажешь, что он отлично трубу запаял, или крышу починил, или рыбу огромную поймал, каких я ни разу не видала, и он сияет несколько дней. А если мама на бурчит на него, сразу такой бледный, тонкокожий становится.

Дети питались игрушками и прочей мелочевкой. Приходилось обходить все детские магазины в округе и мелкие лавки. Приводишь их туда – они выбирают одну игрушечку, тщательно, долго, разрываясь между двумя–тремя, и потом можно четыре дня не переживать: они плотненькие и здоровые. Но стоит день покупки пропустить – опять сопливят и кашляют, еще и температуру выдать могут.

Муж напитывался прикосновениями. Легче всего его было напитывать ночью – лежишь обнимаешь. Утром он, как заряженный робот-пылесос, садился на свою белую машину и уезжал в дальние дали по работе, мог пропадать там сутками. А потом возвращался, согнутый крючком, прихрамывая, мол, устал, подзарядите, пожалуйста.

Мама любила подарки, любые – от полевого цветочка до зрелого баклажана, главное, чтобы преподносили любимые люди. От подарков она смеялась и могла сделать много дел за день. А без них лежала в постели чернее тучи и жаловалась на больную спину.

Бабушку напитывала забота. Пожалуй, поддержание ее жизни давалось нам сложнее всего. Часто она становилась настолько бесплотной, что было видно только пальцы ее рук.

Ну а я напитывалась, оставаясь одна. Казалось бы, самый автономный и легкий способ. Но не для матери двоих детей. Я так же зависела от семьи, как и каждый ее член.

Когда родные меня отпускали, я брала животных и уходила бродить по нашему частному сектору. У нас зеленый микрорайон – много вековых деревьев, зарослей.

Есть пара пустырей, на которые очень редко заходят люди, так как в них страшновато. Вот там я проводила все свое время. Мне с собаками некого бояться. Обычно я влезала на огромную липу и с нее смотрела на окрестности. Собаки лежали внизу или изучали пустырь. А кот залезал за мной на дерево и сидел на соседней ветке.

Помимо простого созерцания, я часто погружалась в свои мысли. Я с детства любила придумывать истории, порой они вырастали в целые фантастические миры. Что-то уже успела написать и показать миру как фантастические рассказы, но большая часть идей осталась у меня в сознании.

Вот так, дыша, болтая ногами, сидя на ветке или прижимаясь спиной к могучему стволу дерева, я могла часами находиться в своих грезах, продумывая детали иного мира.

Иногда ко мне приходила моя лучшая подруга Лема.

У нее тоже есть собака, джек-рассел, и Лема тоже любит пустыри. Один раз я увидела ее под деревом и окликнула. Она удивилась, но очень быстро сориентировалась и залезла ко мне. Мы сидели рядом и рассуждали о стремительно меняющейся жизни.

Наши встречи стали регулярными.

У нас и так немноголюдный район. Движуха обычно летом, как в деревнях или СНТ. А зимой тихо, темно. Но тут я стала замечать, что соседи начали куда-то безвозвратно пропадать: то один, то два исчезнут. Оставались какое-то время самые стойкие, человек восемь. Но и они растворились. Я вышла на прогулку и поняла: во всем районе только мы, наша семья и Лема.

Иногда на пороге оказывались гости из других районов, городов, стран. Мы сами их приглашали. И они говорили, что без приглашения не могут к нам добраться – не находят дорогу.

Телефон странно работал.

Можно было найти номер только того, кому хочешь позвонить, и тех, с кем любишь общаться. Все остальные телефоны исчезли. Реклама и спам перестали звонить. Все приложения заглючили, и я уже несколько месяцев не оплачивала абонентскую плату, а номер функционировал.

Исчезли все платежки, госуслуги, соцсети. Интернет работал так же странно, как телефон. Например, в нем можно было найти любую информацию, книгу, фильм, музыку. Но нельзя было найти организации. Как будто он стал просто хранилищем и мы имели туда неограниченный доступ.

Когда мы с Лемой обсуждали это, выяснилось, что для Лемы в нашем районе осталась и ее мама. А вот я ее дом видела пустым. Лема в свою очередь видела моих детей и животных, но не замечала остальную семью. Тогда мы поняли, что каждый человек пребывает словно в своем собственном пространственном кармане, где весь окружающий мир только его. И в этом мире только те, кого сам человек любит и хочет видеть. А все остальные отсутствуют. При этом они есть и так же спокойно живут в параллельном кармане пространства – параллельной мини-вселенной, где только они и их любимые люди, а нас нет.

Когда я хотела навестить других своих друзей и они были не против, мы могли запланировать поездку в парк или кинотеатр далеко от наших домов, и там тоже было свободно от людей. А метро работало, там горел свет, таблички показывали соответствующие станции, но и в нем было пусто.

Моя семья стала меняться. Это происходило как-то незаметно. Просто раз – и в какой-то момент понимаешь: а ведь раньше этого не было.

Например, мои волосы. Я забыла, когда их причесывала и заплетала. В какой-то момент я просто поняла, что за мной на два метра развевается огромный пепельный хвост. Мне стало легче забираться на дерево. Если раньше это занимало минут десять, то теперь я влезала на вершину за несколько секунд. Еще недавно дрожала и держалась обеими руками, а теперь стояла на ветке в полный рост.

У Лемы тоже волосы выросли, теперь они были как огненный плащ. Веснушки больше не сходили с ее лица, и она так быстро бегала, что за считанные мгновенья пробегала весь район.

Я обратила внимание на свою семью.

Отец стал много ходить на пруд – рыбачить. Он приносил оттуда таких огромных рыб, что вряд ли бы они поместились в пруду все вместе. Мы настолько объелись рыбными блюдами, что перестали радоваться добычам отца. Он больше не посещал собрания соратников, а общался с ними дистанционно. Они создали что-то типа виртуальной комнаты, в которой постоянно кто-то с кем-то да дискутировал. Иногда одновременно трое человек, иногда все двадцать. Можно было присоединяться и уходить по собственному желанию.

Мама обшарила весь район на предмет раритетной деревянной мебели. Когда выяснилось, что в дома соседей можно спокойно заходить, ведь в них уже никто не живет, а все, что внутри, стоит и портится, она стала притаскивать мебель к нам в гараж, перекрашивала ее, декорировала.

Мама любила свой сад-огород, и теперь если уходила в него, то пропадала там по две недели. К ней по-прежнему прибывали клиенты на массаж, мы их обнаруживали, когда они оказывались у самой двери. И там же, у двери, они отчаливали восвояси. В один прекрасный момент она вышла из массажной комнаты с восьмью руками, которые остались у нее до сих пор.

– А что, так мне удобней, – все, что сказала на этот счет мама.

Это и вправду было здорово, потому что теперь она занимала центральное место, выступая на сцене с ансамблем художественной самодеятельности, танцующим восточные танцы.

Еще мама гоняла на велике по району с утра пораньше и завершала поездку купанием в том самом пруду, в котором отец ловил рыбу.

Один раз, когда он потянул удочку на себя, из воды выпрыгнула не рыба, а мама. Она чмокнула его в губы и нырнула обратно. А папа стоял ошарашенный еще минут пять.

Бабушка стала призраком, который всем помогал и за всеми следил. Она бродила по дому в белой ночнушке, резко выходила из-за темных углов. Доводила нас этим до паралича, а потом извинялась и сетовала на бессонницу.

Мы поняли, что бабуля начинает ловить определенное удовольствие от своего бесплотного существования, потому что теперь она наконец-то могла спокойно все про всех знать, потому что мы часто просто не замечали ее присутствия.

Один раз бабушка увязалась за мной. Я заметила ее, только когда была уже на вершине дерева. Тут она протянула мне пирожок. Она невидимая, а пирожок и кончики ее пальцев – видимые.

Конечно, вначале я заорала, а потом пробормотала «спасибо».

Пирожок был кстати. Вот как она чувствует? Я откусила половину, часть покрошила своим зверям и дала кусочек бабушке – она съела. Ее руки стали видны до локтя.

Я предложила ей остаться, и в этот вечер она сидела со мной на ветке дерева и смотрела, как мои мысли формируются в очередной мир.

Моя дочь, ей было два с половиной года, уменьшилась в размере настолько, что смогла ходить по своему игрушечному домику и кататься верхом на игрушечных лошадках. Ее комната превратилась в огромный игрушечный мир, каждый уголок был выстроен из мелких деталей: горшочков, бусинок, пуговок, цветных проволочек. Тут у нее драконы, там кухня с крендельками, там монстры, а вон гардероб и пластмассовая обувь для кукол. Мы боялись туда заходить и звали ее от двери, она выбегала, крошечная и раскрасневшаяся. Я сажала ее на ладонь или плечо, и мы шли ужинать.

Помимо своих игрушек, ее можно было случайно найти в других мелких вещах, например, я часто слышала, как кричал на нее мой сын, выгоняя ее из своего лего.

Один раз она втихаря забралась ко мне в волосы, и я заметила ее только на верхушке дерева, когда собиралась нырнуть в землю. Хорошо, вовремя заметила: я-то умею нырять, а вот она – не знаю.

Я даже сфоткала ее удивленно-испуганное личико.

Да! У нашей семьи появилось новое общее развлечение, основанное на новой способности. Называется «Семейный фотоальбом». Мы все пополняем его снимками, сделанными глазами. Ну, например, нравится мне лицо собеседника или то, что происходит между моими детьми, – игра какая-то или драка, мне не нужно бежать за фотоаппаратом или телефоном. Достаточно восхититься происходящим и как бы дать сигнал – вот сейчас. И тот момент, который я пометила, появляется в нашем огромном семейном альбоме в виде фото на бумаге. Иногда мы заглядываем туда всей компанией, иногда поодиночке – посмотреть, кто что отснял.

Фото, сделанные бабушкой, были самыми компрометирующими. Отец тщательно изучал эту тему и пришел к выводу, что, когда мы даем сигнал – вот сейчас, мы фоткаем не текущий момент, а запомненный, только что увиденный нами, и поэтому мы отстаем от реальности – на доли секунды или секунд, но отстаем. И сделал предположение, что, раз мы и так фоткаем прошлое, почему бы не заснять совсем прошлое, вспомнив его и дав сигнал – вот сейчас.

Мы все участвовали в его эксперименте, и все попытались запечатлеть потрясающий момент из своего прошлого. Получилось! Наш фотоальбом пополнился теми событиями, которые мы помнили, но не успели заснять на пленку.

Ах да, я отвлеклась. Вернусь к изменениям в семье.

Мой пятилетний сын, глубокий интроверт, настолько устал от семейного гама, что возвел на пустом соседнем участке просторный дом из лего и пластилина. Он пропадал в нем днями и ночами. Семья все время теребила его и звала на обед или просмотр кино. Бывало, кто-нибудь просто приходил его навестить, удивляясь, как же можно-то так уединяться! Наверно, про уединение только я его понимала. Остальной части нашей экстравертной семьи это было невдомек.

В созданный сыном дом было трудно попасть в прохладные дни, так как он был без окон и дверей.

Но в теплое время и особенно в жаркое пройти можно было через пластилиновые вставки: они легко раскурочивались руками. И после налета членов семьи сын с ворчанием и трепетом все время залеплял их.

Я тоже как-то зашла к сыну.

– А куда делся старый деревянный дом соседей, что тут был?

Оказалось, сын договорился с муравьями и термитами, чтобы те разобрали дом до основания.

Когда сын закончил со стройкой, он вырыл яму, залил ее водой, и на этом месте образовался мини-пруд.

–Зачем тебе это?

Чтобы все лягушки с соседних участков пришли жить к нему! И они пришли. Немыслимое количество на двух квадратных метрах. Большие, средние и маленькие. Яркие и невзрачные. Коричневые, желтые, зеленые, в красивейший неповторимый узор – каждая поражала своей уникальностью. Мне очень нравился этот пруд, я иногда приходила просто у него посидеть.

А муж? Муж… Он садился в своей белый фургон и уезжал за пределы района, города, страны. Я видела его путь на картах золотой пунктирной линией. Он все реже возвращался. Мы все реже вспоминали о нем. И в какой-то день я перестала видеть пунктирную линию. Наверно, он там, в параллельном кармане вселенной.

Я сидела на своем любимом пустыре на верхушке дерева. Лема, как это было у нас заведено, заскочила ко мне на часок поболтать, побыть вместе.

– Покажи свои миры. Сколько их у тебя сейчас? – попросила она.

Их было уже четыре. Они хранились тут, на дереве. Точнее, вход в них, через который я могла там все просматривать, доделывать. Открытый вход выглядел как окошко, а закрытый – как черточка в воздухе.

Первый мир был очень простым: я тренировалась. Мир без людей и животных, только растения и небольшие водоемы – проба пера. Я уже давно не заглядывала туда, сосредоточившись на трех других, в которых тщательно продумывала детали, и каждый из них был жемчужиной моей фантазии.

Но открывать миры я стала с первого: показывать, так все.

Только окно распахнулось, как к самому выходу изнутри подскочил разъяренный суслик и стал огрызаться на нас. Мы от испуга отшатнулись и захлопнули мир.

– Похоже, это создание посчитало твой мир идеальным, – смеялась Лемка.

– И до кучи посчитало его своим, – отвечала я. – И как он туда попал-то?! Я его не придумывала! Залез, наверно, пока я там что-то делала.

– Представляю его глаза, когда он увидел все эти зеленые сокровища! Он, наверно, нырнул туда дельфинчиком.

Когда мы закончили смеяться, я показала Леме остальные миры. Это были альтернативные нашему миру реальности, но каждая – со своей особенностью. На каком-то определенном этапе эволюции (в каждом мире это разные события) люди сделали один отличающийся от нашего выбор, и он повел человечество по другому пути.

– Как ты это сделала?!

– Я не думала, что получу окна в мир! Я просто придумывала фантастические книги, и потом они – все три – появились тут, и эта, первая, – тоже. Я даже не уверена, что это я создала, может, мои мысли открыли мне окно в тот мир, который и так уже был, а мне дали доступ, потому что я заново открыла велосипед. Но почему-то я имею доступ к редактуре мира.

– То есть мы можем туда войти и там жить?

– Теоретически – да. Но практически – мы же из этого мира, думаю, наше место тут.

– Здорово! И сколько времени ты создавала каждый мир?

– Ох, вот этот, – я указала на второй, – двести восемьдесят четыре часа.

Эта цифра была аккуратно пропечатана под полоской – входом. И изменялась каждый раз после работы над миром.

– Ну, то есть Бог вполне мог создавать наш мир семь дней? Если он делал это, как ты, пока проходил квантовый переход в своей вселенной?

Мы еще немного посмеялись.

– Ты думаешь, все, что с нами происходит, – это квантовый переход?

– Не представляю, что бы это еще могло быть, разве что посмертное бардо.

– Я за квантовый переход.

– Я тоже.

И тут я вспомнила, как это все началось, вспомнила тот день, когда я вернулась домой с собаками и котом.

Я поняла, что с миром что-то не так, когда вышла на поляну, что находилась между старыми домами и остановкой, и увидела Кеду.

Он шел за кем-то. И когда я присмотрелась, то поняла, что он шел за мной. Другой мной. Там, в прошлом. Я попала, как зритель, в тот момент, где он скоро умрет. Почему-то я не сильно удивилась, что вселенная поместила меня сюда. Ведь со дня его смерти бесконечно прокручивала это событие в голове, бесконечно сожалела и тосковала по другу.

И вот я здесь. В минутах его смерти. Первый раз, пока они проносились передо мной, я стояла как парализованная и просто осознавала, что происходит.

Он, оказывается, шел за мной в тот день, а я и не знала…

Дошагал до поляны. Я быстро хожу, коту на длинной дистанции не догнать. Кеда отстал. Когда он был на середине поляны, на нее вывалило целых четыре собаки. Не одна, как мы думали. И они сразу заметили его и кинулись. Кеда же оторопел. До ближайших деревьев было далеко, я ушла, а сзади дорога с машинами. Собаки сразу окружили кота. Кеда прыгнул в сторону деревьев, но ему не хватило трех сантиметров. Собаки успели схватить его за хвост, и дальше лучше не описывать…

Как только он умер, картинка повторилась. Я стою и вижу свою уходящую спину и отставшего Кеду. Боже, это будет на репите, пока я что-то не сделаю?

И я начала пробовать.

Вначале позвала кота, но это лишь совсем отвлекло его от собак, и они еще быстрее сделали свое дело.

Потом бежала изо всех сил, крича во весь голос в надежде испугать псов, но Кеда тоже пришел в ужас и сделал три прыжка к ним, и они его там…

Да и я, видимо, ни фига не страшная, заставила их только замешкаться.

Потом я кидала камни. Потом меня сбила машина. Потому что я решила не смотреть и уйти в другую сторону, вдруг это повлияет на ситуацию.

Потом я пыталась использовать эффект бабочки: делала разные тупые движения и говорила разные слова.

Неизменно Кеда погибал.

Или я.

Один раз собака. Но это тоже плохой выход – за жизнь жизнью платить. Да и то она умерла, когда я их гоняла после нанесенного удара по Кеде, пока он умирал.

Ааааааа! Ррррррр!

Потом я сдалась. И несколько раз сидела на пустыре прямо в пыли, глядя на свои колени. Но повтор продолжался. Сколько раз может умереть один кот?

Или это мой личный ад? Я мертва, или это квантовый переход и все мертвы?

А потом я стала просить Бога пощадить кота. Пощадить меня.

Но и это не помогло.

И что-то щелкнуло во мне.

Я подняла глаза на процесс и стала всматриваться в него как в футбольную игру. Чувства отошли на задний план, а на передний вышел анализ. Вот он, момент – те три сантиметра: если бы ему хватило своего собственного прыжка, кот был бы жив.

И когда Кеда в очередной раз собирался его совершить, я стала за него болеть, как будто не видела его промах сто раз.

– Давай, малыш! Ты допрыгнешь! У тебя хватит сил! Давай, Кеда! Ты самый сильный кот, которого я когда-либо встречала.

Уж не знаю, как, но именно моя вера в него и оказалась тем недостающим кусочком силы, которая сдвинула мир в сторону.

Он допрыгнул! Эти три сантиметра! И унесся к деревьям. Влез на них. Собаки столпились у основания. Я подошла и разогнала собак. Взяла кота на руки и пошла с ним домой.

Но не тут-то было.

Меня выкинуло в тот кусочек реальности, где сосед убивает моего пса.

Ааааааа!

Что за пытка! Дайте прийти в себя от кота!

Но событие как репит. Да я еще и не одна это вижу, на руках у меня кот. Который тоже ошалел.

Оказывается, сосед – живодер. Он взял травматический пистолет и пошел к поваленному дереву, под которым жили два щенка. Их матери не было рядом. Щенки выбежали к человеку в надежде, что он принес что-то вкусненькое. Сосед достал пистолет и направил на одного из щенков. И тут откуда-то появился Ричард. Он не напал на соседа, как тот уверял нас. Он заслонил щенков, рыкнув на них, чтобы спрятались. И остался скалиться на дуло пистолета.

И сосед выстрелил ему… Подробности ни к чему.

В первые разы я просто напрыгивала на убийцу, потеряв кота, и била его, била. Руками, ногами. Он мне отвечал. Сломал мне челюсть, выстрелил и в меня.

Потом я пыталась его окликнуть, но было поздно. Останавливать Ричарда не пыталась, иначе живодер успел бы стрельнуть в щенка.

В общем, дуб, орех или мочало – начинаем все сначала.

Вспомнив, как спасла кота, я попыталась проанализировать ситуацию и как-то поддержать мыслями Ричарда. Но этот ключ тут не подходил: Ричард и так был максимально силен и прав.

И тогда меня щелкнуло. Не Ричард тут ключевой…

Дело в соседе…

Мне надо в него поверить. Жесть! Как?! Да он же тварь!

Но надо было…

И я поверила в него.

Ведь что-то светлое есть в его душе, он просто болен психически.

Пусть это светлое победит.

– Пожалуйста, не стреляй! Пожалуйста! Посмотри, как взрослый пес защищает щенка! Пусть это что-то напомнит тебе. Пусть это пробудит твою душу. Пожалуйста, ты сможешь не выстрелить! Ты сможешь побороть себя.

И он опустил пистолет. Ричард скрылся в кустах. Я отступила в тень деревьев, и сосед прошел мимо, не заметив меня, куда-то в сторону своего дома. А я заревела. Ричард услышал и вышел из кустов ко мне.

На руках у меня был кот, у правой ноги стоял Ричард. Примерно понимая, что ждет меня дальше, я шагнула…

В то время, где Герду сбила машина.

Оказывается, она стояла на автобусной остановке, сбежала побегать по району, как делала уже не раз: она любит детвору и боится одиночества. Было много народу. Одни ждали автобус, другие входили в маленький ларек, торгующий всякой необходимой мелочевкой типа воды, сигарет и водки, и выходили из него.

Оказывается, подростки зажгли петарду и кинули ее на газон. Та бахнула, напугав толпу и собаку. Герда побежала сломя голову, у нее какой-то триггер на выстрелы, выскочила на дорогу перед автобусом, и ее, не заметив вовремя, сбила машина.

Ох, и кому тут что внушать? Подросткам, может, сразу? Или начать по классике и пытаться всех бить, орать, а потом двигать людей и предметы руками?

Чутье подсказывало, что выход в чем-то другом.

На этот раз во мне. Мне надо поверить в себя. И сделать то, чего я всегда боялась, – преодолеть социальное неодобрение.

Да, вот оно! Немного времени, где я спокойно могу подойти к Герде и взять ее за ошейник. Но от петарды она выдергивается из ошейника и все равно бежит на дорогу. Но если ее рвануть и затащить в ларек, набитый людьми, при этом лучше не выпускать кота из объятий, а то он убегает куда-то, и скомандовать Ричарду к ноге, чтобы был рядом и не вздумал отстать, то все может получиться! Это значит грязной, а я уже была именно такой, ввалиться в ларек с двумя огромными собаками и котом. И переждать там пять запалов петард.

Я сделала. Пока петарды взрывались, я получила в свою сторону кучу мата от покупателей и несколько толчков под ребро, пока они выбегали на улицу из тесного ларька, отталкивая меня от двери. И очень суровый взгляд продавца. По-моему, один из покупателей бежал, не расплатившись. Герда металась, услышав взрывы. Я перекрыла ей выход и держала дверь. Герда вывернулась из ошейника, опрокинула прилавок с черешней и абрикосами. Продавец стал еще суровей, но начал понимать, что происходит. И когда подростки угомонились, автобус с толпой уехал, Герда подошла к Ричарду и послушно легла на пол. Я встала в полный рост и пришибленно улыбнулась продавцу.

Черешня, раздавленная, валялась на полу, абрикосы катались туда-сюда. Товар не вернули, а уехали с ним на автобусе.

А у меня даже не было с собой денег, чтобы возместить ущерб.

Я очень трудно коммуницирую с людьми и сбежала бы от них на край света, но ради жизни собаки готова на все!

– Здравствуйте. Простите, у моей собаки посттравматический синдром. Денег у меня сейчас с собой нет. Как я могу возместить вам убытки? – пролепетала я.

И стала поднимать абрикосы.

– Отработай за меня эту смену, у меня есть неотложное дело, – просто сказал продавец.

Я вернулась из задумчивости к Леме, в наш с ней диалог, понимая, что каждый житель вселенной прошел свои личные испытания. У меня они были такими.

– Как ты думаешь, квантовый переход уже закончился и то, как мы живем, – это теперь наш новый мир? Или мы только в его начале, середине, конце и все продолжит меняться? Ведь время нашей жизни идет. Мои дети растут. Я уже не та. Как будто с начала всего этого уже прошли годы. Кстати, сколько прошло, вообще непонятно.

– Не знаю. Думаю, что мы – то поколение, которому не надо об этом беспокоиться. Нам нужно продолжать жить нашу жизнь, даже если вся ее оставшаяся часть попала на переход.

– Согласна. Мне нравится то, куда движется мир.

– И мне.

Мы обнялись и какое-то время посидели на ветке молча, любуясь разросшейся природой и играми наших собак.