Если бы

Что есть апокалипсис? Мирный атом, электроны которого вышли со своих орбиталей или стечение обстоятельств при которых произошло формирование нового летального штамма микроорганизмов? Нет, это всё байки тех, кто понял, что только эти «неизбежные факторы» могут подкосить их быт. Апокалипсис - это обвал фондового рынка, деноминация валюты, инфляция… Нет ничего более сокрушительного чем проснутся и узнать, что скопленный тобой миллион или тысяча оказываются копейками в этом дне. Когда ты едешь в поезде, а по радио слышишь, что страна по артериям которой ты перемещаешься перестала существовать.

Нет ничего страшного погибнуть от ионизирующего излучения, сгореть в центре или умереть под обломками из-за ударной волны ядерного взрыва. Тоже самое и с инфекциями. А вот деньги… Деньги дают тебе надежду на жизнь или отнимают её. Какое бы общество не было, в нём всегда будет обмен, за обменом стоит валюта. На ровне с жизнь, из главных ценностей стоит экономическая стабильность.

Вот, представим ситуацию. Вы едите как обычно бутерброд, с колбасой, сыром или ветчиной. Не важно. Вы едите и видите, как по новостным сводкам ведущие спокойными голосами объявляют, что какая-то валюта внезапно стала стоить дороже и что вновь инфляция пойдёт на подъём. Доедаете бутерброд, идёте с работы заходите в магазин покупаете хлеб, колбасу, масло, молоко и сладкий батончик на мелочь. Вы засыпаете через 7 часов встаёте совершаете вновь свой дневной цикл и внезапно видите цену на молоко и масло. На первый взгляд пустяк, всего на несколько единиц они подорожали. Проходит день, два, три, неделя и вы понимаете, что молоко и масло и хлеб уже бьёт по вашему кошельку. Вы ищите другой магазин, там цены ниже. Люди становятся злее, они устали ходить, на свои работы, которые не могут их нормально прокормить. Мечты о собственном жилье улетучиваются вместе с надеждой. Аренда растёт, как на дрожжах, и даже за старый дом в пригороде теперь просят столько, что ты начинаешь считать каждую монету, выпавшую из кармана.

Бутерброд давно съеден, крошки смахнуты со стола механическим жестом. Новости об очередном прыжке курса и инфляционных предвестниках усваиваются так же бесстрастно, как пережеванный хлеб. Поездка с работы, трамвай с запахом сырости и усталости. Магазин. Знакомые полки, уже изученные до мелочей в поисках даже мнимой выгоды. Хлеб, нужный как воздух. Фарш подешевле – половина жил, половина неизвестно чего. Молоко в тетрапаке, самое дешевое, но уже вызывающее легкий спазм в груди при взгляде на ценник. Сладкий батончик? Стал роскошью, оставленной на полке. Мозг автоматически рисует ярлык: “Неэффективная трата ресурса”.

Сон – не отдых, а вынужденное отключение напряженной системы. Пять часов механического безвременья. Потом будильник – тупой, настойчивый сигнал перезагрузки в этот же континуум. Утренний цикл: кран, плита, чайник. Снова магазин на углу – просто сверить данные. И вот оно. Молоко. Цифра. Не скачок. Это был бы повод для крика, для хоть какой-то реакции. Нет. Просто неудобная прибавка. Почти незаметная. Как капля яда в колодце. Ничего.

День. Два. Три. Ритуал потребления все более минималистичен. Хлеб. Крупнейший паек. Макароны базовые. Соль. Молоко исчезло из списка. Исчезло без особого сожаления, как ненужная деталь при поломке сложного механизма. Просто констатация: больше не ресурс. Масло? На него теперь смотрят как на диковинку в витрине из прошлой жизни. Сыр отрезанный? Деликатес для воспоминаний. Мозг отключает и эти воспоминания за ненадобностью. Фокус – на калории и поддержание работоспособности биологической единицы.

Выгода - это слово становится троном, на котором восседает разум. Мир сужается до коридоров ангарных магазинов на окраинах. Грубые металлические стеллажи, запах картона и пыли. Цены здесь применимы, но путь – километра полтора пешком. На автобус? Неэффективно. Топлива в человеческой машине достаточно для этого маршрута туда-обратно. Ноги двигаются сами, меряя асфальт – это рудименты разума, подающие команды конечностям. Экономия в сотню рублей на пачке круп – достаточный стимул. Люди здесь другие. Лица стерты тем же абразивом нужды. Нет любезностей. Только взвесь отчуждения в воздухе, плотная, как пыль. Взгляд скользит по продуктам, по другим людям, как по неодушевленным помехам на пути к цели – тележке с минимальным набором выживания. Злобы нет. Она требует энергии. Есть раздражение – короткое, шипящее замыкание в нейронной сети при виде того, кто берет последнюю дешевую консерву. Или тяжелое, давящее уныние от очереди к кассе, где обнажаются чужие, такие же убогие покупки.

Работа. Этот термин потерял изначальный смысл. Это уже не место приложения сил для роста, для созидания. Это пункт отбытия повинности за табличку на дверце: “товар”. Скрипящий конвейер бухгалтерских операций, бесконечные столбцы цифр на экране, которые давно не соотносятся с реальным состоянием кошелька их вводителя. Коллеги – такие же винтики с потухшими моторами. Разговоры оборвались. Шутки вымерли как мамонты. Лишь тупой лязг клавиатур, да шелест бумаги. Иногда машина дает сбой: у кого-то вспыхивает тлеющий уголек отчаяния. Тихий крик: “Не могу!”. Его быстро гасят ледяные взгляды. Не можешь? Уйди. Освободи вакансию для следующего сегмента изнашиваемых ресурсов. Слезы? Нет. Это роскошь солидарности, давно изъятая из оборота. Все понимают. Это биологическая реакция на системный сбой. Как кашель. Его надо подавить и продолжить. Мечта о жилье? Сладкая сказка. Все “свои углы”, как мысленно окрестил их разум, превратились в далекие туманные замки недосягаемости. Кредитные истории рухнули. Накопления? Прах, превращенный в воздух магией девальвации. Туманный замок теперь – просто панельная рубка в ста слоях грязноватых обоев, за которым все равно придется платить неподъёмный коммунальный оброк. Зачем мечтать о клетке, когда можно просто существовать в текущей?

Личный курс обмена девальвировался стремительней валюты. Труд. Время. Кровь и нервы. Все это теперь принималось по грабительскому курсу: за пачку гречки, за проезд на туда-обратно, за лечение кариеса, отложенного до состояния абсцесса. Обмен несправедливый, унизительный, но единственно возможный. Баланс “даю – получаю” рассыпался. Отдаешь всё. Получаешь крохи достаточные, чтобы отдать еще больше завтра. Любовь? Это тоже неэффективно. Требует омовения подарками, совместных трапез в кафе, подпитанных живыми эмоциями вылазок. Это была потребительская корзина чувств, опустевшая вместе с экономической. Отношения упростились до базового симбиоза: возможность разделить квартплату или помочь вынести хлам. Никакой словесной шелухи. Никаких лишних движений души.

Родители. Старая телогрейка с заплатами морщин. Глаза давно выцвели, перестали отражать ужас – лишь бесконечную усталую адаптацию. Их пенсия – анекдот в три фразы плюс тихий смешок. Выживают. На чем-то. На заветных банках в подвале? На магии картошки на шести сотках? Не важно. Контакт сведен к формальной проверке системы жизнеобеспечения: “Живы? Ну, и ладно”. Хранить чужие системы в порядке – непозволительная роскошь времени.

По городу ползла спора, не биологическая, но социальная. Они появлялись на углах, у торговых центров, возле метро. Не нищие в привычном смысле. Это были другие. Те, кого перемололи жернова монетизации жизни первыми. Бывшие сотрудники солидных фирм в поношенных, но еще узнаваемых костюмах. Молодые люди с пустыми планшетами в дрожащих руках – предложения о таксомоторных услугах на листе картона казались безумными криками в вакууме. Старики, вынесшие стул и столик с надписью “Часы, бижутерия – недорого”. Их глаза уже не просили. Они просто существовали на границе видимости, как ожившие инсталляции экономического апокалипсиса. Люди шли мимо, не видя, или делая вид, что не видят. Зрелище битого функционала системы вызывает сбой и в живых системах. Лучше не регистрировать помеху. Лучше смотреть в асфальт. В нем, по крайней мере, нет доказательств окончательности краха. Даже милостыня стала роскошью.

Началась игра в перемещение белья по кредиту. Человек-машина обрастал алгоритмами микроэкономического выживания. Три карты: вот зарплата пришла – быстро перевести на депозит под минимальный процент, чтобы хоть частично компенсировать потерю покупательной способности, пока деньги не превратились в фантики. Вот кредитка дышит на ладан, почти у потолка. Нужно в интернет-банке, ловя секунду стабильности соединения, перебросить мизер с депозита на кредитку, обнулив минимальный платеж. Вот сберкнижка с прошлогодней якобы “заначкой” – она сгодится на квартплату после пары манипуляций. Каждый месяц – партизанская война с автоматизированными списаниями. Микрохирургические операции с цифрами. Все это требовало времени, нервов, секунд неполноценного сна. Все это ради того, чтобы водичка вокруг медленно, но верно поднималась на уровень подбородка, грозя хлюпнуть вонькой хаоса в дыхательное горло статуса “приличного гражданина”.

Война шла не в полях за урожай или доступ к недрам. Война была алгоритмической и перманентной. Она велась между человеческой физиологией, требующей минимального калоража, минимальной крыши и отсутствия промозглости, и океаном цифр на серверах, которые самовоспроизводились, ускользали от контроля, множили нули за символами валют. Человек-машина участвовал в этой войне как винтик в чудовищном, лязгающем механизме. Шаги его были выверены до миллиметра – лишний метр пути тратил калории. Движения экономны. Речь обрублена до команд: “Нужно”, “Без вариантов”, “Расчет?”. Перед сном – не фантазии, а просчёт завтрашнего маршрута между ангаром и работой. Оптимизация. Минимизация. Выжимание энергии из каждой секунды и каждой копейки.

Апокалипсис не пришел катастрофой. Он просачивался. Он был в цене на молоко. В зябком сквозняке отчуждения в трамвае. В тупом взгляде на бегущую строку новостей, где слова “стабилизация” и “рост” звучали как парадоксы злого бога. В пружинно-сжатом ожидании личной катастрофы не из-за инфекции или ядерной вспышки, а из-за поломки старого холодильника, которая требовала неподъёмных для текущего баланса вложений. В ощущении, что ты постепенно переходишь в другое агрегатное состояние – из “человека, имеющего перспективы” в “человека, дожимающего ресурс до критического нуля”.

Появился страх не перед биологической смертью, а перед социальной анестезией. Боязнь стать как те, у метро. Боязнь настолько впитать алгоритм ничтожества, что перестать замечать собственную превращенность в приложение к поиску хлеба. Случайный прохожий, крикнувший что-то невнятное в спину – не оскорбление, а проверка системы: “Отзовусь ли? Сожгу ли калории на эмоцию?” Система отвечала молчаливым продолжением пути. Цепи апокалипсиса, каждое звено – цифра на ценнике или в интернет-банке, затягивались плотнее, впиваясь в плоть привычки. Адамова голова уже лежала у порога, но шаг аккуратно переступал через неё, бережно сохраняя последнюю пачку дешёвой лапши про запас. Страх уже не вызывал паники. Он просто был фактором среды. Как радиационный фон при падении атома. Методом выживания стало отрицание его значимости. Просто продолжать записывать строки безучастного отчета о дне, который так похож на вчерашний, как одна обесценившаяся монета – на другую.

Сидя на стуле у компьютера, на работе, монитор светился в полном соответствии с трудовой этикой. Курс еще немного укрепился? Процент инфляции притормозил? На графике – микроскопический зеленый зубец. Раньше это выбило бы каскад нейронов, имитирующих подобие радости. Сейчас — ничего. Просто факт. Как факт тучи за окном или стук колес поезда под вагонами памяти, когда радио сообщало о гибели страны. Обещания превратились в эхо. Адаптация стала абсолютной. Человек был уже не здесь. Это частью пустоты, заполненной калькуляциями и страхом перед завтрашним днем, который нес с собой не смерть души, но её долгое, бесславное оцепенение. Лишь делал глоток чая – дешевого, без сахара. Чашка была теплой. Это был единственный факт, отличающий холод космоса экономического краха. Пока. Это ощущение тепла — единственный маркер жизни в алгоритме безучастного рассказа, написанного цифрами.