Кошмар в руку

Очень громко. Вокруг шум, как от старого телевизора. Перепонки готовы лопнуть от шипения. Все в тумане. Дымка не дает разглядеть ничего и, если сделать шаг – ничего не изменится. Перед глазами вырисовывается силуэт. Похожий на меня, узнаются изгибы тела, свойственная мне поза. Но он весь темный и деталей не разобрать. По коже пробегается мороз – мне жутко, хотя, наверное, мне не стоит бояться собственной тени. Она делает первый шаг и вытягивает руку так, чтобы я могла коснуться ее ладони. Я делаю тоже самое, и наши ладони соприкасаются. В тот же миг, как от огромного электрического заряда по всему моему телу проходит ток, и я отлетаю от фигуры.

***

Я вздрагиваю и просыпаюсь от этого, кожа покрыта мурашками, правая рука вытянута вперед и немного онемела. Я разминаю онемевшую руку, пытаясь вернуть ей кровоток. В комнате собачий холод, понимаю, что забыла закрыть окно пред сном. Тюль подскакивает, от залетающего леденящего ветра. Мне не хочется шевелиться. После кошмара все кажется опасным. Это просто сон. Часы показывают шесть пятьдесят. Я проспала впервые за годы работы, и не могу даже найти достойного оправдания себе. Будильник не сработал или я его не поставила? И то, и другое звучит нереалистично. Я опускаю ноги с кровати, под ними ощущается что-то сухое и неприятное. Я наклоняюсь чтобы посмотреть, но ранним утром сейчас еще темно – я включаю настольную лампу и оглядываю полы. У меня перехватывает дыхание – они устланы чьими-то следами. Они протянулись от входной двери и до моей кровати, затем прервались. Кто-то был в моей квартире, пока я спала. Сейчас следы – это просто грязь, а ранее была влажная земля, сколько времени прошло с тех пор – непонятно. Лишь бы этот «кто-то» не находился в комнате сейчас. Я фотографирую следы на телефон, чтобы позже заявить об этом в полицию. Или лучше сразу? Вдруг они обнаружат следы взлома? Нет, мне нужно на работу, следы взлома я и сама смогу обнаружить. Я захожу в ванную, открываю кран с водой и набираю в ладони воду, как вдруг замечаю – кончики пальцев на правой руке как будто испачканы краской. Я начинаю ее тереть, но все тщетно. Чернь как будто въелась в кожу, как будто это татуировка. Да и та не была бы такой черной… Сегодняшний день начинается слишком странно.

***

Вечером мне на телефон приходит сообщение от друзей, они напоминают про мексиканский фестиваль «День мертвых», который проводится сегодня в центральном парке. Я наношу макияж скелета на лице: черные круги на глазах, треугольник на носу и длинную линию на рту, чтобы выглядело так, будто его зашивали. На руки я наношу черную краску для грима, затем сверху белым рисую кости кисти. Надеваю черный брючный костюм и галстук поверх хлопковой белой рубашки. Я – труп наркобарона.

***

Раньше я любила этот праздник, как светлое таинство. Он для меня был не о смерти, а о вечной любви и привязанности – бесконечных дорогах жизни. Но сегодня я не чувствую духа праздника. Зайдя на территорию центрального парка, я смотрю на все глазами без розовых очков: под низкими свинцовыми тучами, лужи перемешаны с грязью, а запах пожухлой листвы с выхлопами, стоят алтари – офренды. Они мокнут под проливным дождем, свечи трепещут и гаснут, хлеб, что в виде черепов, размокает в воде, а фотографии умерших скручиваются по краям от влаги. Переодетые люди ходят от одного навеса к другому, вооруженные зонтиками. Лица у их в белой краске, глаза затемнены, а губы тянутся в безумной улыбке. На женщинах платья с нарисованными костями и цветами, на мужчинах пиджаки в виде могил. Их жуткие улыбки не соответствуют унылой атмосфере, они как шуты на могиле. Я заглядываюсь на детей, которые вырезают бумажные узоры на флажках – папель пикадо. Ветер усиливается, рвет их в клочья и уносит вдаль. Некоторые из старавшихся вопят, но их голос заглушает задорная музыка и гул машин. Меня кто-то толкает в плечо:

– Проклята.

– Что? – я оборачиваюсь, не веря своим ушам.

Передо мной некто невысокий в образе погибшей вдовы: в черном платье и маске в виде черепа – калаверы. Я тянусь к ней, чтобы вырвать из руки маску, но она делает шаг назад и теряется в толпе людей, которые просачиваются между нами.

***

Через несколько дней я просыпаюсь от смрада. Я задыхаюсь от нехватки свежего воздуха и начинаю кашлять, будто в горле застрял комок тухлого мяса. Какой-то тошнотворный запах заполнил комнату, словно под кроватью что-то умерло и разлагалось уже неделю. От этой мысли я вскакиваю с нее и бегу к окну, отворив его, я жадно глотаю уличный воздух, который кажется мне святым источником. В себя меня приводят гудение машин, вой полицейских сирен и топот толпы, спешащей на работу. Я проснулась раньше времени, но теперь у меня нет желания оставаться здесь и досыпать положенные часы. Я быстро накидываю на себя что попало и выбегаю из квартиры, закрывая нос и рот рукой. И все равно, пока не выхожу из здания – мерзкий запах разложившейся плоти меня не покидает.

На работе я не могу сосредоточиться, вдруг тот «кто-то», кто был у меня в квартире, умер в ней в ту ночь. Вдруг его тело у меня под кроватью? А я даже не взглянула. Его шаги обрывались по середине комнаты, он знал, что умирал и специально открыл окно… Но почему он выбрал меня?

Выходя из офиса, я обнаруживаю, что дождь идет беспрестанно. Я достаю из сумки зонт и собираюсь его раскрыть, как вновь замечаю пятно на правой руке, ранее оно было меньше одного фаланга пальцев – теперь оно стало доставать третий. Я покрепче сжимаю рукоятку зонта от злости и двигаю в путь.

***

У дома стоят полицейские машины – меня тут же бросает в пот. Их красно-синие мигалки отражаются в вечернем тумане и вводят в состояние напряжения. Что если соседи пожаловались на гниющий запах из моей квартиры? Что если меня обвинят в убийстве? Я замираю и не решаюсь зайти в парадную. Какое-то время я стою у входных дверей, смотря в одну точку, пока оттуда не выходит полицейский, чудом не сбив меня с ног:

– Прошу прощения, – любезно извиняется он.

– Что там случилось? Я боюсь заходить, – осмеливаюсь я на разговор.

– На первом этаже скончалась женщина, ничего опасного для вас нет.

На первом? К счастью, я живу на втором. Он придерживает мне дверь, и я захожу внутрь. В длинном светлом коридоре стоят несколько полицейских перед открытой дверью, я неосознанно заглядываю в проем и замечаю труп соседки. Кожа ее зеленовато-серая, местами темные трупные пятна, седые волосы собраны на макушке, а одета в старое бабушкинское платье в цветочек. Это не естественная смерть. Хотя с чего бы мне так думать? Она не молода, может, и умерла от болезни стариков. Мне становится легче от того, что труп был не в моей квартире, и я могу без страха туда вернуться… Наверное.

***

Следующие несколько дней проходят спокойно, кошмары с тех пор не беспокоят. Трупный запах выветрился из квартиры и из коридоров нашего дома. Моя нервная система приходит в норму.

Но вот однажды в мою дверь кто-то стучит. Я подхожу к глазку: в коридоре стоит полицейский:

– Добрый день, мисс Уотер? – вступает в диалог он, как только я открываю дверь.

– Здравствуйте, да. – сердце безудержно стучит, а его биение отдается в перепонках.

– Я здесь по поводу смерти мисс Бланк, вы, наверное, уже слышали об этом.

– Слышала.

– Как близко вы были с ней знакомы?

– Я не была с ней знакома.

– Вообще? Она не говорила вам о себе, о своем завещании?

– Нет, я о ней узнала в день обнаружения ее тела.

– Понятно. – он чешет затылок и хмурится, ему ничего не понятно.

– Я должна переживать по этому поводу?

– Нет, мы… Просто мы обнаружили некоторые документы, где вы упомянуты, пытаемся сложить картинку воедино.

На этом мы прощаемся. Я падаю на колени и кладу руку на грудь – она вздымается сильно, готовая разорвать ребра. Мое дыхание становится прерывистым от нехватки кислорода, я подбегаю к окну и жадно хватаю воздух ртом. Что еще за документы? Он сказал, завещание. Я наследница. Бред! Я живу здесь давно, а о ней ни разу за это время ни слыхала! С чего бы ей связываться со мной? Когда мое дыхание приходит в норму, а мышление проясняется, я ложусь на кровать и накрываюсь одеялом, стараясь спрятаться от тревожных мыслей. Старуха знала меня. Теперь я должна узнать ее. Прошло несколько дней с ее смерти, в ее квартире никого нет. Я накрываю голову подушкой, чтобы не слышать свой же голос, дурманящий разум, и постепенно засыпаю.

***

Утром я просыпаюсь без сил, с тяжелой головой и мешками под глазами. Всю ночь внутри меня что-то гудело, не давая расслабиться. Я умываюсь, опять пугаюсь от вида моей правой руки, пальцы которой теперь полностью были черными. Это же не некроз? Я не перемерзала и не отбивала их… Что же со мной? Пару раз согнув их, я убеждаюсь в их двигательной способности, и мне становится легче. Надо обратиться с этим ко врачу. Это болезнь или я… Проклята. Я тут же перевожу мысли в другую сторону: завариваю себе чай и перекусываю тостом с лососем.

Спустившись на первый этаж дома меня обдает знакомым запахом гнили, я кашляю в кулак и искоса смотрю на квартиру умершей соседки. Не будет покоя, пока не узнаю, в чем дело. Я ускоряю шаг и выбегаю на улицу. Последнее время работа для меня – более уютное место, чем дом. Там я задерживаюсь до закрытия самого офиса, когда общественный транспорт уже перестает ходить, а на улицах остаются лишь бездомные. Я не могу идти домой – завтра выходной, а у меня нет планов. Я останусь наедине со своим безумным отражением. Не безумным, а любопытным. Если узнаю правду – станет легче. Тем более, вдруг кто-то ищет меня? Могут счесть за побег – а это крайне подозрительно, если старушка была убита. Убита? С чего бы мне это взять! А если тот полицейский меня подозревает? Думает, что я убила ее из-за наследства? Незаметно для себя я направляюсь домой, даже пустынные мрачные улицы осеннего города кажутся мне безопаснее этого места.

Неосознанно оказываюсь у квартиры скончавшейся женщины. Старики обычно хранят запасной ключ под половиком. И зачем я об этом думаю? Не собираюсь я никуда проникать. Я поднимаю половичок, но под ним ничего не оказывается. Я вздыхаю не то с облегчением, не то с разочарованием. Озираясь по сторонам в надежде, что никто не видел, как я странно себя веду, я подмечаю цветочный горшок у лестницы. Бесполезный одинокий цветок в конце коридора выглядит крайне вызывающе. Тут же я оказываюсь подле него и верчу в своих руках, но ничего не нахожу. Надо проверить поддон. Там и вправду лежит ключ. Я трясущимися руками вставляю его в замочную скважину и раздается щелчок. Внутри затхлый запах престарелого тела, я сразу впускаю ветер в квартиру. Словно имею право хозяйничать. Квартира находится прямо под моей – она тоже однокомнатная. В центре кресло, где я ранее видела труп женщины, слева кухонный гарнитур, справа комоды и уборная. Я открываю холодильник, в котором даже трупов тараканов не оказывается. В ящиках нет столовых приборов, на полках тарелок и кружек. Как так можно жить? Она все продала? Где она спала? Кресло. Она спала на кресле? Совсем себя не любить надо. Я смотрю на него еще раз, в глаза бросается яркая подушка. Я беру ее, она совершенно не мягкая на ощупь, как будто внутри картон, я тяну замок. Конечно, это тайник. Странно, что его не нашли до меня профессиональные следователи. Интересных вещей не нахожу. Чек из аптеки, чек из аптеки, чек из аптеки… Их с десяток. Нет, с два десятка! И все на одно и то же лекарство. Она копила рецепты, чтобы запастись снотворным и покончить жизнь самоубийством… Судя по тому, насколько помещение не жилое, она планировала давно. Я подхожу к комоду и открываю ящики по очереди, там какие-то книги на латыни с нечитаемыми названиями. Она была врачом, историком или филологом? В другом ящике куча блокнотов и ежедневников, заполненных стихотворениями. Она была поэтессой, красота слов которой не увидел свет. Из одной записной книжки торчит листочек, я достаю его:

«Дорогая Хелли,

Ты читаешь это письмо, потому что меня нет в живых. Ты не сможешь найти в этом смысла и причины – даже не ищи. Я устала от многих лет одиночества и скитания, от безделья и бестолковости бытия. Глупо было волочить существование в виде той, в кого я превратилась со временем.

В какой-то ясный день я впервые тебя увидела, ты так напомнила меня в юности, что я прослезилась, но все равно не смела оторвать взгляд. Я знаю, это дико, но мне так хотелось тебя обнять… И до сих пор хочется. Но сделай я это в действительности, ты бы сочла меня сумасшедшей. А после моей смерти, наше знакомство принесло бы тебе гору проблем, учитывая то, что я желаю для тебя сделать.

Я знаю, ты так же одинока, как и я. Все люди вокруг тебя словно массовка – никто не может понять, как глубока твоя душа, как многогранна личность и как бездонна любовь в сердце. Я прожила эту жизнь и не смогла найти никого похожего, поэтому делилась всеми чувствами на бумаге. Если тебе интересно – почитай, узнаешь меня получше.

Я оставляю тебе все свое состояние, потому что считаю, что ты достойна высших благ. Адвокат тебя обо всем оповестит, с этим не будет проблем.

Единственное, что попрошу от тебя – написать эпитафию для моего надгробия. Мой почерк с возрастом стал хуже, тремор усилился, буквы выходят кривые. А я бы хотела, чтобы мое последнее здравое стихотворение было благословением в мой последний путь:

«Да будет плоть твоя мне кровом,

А память – голосом живым.

И имя, выжженное словом,

Навек останется твоим».

На этом все. Заранее тебе сердечно благодарна. Береги себя и живи на полную».

Это очень трогательно. По щеке скатывается слеза. Она умерла от одиночества. Никого не было рядом, чтобы разделить с ней боль или любовь. Как же ее жаль… Неужели она правда оставила мне все вот так просто? Я забираю листочек с собой, на случай, если захочу исполнить ее последнюю волю. Окно оставляю открытым, чтобы мерзкий запах выветрился навсегда, остальное не трогаю. Если женщина не врала, я сюда еще вернусь. Но что-то мне подсказывает, что каждая строчка в ее письме – чистая правда.

Моя жизнь возвращается на круги своя, после того, как я узнаю правду. Вскоре к себе меня вызывает адвокат и рассказывает о завещании:

– Я понимаю полностью мисс Бланк, она увидела в вас себя. Вы тоже росли в детском приюте, у вас нет семьи и близких друзей, вам приходится усердно работать, чтобы добиться закрытия базовых потребностей. Это очень благородно с ее стороны – закончить жизнь так, чтобы кто-то другой мог продолжить ее. С таким наследством вам не придется мучиться на работе, можете даже забыть это слово, – усмехается он. – У нас особый случай, который был заверен в нотариате. Вы пока, к сожалению, не можете распоряжаться имуществом, но можете принять в пользование.

Он предоставляет мне документ соответствующе заверенный. Адвокат отдает мне ключи от квартиры и связку ключей от нескольких особняков, расположенных в разных городах страны. Как зарабатывала эта бабуля? Почему по итогу умерла в маленькой нищенской квартирке?

– Мисс Бланк попросила ее похоронить на старом кладбище, камень и вид надгробия она уже выбрала, но только вы можете распорядиться наличными деньгами, которые она попросила передать вам лично, после ее смерти, – он передает мне толстый конверт. – Это все должно покрыть расходы ритуальных услуг. Еще она сказала, ей бы хотелось поскорее «очутиться в земле».

Я внимаю его, и мы прощаемся. Я не сомневаюсь в его словах, но мне придется проверить эту информацию у другого нотариуса, чтобы чувствовать себя спокойно.

Спустя пару дней, когда мне удается убедиться в правдивости слов умершей женщины и адвоката, я приступаю к организации похорон. Единственное, с чем я тяну – эпитафия. Хотя стоило бы отдать должное и поторопиться. Мне кажется недостаточным написать своим корявым почерком слова, которые на века застрянут в камне. Мне хочется оформить все ее манерой письма – для этого необходимо вернуться в ее квартиру за сборниками стихов. Там я зачитываюсь ее порой меланхоличными, трагичными и романтическими стихами, некоторые из них вызывают дрожь по коже. Но самое главное – мне удается переписать нужные буквы ее стилем. Остается все слова аккуратно перенести на чистовик и отправить в похоронное бюро. Чем я и занимаюсь ближайшие двадцать минут. Покончив с этим, я пробегаюсь глазами по тексту и поражаюсь красотой почерка и его сходством. Ради интереса я заглядываю в книгу со стихами хозяйки и пролистываю в конец, она говорила, что эпитафия – это ее последний стих:

Проклятие

Я жизнь свою прожила и устала,

Тянусь я из тьмы, из тысячи лет,

Мучиться дальше совсем не престало,

Пусть ночь сохранит же мой чопорный след.

***

Хочу я странствие продлить в тебе

Пока ты спишь, я заклинаю:

В твоих мечтах, в твоей судьбе

Себя я тихо проживаю.

***

Да будет плоть твоя мне кровом,

А память – голосом живым.

И имя, выжженное словом,

Останется навек твоим.

***

Исход проклятия таков:

Не хочешь телом ты делиться, –

Отправь себя в мир вечных снов, –

Там душам никогда не слиться.

***

Что это значит? Это проклятие, которым меня пугала женщина на карнавале мертвых? На ней еще было черное платье. Я открываю нижний ящик комода и вижу черную ткань. То самое платье. Умершая прокляла меня, но зачем? Нет, это чушь какая-то. Такого на самом деле не бывает! Но что-то во мне все равно ломается, я бессильно падаю на пол, колени врезаются в дерево, я не обращаю внимания на боль, ведь от шока перестаю что-либо ощущать. Под комодом я замечаю ботинки, я хватаю их, а они все грязные, словно в них ходили под дождем, осматриваю их подошву – точно такая же оставила следы в моей комнате… Это все правда. Ведьма. Все спланировала. Каждую мелочь. Она пришла ко мне ночью и прокляла, она была тенью, которая тянула ко мне руку в кошмаре, на карнавале она оповестила меня о проклятии, и она же обманом заставила подписать смертный приговор! Ты права. Но она дала шанс на иной исход, сама его упустила. Настолько крошечный, что я его даже не заметила!Как же мне отменить исполнение проклятия? Я перечитываю стихотворение, чернила расплываются от слез и каждое слово режет до крови… Проклятие заключается в том, что ей перейдет мое тело. И я уже отказалась от своего тела, когда написала эпитафию… Неужели единственный выход в последнем абзаце? Мне нужно… убить себя? Я никогда бы не решилась на такое, но если стоит выбор между смертью и отказом от своего телом – я выберу первое. Пока еще могу. Я встаю, чтобы взять нож в столешнице, но вспоминаю, что там нет никаких столовых приборов. Она все предусмотрела. До своей квартиры я могу не успеть дойти, надо придумать, как покончить со всем здесь, пока я – это я. Я всхлипываю и подхожу к окну – если его разбить, я смогу порезать вены или лучше спрыгнуть? Я смотрю на свои дрожащие руки, которые трясутся в такт с биением сердце. Одна рука побледневшая, бесцветная как смерть, другая черная… Тоже как смерть. На кожу капают слезы, я не могу смириться с реальность. Я должна довести дело до конца, я не сдамся. Я поднимаю глаза на окно и сталкиваюсь взглядом со своим отражением, оно улыбается. Почему я улыбаюсь? Это не истерический смех – это теплая улыбка счастливого человека, как будто я услышала хорошую новость. Я хочу закричать от бессилия, но рот искривлен против моей воли. Или, наоборот, все идет по плану? Я убираю прядь волос за ухо, прихорашиваясь. Почему?! Я собираюсь умереть, зачем я привожу себя в порядок перед концом?! И тут до меня доходит… Я мигом успокаиваюсь. Какая глупость. Зачем мне убивать себя? Я молода, красива, во мне бурлит жизнь. Мне отдали огромное наследство – я могу жить в свое удовольствие… Еще раз.