Сломанные люди

«Только мир стал приятным для жизни местом, как человечеству пришел конец!» — сказал на одной из своих лекций мой бывший любовник.

Аудиторией тогда прокатились смешки, а он вальяжно прохаживался по сцене, крепко сжав наше внимание в кулак. Коренастый, с лицом невыразительным, как неумелый эскиз, Варужан приковал взгляды, стоило ему заговорить.

К эксцентричным заявлениям любимого профессора мы относились скептически. Не хотелось верить мрачным прогнозам. Онко — опасный сорняк. В народе его окрестили Nevoie, что значило невезение. Человек победил голод, нищету, бесплодие, остановил глобальное потепление и войны. И мы спасуем перед какой-то Nevoie?

Тогда я выкрикнула:

— Лекарство мы найдем!

Под скальпелем его взгляда поежилась.

— Может, именно вам и удастся, Игрин!

***

Могилы родственников множились, редел список друзей, у соседских дверей копились газеты, которые некому стало забирать, мужу вывели стому, в правой груди прощупывалась моя первая опухоль, но я все равно не теряла надежды.

Пожаловалась подруге, что придется удалить матку, а она подорвалась мыть руки и прервала общение, словно я была заразной. Несмотря на невирулентность Nevoie, люди все же страшились ее неизбирательности. Ты беден? Держи опухоль! Богат? Держи две! Не пьешь? Колешься? А все равно! Жестокий ты убийца или альтруист — неважно. Та подруга вскоре и сама ушла. Надеюсь, на небо, ведь я не злопамятная.

«Решение есть! — Варужан прокрутился в кресле, красуясь перед ведущей ток-шоу. — На данный момент нам известно 1502 вида опухолей. Скоро диагноз каждого будет также уникален, как отпечаток пальца или группа крови, поэтому универсального лечения нет. Но фармацевтический Комитет представляет инновацию! Система «онко-стоп». Подкожный чип будет отслеживать общее состояние, и данные отобразятся в приложении. При подозрении на атипичные клетки — обследование, чтобы поймать заболевание на начальном этапе. Потом исследование на мутации и подбор индивидуальной терапии. Даже при четвертой стадии можно вывести злокачественный процесс на плато. На системе будем жить долго.»

Он улыбался с экрана так знакомо! Захотелось набрать его, чтобы сказать: «спасибо», но вместо этого я связалась с филиалом Общенациональной системы страхования жизни, чтобы оформить полис с чипом.

Варужан бы во мне разочаровался, ведь от научной карьеры я отказалась: полосные операции и курсы химиотерапии с экспедициями не совместишь.

Однажды он набрал ночью. Был пьян и еле ворочал языком.

— Возвращайся, Игрин! — крикнул в трубку.

— К тебе?

— К исследованию!

— Зачем тебе ботаник-недоучка? — засмеялась я. — Мир ты уже спас.

— Все не так! Поломка в наших генах, Игрин! Система не лечит, она нас истощает. А потом пятая стадия, и все — гроб. Понимаешь? Ладно мы с тобой! Мы, может, и заслужили. Но мы рожаем больных детей! У них ускоренный обмен веществ, гормоны… Опухоли мутируют. Ничего не помогает. Нам нужно принципиально новое решение. Я работаю с платиновой igrin-duo. Пигмент DFY8 влияет на атипичные клетки нестандартно. Ты же изучала ее геном. Помоги мне!

— Варужан, проспись! Я теперь преподаю в школе.

***

Муж продержался на системе всего три года: случай запущенный. А я вот жива до сих пор.

В 45 я хорошо выгляжу благодаря плацентарной косметике и питательным коктейлям, посещаю театры и чайовни. Чип бдительно следит за уровнем сахара и количеством лейкоцитов, сигнализирует об изменениях гомеостаза и гормональных нарушениях. МРТ, ПЭТ КТ с контрастом, колоноскопия — каждый квартал.

Все неплохо, кроме…

— Вечером будут готовы анализы! — напомнила голосовая помощница «Аура».

Возникло колюще-режущее чувство, будто результаты обследования — это чека гранаты.

***

Класс заполнял анонимный мед-опросник. Диагноз не принято озвучивать, но каждый знает свой подтип. Новенькая пыталась смухлевать. Бедняжка прикинулась больной, чтобы быть как все. Мой некогда лучший ученик пытался сорвать урок. С тех пор как ему поставили пятую, мальчик слетел с катушек, а я и прикрикнуть на него не решалась. Ведь каждый урок мог стать последним. Всегда очень печально видеть опустевшие парты. Дети уходят быстро.

На маникюр опоздала из-за митинга онко-диссидентов. Идиоты! Отказаться от «онко-стоп» равносильно самоубийству. Да, на альфе было много побочек, но поколение гамма куда совершеннее. Надо бороться до конца. Нельзя позволить этой мерзости победить!

В салоне мастера и клиенты оживленно обсуждали последние новости.

— Ушел из Комитета и подался в диссиденты…

— Читала, что сын нашел его висящим под люстрой…

— Бедный ребенок! Там вроде и мамы не было. Мальчишка пробирочный.

— Создатель «онко-стоп» и — диссидент! Не удивительно, что это утаивали…

— О ком речь? — спросила я, холодея.

— Варужан, кажется, у тебя преподавал? — спросила у меня молоденькая админ.

И он ушел…? Его больше нет! А у меня даже не найдется для него слез. Внутри — засуха. Выплакано за эти годы все.

— Да… Варужан был руководителем научной группы. — Мы занимались сексом в его кабинете. — Ездили в экспедиции изучать водоросли. — И купались голышом под звездами.— Искали источник белка для «супер продукта», а нашли в Красных рифах новый вид. — Я отдала ему сердце и свое открытие, и…— Он назвал платиновую igrin в мою честь.

***

«С прискорбием сообщаем о результатах анализов… — сказала созданная нейросетью девушка, и захотелось запустить чем-то в экран. — На вашей стадии модуляторы бесполезны, но мы подберем обезболивающее.»

Слышишь диагноз впервые, и тебе будто стреляют в коленные чашечки. «Почему я? За что?! Это ошибка!». Рецидив — и ты готов растерзать врачей, которые дали ложную надежду.

Узнав про то, что «онко-стоп» мне больше не поможет, я кусала подушку, чтоб не орать от бессилия и не будить соседей.

Пациенты на пятой часто теряли интерес к жизни, поэтому в паллиативный полис, что подороже, входили антидепрессанты и доулы смерти. Люди не вставали с постели и не чистили зубы. Разве страшен кариес, если завтра не настанет? Мне хоть было за что зацепиться.

За воспоминания. Кроме них не осталось ничего и никого. Болезнь всех поделила на типы и стадии, закапсулировала каждого в собственном горе.

Людям я всегда предпочитала растения. Мечтала открывать новые виды и сохранять вымирающие, но борьба за жизнь отбирала все силы. Хотя некоторые экземпляры все же удалось сберечь у себя дома.

Мое сокровище — живое панно из водорослей. Провожу по стеклу аквариума кончиками пальцев, нити плавно колышутся — этот танец успокаивает.

Водоросли прикидываются безобидными низшими растениями, но вырабатываемый ими биотоксин отравляет морепродукты, а цианобактерии — водоемы. Берегитесь, ведь в мельчайших формах водоросли вездесущи.

Жемчужина коллекции — платиновая igrin, чьи нити похожи на металлические клинки. Она сциофит и обитает в самых темных закутках рифов. Уникальный пигмент DFY8 токсичен для рыб, а для человека и вовсе — смертельный яд. Зато как же ярко благодаря ему igrin сияет!

Жаль, не узнать, что исследовал Варужан.

***

В задымленных мегаполисах живут лишь маргиналы, а вот эко- бецирки — местечка райские. Развитая инфраструктура, фермерское хозяйство, очистительная воздушная станция.

Правда, одиночкам вроде меня скучно. Хорошо, что есть база компаньонов. Оформишь годовую подписку — получишь скидку.

В прошлый раз приезжал хамоватый пижон. На плече — наркотический пластырь, а с потенцией у парня порядок, значит, он еще не на «онко-стоп». «Хочешь и тебе крышесносный обезбол достану?» — предложил он. «Это нелегально», — ответила я возмущенно, но рейтинг парню снижать не стала.

В базе тысячи мужиков, а как заглянешь в анкеты, то один страшненький, другой работает только в своем бецирке, а у третьего на котов аллергия. Кота у меня нет, но компаньонам платят, чтобы не морочили голову. Кого-то с аллергией я могу найти и за бесплатно.

***

Высокий мужчина наклонился к моему уху и, пытаясь перекричать барную музыку, спросил:

—Компаньонка?!

— Учительница!

Он сложил в мольбе большие кисти. В полутьме я разглядела бороду и смешливые глаза.

— Боялся подойти… — сказал смущенно и жестом заказал мне коктейль. — Видел, что других шлешь.

— Они узнавали, что я не компаньонка, и уходили!

— Да… Дожились! Нам теперь проще купить чужое время, чем попытаться другого зацепить. А я вот старомоден.

— Думаешь, меня зацепишь?

— Смотря сколько ты выпьешь.

Той ночью он отдался мне с обезоруживающей откровенностью. Подобное я чувствовала лишь с мужем и с…

— Мой бывший ушел, — призналась под утро, прижавшись к голому потному телу.

— К кому ушел?

— К богу, надеюсь. Один из создателей «онко-стоп» повесился…

— Варужан твой бывший?! — На черной бороде седые волоски блестели платиной. — Мы списывались незадолго…

— Вы были знакомы?

— Почти все диссиденты знакомы.

***

Нандру продавал мед-полисы и верил в «онко-стоп», пока не потерял жену и сына.

— Система не лечит, а отравляет. Импотенция, тошнота, голова ватная! Какой смысл, если все равно дохнуть?

— Какая у тебя стадия?

— Фиг знает!

Он провел моей ладонью между своих лопаток. Кожу резал тонкий шрам.

— Ты удалил чип?!

Нандру гордился знаком диссидентов — красной нашивкой. Закуривал, дразнясь («а тебе, Игрин, нельзя, чип наябедничает») и литрами пил кофе, потому что («это вкусно, Игрин, а жить надо вкусно»). Как можно любить жизнь и совершенно за нее не бороться?

***

Открыла дверь и попятилась: на пороге стоял вовсе не дрон-доставщик, а мальчишка лет 12-ти. Одет в идеально сидящий на тощем теле деловой костюм, глаза спрятаны за темными очками.

— Миахита! — представился и протянул бледную руку. На ощупь кисть была как перчатка из фольги.

Он расположился на кухне, поставил рядом кожаную барсетку, какие носят старомодные старички, и сказал:

— Со мной ты не знакома, но знаешь моего отца Варужана.

Значит, тот самый пробирочный сын.

— Отец говорил, что если с ним что-то случится, я должен найти тебя.

— Почему меня?

— Ты моя биологическая мать.

Кипяток я пролила мимо заварника. Мальчик протянул ДНК профиль, где во всех локусах стояло «возможно». Чтоб тебя, Варужан!

— Твой отец — мудак!

— Он предупреждал, что ты это скажешь.

Мы с Нандру вышли на террасу. Нервно постукивая по спинке плетеного кресла, он курил. Многое бы я отдала за затяжку!

— Ты подарила Варужану яйцеклетку и подписала отказ?

— Мне было 18. Думала, это для науки, а не чтобы тайно завести от меня ребенка!

— Ох уж эти студентки! Кому попало дают. Генетический материал.

— Обращусь в соцслужбу, пусть его пристроят.

— Теперь ты его единственная семья! — с укором воскликнул Варужан и подмигнул: — Как яйцеклетки раздавать, так да, а как ответственность за них взять, так нет?

— Не буду я с ним возиться!

— Ты же учительница? Должна любить детей.

— И люблю. В рабочее время. Тем более этот, — через стеклянную дверь я наблюдала за странным гостем, — и на нормального ребенка-то не похож.

— Зато похож на тебя.

Мальчик ждал нас, сидя на стуле неподвижно как скульптура.

— Почему мама злится? — спросил он у Нандру. — У отца был избыток материала, а он выбрал ее. Это ведь честь?

— Засунул бы твой папа эту честь себе…

— Тише-тише! — Нандру меня приобнял. — Пусть пацан останется с нами?

— Я приехал забрать маму.

«Мама» больно ударило по ушам.

— Не зови меня так! Никуда я не еду!

— Так он тебя и описывал… — Мальчик продолжил совсем другим голосом. Голосом Варужана: — Красива, но труслива и невротична.

Я уже готова была доказать, что не настолько уж невротична, и решительно выставить наглого мальчишку вон, но Нандру резко побледнел и пошатнулся.

Он схватился за голову и упал на колени. В последнее время из-за болей он не мог спать, а мои таблетки не помогали. Он стойко держался, а сейчас просто взвыл.

— Аура, вызывай Нандру скорую, — скомандовала я голосовой помощнице.

— Номер его полиса?

— У него нет полиса.

— Без полиса подобной опции не предоставлено.

— Используй мой.

— Нет! — Нандру корчился на полу. — За мошенничество твой аннулируют. Я знал, на что шел!

Мальчик подошел к Нандру и, словно леденец, протянул ему наркотический пластырь.

— Поезжай с нами и получишь их сколько угодно. Мама мне нужна не для себя, а чтобы победить Nevoie.

2.

Электромобиль проскальзывал под обручами сплетенных ветвей, мимо пасущихся коров и радужных бецирков.

Показались башни, и крепостная стена вцепилась в облака зубцами. Нандру восхищенно присвистнул.

Варужан как-то рассказывал легенду о своем предке-графе, первом хозяине замка. Был тот алхимиком, изрезал фундамент ходами, и оборудовал там лабораторию, где выращивал гомункулов. Однажды в грозовую ночь выскочил из подземелья с перекошенным лицом белее извести и приказал лабораторию замуровать. Что приключилось с гомункулами, потомкам узнать не удалось.

На подвесном мосту нас приветствовала женщина с детскими руками и тугой косой. Она напоминала маленькую черную птичку.

— Бона, ты ли это? — Нандру раскрыл объятия, и я заметила на ее груди такую же, как у него, красную нашивку.

— Бесит меня этот ваш тайный орден, — шепнула ему на ухо.

— Какой же он тайный? Мы вон даже носим нашивки!

За ужином Нандру и птичка Бона, которая оказалась патоморфологом, обсуждали общих знакомых. Миахита так и не снял очков, сидел неподвижно, и его тарелка не пустела.

— Мама, отца убил Комитет.

Еще и это! Вот бы снова оказаться дома, где знакомо и спокойно. Но! Я приехала за пластырями и за ответами.

***

Я водила по экрану пальцем, изучая отчет о вскрытии кошки.

Морфологические признаки укладываются в диагноз постинъекционной саркомы.

На снимках анапластической лимфомы узнала чип своей серии. Вот только тот принадлежал не кошке, а человеку. Листать файлы перестала — задрожали руки. Не может этого быть! Только не это!

Я забрала у Нандру сигарету, глубоко затянулась, выпустила длинную струю дыма и спросила:

— Так чип провоцирует опухоль?

— Это ведь рушит всю систему здравоохранения и страхования! — Нандру потер лоб. — «Онко-стоп» летит в трубу, а вместе с ней куча бабла! Триллионы! Они убрали Варужана, потому что не могли этого допустить?

— Не сам чип, а его миграция дает инфильтрат и не у всех, — уточнил Миахита.

— Сколько тебе, умник? — не сдержалась я. — Небось уже целых тринадцать?

— Меньше, мама.

От звуков его механического голоса по спине пополз холодок.

***

Бона поднесла подсвечник к старинному портрету графа в полный рост. Хоть в замке не было проблем с электричеством, Бона предпочитала играть, будто мы очутились в прошлом. Нравился черной птичке мистический флер.

— Тайный вход тут, — сказал Миахита и поправил темные очки.

В мерцании свечей ожило лицо графа-алхимика. Он мне подмигнул!

— Нандру спускаться не обязательно, — сказала Бона.

— Нет уж! У меня метастазы в башке, так что ваш секрет умрет со мной. И скоро.

Портрет отъехал, и мы зашли за бронированную дверь.

— Варужан размуровал вход в подземелье? Гомункулов нашли? — пошутила я.

— Увидишь, мама.

Варужан оборудовал собственную лабораторию — финансы и статус позволяли.

Миахита важно демонстрировал цифровой ПЦР Qant 3д с технологией супер точного выявления мутаций и реактивы. Малец корчил из себя доктора наук! Я постоянно ощущала на себе его взгляд за темными очками. Ну что же… У вундеркинда бенефис, и у меня на него билет в первом ряду.

Миахита распахнул дверь в темное помещение, и я вскрикнула: экспонатами на выставке расположились в несколько рядов голограммы опухолей. Разных цветов, формы, размера, типа… Все это напомнило мое домашнее панно из водорослей. Красиво и омерзительно!

— Они на чипе, — объяснил Миахита. — Позволяет подобрать препарат на модели, а не на человеке.

Я едва не коснулась похожей на клубнику в глазури карциномы.

Зависшая в воздухе глиобластома была кобальтовой, с вкраплением зеленых микроглий, алые сосуды вились подарочной лентой. Под голограммой стояло имя Варужана.

— Кое-что я покажу только тебе, мама.

Миахита завел меня в тесную комнату, где за стеклом аквариума танцевали сияющие нити платиновой igrin.

— Как igrin выживает в глубине рифа? — спросил он, но по тону я догадалась, что ответ ему известен.

— Благодаря гипер-вирусу, который встроился в ее геном. Для фотосинтеза требуется ничтожно малое количество света.

— Значит, вирус не убил ее, а сделал адаптивней?

— К чему клонишь? Варужан говорил, что использовал яд igrin. Был апоптоз?

— Нет. Препарат не разрушил опухоль, а вызвал опухоль у опухоли. Гиперопухоль пережала сосуды, мешая первой питаться, но клетки этой опухоли, созданной препаратом, вели себя почти как высокодифференцированные.

— В смысле? Они доброкачественные?

— И да и нет. Этот тип клетки науке неизвестен.

— Бред!

— Мы изобретем вакцину, чтобы спасти потомство. Но сам я не справлюсь, и мыши с котами больше не подходят. Нужен подопытный человек. Отец мертв. Осталась ты.

— Что?! Нет-нет!

— Я — живой пример того, что это работает, мама. Только я получал дозы препарата еще в искусственной утробе.

В детской руке мелькнул скальпель, полоснул по ладони, и кровь закапала на поддон.

— Смотри!

На глазах порез затягивался, превращаясь в розовую полоску.

И тут Миахита снял очки, и сердце упало в бедра: на меня светили два платиновых глаза без зрачков.

— Я — починенный человек, мама. Теперь я хочу починить вас. Мне нужен тот, кому нечего терять. Потому что скорее всего подопытный погибнет.

***

Мой сын — мутант. ГМО! Выведенный без лицензии и вне закона гибрид. Что Варужан сделал с нашим сыном? Зачем?

Я представила, как безжалостные рестриктазы расщепляют ДНК эмбриона (нашего сына!), чтоб заменить нуклеотиды. Можно ли после всего этого считать его своим?

Губы у него похожи на мои: аккуратное сердце. Вздернутый нос — достался от предков всем членам моей семьи. Темные завитки падают на высокий его лоб, и у меня после химии волосы стали также виться. А голос… еще не окреп, но почти превратился в голос Варужана, сильный и гипнотичный.

А от кого эта неестественно гладкая кожа? Сияющие платиной нечеловеческие глаза? Способность видеть ночью и насыщаться солнечным светом? От кого передалось активное деление клеток, которое делает регенерацию феноменальной?

И можно ли его теперь называть человеком?

Прошло всего пару месяцев, как мы остались вместе в замке, а Миахита уже превратился в юношу.

Каждый день Нандру состригал ему волосы, так быстро они отрастали. Каждую неделю ездил за новыми костюмами, так сильно Миахита раздавался в плечах.

— Он взрослеет на глазах, — волновался Нандру. — И постареет раньше?

— Посмотрим. Например, черепаха становится взрослой через 5 лет, а живет 200, — успокоила я.

Миахита для него стал заменой сына. Я все еще не могла глядеть на это создание с нежностью, но Нандру он казался лишь необычным подростком. Нандру восхищался его памятью, эрудицией, сенсорными способностями. Как опекун, старался при нем держаться, и только ночами, за дверью нашей спальни, стонал от боли.

Как-то раз я заглянула в приоткрытую комнату Миахита, чтобы узнать, как поживают наши зараженные мыши. Он неподвижно сидел на полу, окруженный десятками мониторов, каждый из которых транслировал что-то свое (клипы, фильмы, передачи, лекции). Внеземные глаза фосфорились. От безумной какофонии хотелось сбежать, и я закрыла уши. Вот как он, оказывается, обучался!

Бона однажды бросила вскользь, но обиженно и ревниво:

— Мы были вместе с Варужаном столько лет, а в матери он выбрал тебя. Почему?

— Я этого не просила.

— Вот именно! Тебе даже не пришлось просить. В отличие от меня.

***

Симптомов кроме слабости и одышки я у себя почти не замечала. Коварный враг эта Nevoie. Ее не чувствуешь, пока не становится поздно.

Мои опухоли теперь были воссозданы на чипе, и я воочию наблюдала, как ощущая себя здоровой, гнию изнутри.

Вот они, мои красавицы, все три голограммы: первичный очаг и отдаленные метастазы. Розовая, молочная и черная.

Мыши, которым вводились атипичные клетки, на прототип вакцины реагировали хуже, чем мы рассчитывали. Эксперимент с гипер-опухолью поначалу шел по плану: обострение, изъязвление и распад без интоксикации. Чудеса! Но… чистыми подопытные жили недолго. Главная проблема: вакцина на основе ядовитого DFY8 отравляла весь организм.

— Теперь понимаешь, почему я отказываюсь быть подопытной? — спросила я у Миахиту, когда мы нашли двадцать уже излеченных мышек неподвижными.

— Нет, мама. Ты все равно скоро умрешь.

— Лишних дней не бывает! Время ценно! И если уходить, то достойно.

— А что может быть достойнее, чем умереть ради того, чтоб спасти миллионы?

Хочу я найти вакцину, хочу спасти человечество! Но почему я должна жертвовать самым ценным? Ведь у нас может не получится? А пока я чувствую себя нормально, могу работать и быть полезной. У меня есть Нандру, за которым надо ухаживать, и…

— Миахита, а что если доставлять вакцину прямиком в атипичную клетку с помощью того же вируса, который встроен в геном igrin? Для людей и животных он безобиден. Можно ли его отсепарировать и перепрограммировать?

— Попробую, — он бледно улыбнулся. — Отец говорил, что ты можешь быть полезна не только в качестве лабораторной мыши.

Чуткий и любящий мальчик!

***

Зимние праздники в настоящем замке воспринимаются совсем иначе, чем в закрытом эко-бецирке. Потрескивают поленья в камине, гладят лица свечи, снег укутывает фатой донжон.

Игрушки на елку Нандру вешал неправильно: синее к синему, желтое к розовому. Он разве дальтоник и не видит цветовую дисгармонию? Колокольчик перекрыл ангела. Кто же вешает их так близко? Никакой симметрии. Мы с Миахита кривились, вздыхали, но не проронили ни слова. Нандру был очень плох, и мы не хотели его расстраивать упреками.

Ночью я прокралась к елке, чтоб перевесить игрушки. Пол в зале скрипел: Миахита уже был там и снимал с нижней ветки не подходящий по цвету зеленый гриб.

В святую ночь Миахита строил игрушечную железную дорогу — свой первый в жизни подарок. Его восхищал и гудок, и дымящийся локомотив. Впервые я видела, как этот вундеркинд хохочет. Видимо, одна часть этого мальчика мужала, умнела, а вторая так и застряла в детстве, которого у него по-сути отобрали.

На крепостную стену мы вышли зажечь огни. Нандру долго смотрел в небо.

— Вы ученые, и все знаете, — сказал, — но, спорим, вы не в курсе, чем по- настоящему являются звезды?

— Это самосветящееся небесные тела… — начал Миахита.

— А вот и нет! Это души наших близких ходят по небу и оставляют следы.

Он лег и больше не поднялся.

Мое сердце снова билось в груди другого. И там же оно остановилось.

Когда мы накрыли труп Нандру простыней, я заметила, как из-под темных очков по щеке сына ползет слеза.

— Считается, что любовь все излечит и победит, но это ложь, мама. Умирает столько людей, которых любят, а меня никто не любит, но я жив.

— Нандру очень тебя любил.

— И я его тоже, — сказал Миахита. — Только его это не спасло.

Вот теперь то я точно лишилась всего. И воспоминаний мало, чтобы за них зацепиться. Но если я могу хоть что-то сделать для других жен, отцов и детей, чтоб они не стояли разорванные в клочья, над трупами близких… Если повлиять возможно…

— Я согласна стать лабораторной мышью.

***

Первый укол я пережила отлично: ничего не почувствовала. Зато ощутили мои опухоли, они съежились, и голограммы пошли рябью, даже потемнел цвет.

Спустя пару недель я наблюдала, как они сливаются и превращаются в одну гипер-опухоль с платиновым отливом.

Но и это не все: опухоль как будто реагировала не только на яд, но и на мой голос. Как живая отзывалась, меняла оттенок и форму. «Какая-то ты сегодня некрасивая!» — говорила я ей, «Думала меня убить? Так я сделаю с тобой то же самое!». Наверное, я наблюдала за ней слишком долго, поэтому начала одушевлять. Порой мне казалось, опухоль шевелится. Во мне!

Миахита стал мрачен и без охоты колол мне препарат.

— Мама, я боюсь, — признался. — Боюсь за тебя. Не хочу тебя потерять!

На вид Миахиту уже можно было дать все 18. Он взрослел, и время делало его человечнее. Сияние глаз тускнело, я почти различала в радужке черные пятна зрачков. Он часто стал интересоваться, как я себя чувствую, жаловался, что, очеловечиваясь, стал вынужден спать дольше и больше не различал в темноте цветов. Его тарелка после ужина теперь всегда оставалась пустой.

Однажды он разбудил меня, чтоб позвать смотреть на голограмму. Он и Бону звал, но наш патоморфолог где-то запропастилась.

Случилось странное — моя опухоль покрылась оболочкой, словно спряталась в капсулу, которая напоминала миометрий.

Сразу округлился живот. Асцит — это начало конца. Пластырь не справлялся с болью, и я перешла на еще более мощные препараты. К этому давно шло. Нечего ныть!

Бона так и не нашлась, исчезла без предупреждения, забрав свои вещи, а мне написали из ОССЖ и вызвали на допрос. Конечно, звучало это как вежливое приглашение зайти на короткую беседу, но я понимала, что в Комитет всех подряд не вызывают.

Можно было проигнорировать, но тогда они имели право приехать сами. В замке найти меня легко. И вместе со мной можно найти подпольную лабораторию, тогда то, ради чего я терпела адские боли, пошло бы прахом.

***

Блондин с бейджем на пиджаке пододвинул мне стул.

— У вас асцит? — спросил его коллега брюнет и громко клацнул ручкой. — Почему вы не в больнице?

— Мне и дома хорошо.

— Вы семь месяцев не возобновляли полис и не заказывали обезболивающих препаратов, — блондин сказал это тоном прокурора.

— А есть закон, обязующий меня принимать медицинскую помощь?

— Нет. Вы вольны распоряжаться своим здоровьем, — кивнул брюнет. — Когда вы в последний раз контактировали со своим бывшим… научным руководителем? — паузу он явно сделал специально, чтобы подчеркнуть, что все про нас с Варужаном знает.

— Дайте подумать… В диагнозе я 24 года… Двенадцать лет назад. Он звонил.

— И что говорил?

— Что не может меня забыть. Вы ведь в курсе, что у нас были отношения? Вернись… ты нужна… Пьяный бред!

— А он не говорил, что в искусственной утробе вырастил ребенка из вашей яйцеклетки?

Я чувствовала, что лучше рассказать правду. Нужную версию правды.

— Узнала об этом уже после того, как его убили, — тут же перевела стрелки.

— Он разве не повесился? — брюнет опять клацнул ручкой. Считал, видимо, что это меня взбесит, и я быстрее потеряю самообладание.

— Вам известно лучше. Ведь это вы и сделали.

Мужчины переглянулись.

— Варужан выяснил, что его детище вредит, а не спасает. Он хотел придать это огласке, но ведь Комитету это не выгодно? Вы предпочитаете травить нас и дальше за наши деньги!

Блондин глотнул воды.

— Моя дочь родилась уже с гестеровской лимфомой, — сказал, едва сдерживая гнев. — Недавно ушел владелец всех тех банков, в которых открыты ваши счета. А до него — жена министра. Думаете, если бы альтернатива была, мы бы это скрывали?! Не спасали бы себя и близких?!

— Варужану было предъявлено серьёзное обвинение, — сказал его коллега. — Он ушел сам, потому что был на пятой стадии и не хотел сидеть. У нас есть доказательства того, что он ставил генетические опыты над своим же сыном.

— Не верю.

— Вы готовы простить ему то, что он убил вашего общего ребенка?

Они выложили козырь. Целых два! Свидетельство о жизни и свидетельство о смерти, а также фото двенадцатилетнего Миахита, в точности того мальчика, что заявился ко мне домой знакомиться. По бумагам Михиата умер до того, как мы встретились. С кем тогда я почти год жила под одной крышей? Свидетельство подделали!

— Эти сведения предоставила нам любовница Варужана. — Ревнивица Бона! Следовало ожидать.

Живот пошел судорогой — я вскрикнула и придержала его рукой. По ногам потекло что-то теплое… Открылся свищ из мочевого пузыря? Как вовремя!

— Простите, у вас не найдется средств женской гигиены? — вежливо попростела я, стараясь сделать голос спокойным. — Я давно живу без матки и придатков, поэтому не ношу прокладки с собой. Но у меня появилась… деликатная проблема.

— Вам срочно нужна медицинская помощь, — сказал брюнет, заметив под стулом лужу.

Они вышли, чтобы прислать за мной санитаров. Только в больницу никак нельзя! Я же на экспериментальной терапии. Попадусь врачам, загублю дело. Проклятие! У дверей дежурили охранники. Только выглянула, и попросили ждать.

В комнату зашел брюнет, и я поняла, что попалась. Не сбежать! Он смерил меня взглядом и демонстративно отодвинул борт пиджака, а там краснела знакомая нашивка. Диссидент! Он подхватил меня под руку и повел коридором мимо охранников к выходу.

На улице сказал:

— Возвращайтесь в замок. Вам сейчас нельзя к нашим врачам. Вы нужны человечеству! Не все войны выигрывают армии.

— Свидетельство о смерти подделка? — с надеждой спросила я.

— Увы, нет. Бона показала, где мальчик был похоронен. Мы нашли останки.

Дождь моросил. Колол лицо. Приятно колол. Мой последний дождь.

***

Голограмма моей гипер- опухоли будто бы дышала.

— Я больше тебя не боюсь, — сказала ей я. — Больше ничего не боюсь. Чувствую, что ухожу. Но… Я благодарна. Тебе тоже. Ты очень многое во мне поменяла. Спасибо всему, что со мной было и всем, кто со мной был. Прощай, мир…

— Мама?

Он появился за спиной. Высоченный! Я стала ему по плечо. Глаза больше не прятались за очками. Это были человеческие глаза, карие — мои.

— Бона нас сдала, — слова давались тяжело, но мне нужно было выяснить, что происходит.

— Нет. Она рассказала то, что должна была, чтобы дать нам время все закончить. Иначе они пришли бы сюда.

— Ты мой сын?

— И да и нет, — он тяжело вздохнул. — Рано или поздно ты бы все равно узнала… Миахита не выжил. Варужан сделал все, чтобы сохранить его жизнь, но… с детьми все сложно. Он не проводил опытов над ним в утробе. Только когда… когда он заболел. Но лекарство было несовершенно. Оно отравило организм.

— Кто ты?

— Миахита. Только немного усовершенствованный. Рано или поздно все устаревает, вещи, дома, некоторые живые виды. В генах накапливаются повреждения. Починить их можно, переписав. А некоторые виды, чтобы выжить, начинают скрещиваться и перенимают наиболее полезные для выживания свойства друг друга. Мутации не всегда приводят к вымиранию. Иногда это что-то вроде новой программы, которую нужно загрузить, понимаешь? Человек в том виде, в котором он существует сейчас, не справляется. Он устарел. Но если пойти путем интеграции… разве это эволюционно не более выгодно?

— О чем ты?

— Igrin-duo подружилась с вирусом. Почему человек с ее помощью не может помирится с nevoie?

— Что ты несешь?!

— Скоро поймешь, мама. Вот, например, размножение… Каким путем размножаються водоросли?

— Половым и вегетативным. В зависимости от условий среды.

— Именно! Условий среды! Виды должны уметь подстраиваться под новые условия. Представь, если бы воспроизводить себе подобных без помощи другой особи умело существо любого пола?

— Я не понимаю.

Он протянул руку, совсем иную на ощупь, чем в день нашего знакомства. Это была мягкая и теплая рука, которую приятно было сжимать.

— Я люблю тебя, мама и постараюсь не убить. Жаль, аорта очень близко к мембране, но я справлюсь. То, что в тебе выросло, надо срочно вытащить.

От эпидуральной анестезии онемела нижняя часть тела. Я уставилась на голограмму опухоли — хотела видеть, как ее из меня вынимают.

Миахита сделал надрез на брюшной стенке. Голограмма поплыла, видимо, связь терялась. Вместо того чтобы вытащить из меня опухоль, он надрезал оболочку, которая ее защищала. Что ты творишь! Будет интоксикация атипичными клетками! Это конец…

И тут Миахита достал из меня что-то странное. Копошащийся в его руках сгусток плоти приобретал очертания… младенца.

По лицу Миахита поползла улыбка.

— Девочка! — радостно выкрикнул он.

Младенец посмотрел на меня сияющими платиной глазами и истошно завопил.