Мартириум

Ранее промозглое утро после грозового ливня. Туман над пропитанной аммиаком землей застыл в безвременье. Заряженный озоном воздух насыщен парами эфирных масел растений. Потрескавшиеся галоши с чавканьем шлепали по размытой проселочной дороге. Пятиклашка бодро перескакивал через знакомые ухабины. Его маршрут до храма лежит через главного свидетеля человеческих судеб – старинный некрополь.

Минуя общую могилу священнослужителей перед церковью, по спине пробежал холодок. Костлявые пальцы сжали плечо мальчишки: - Подскажи, соколик, сколько времени? – Ему очаровательно улыбался беззубый рот. Из-под цветастого платка вырывались смольные кудри, на плечах дырявая шаль.

- Не знаю, отвяжись. – Он вырвал плечо из мертвецкой хватки. Он знал поверье о ворах времени – какое число назовет, столько старуха и заберет у него лет жизни. Мальчик побаивался местных попрошаек у церкви, поэтому старался приходить раньше начала дежурства просителей милостыни, от греха подальше…

- Данилка, ты где пропадаешь? – окликнул с крыльца пожилой священник строгим тоном. Педантично выглаженная ряса и вычищенные сапоги безмолвно подтверждали его авторитет. Школьник с облегчением кинулся прочь от назойливой незнакомки. Суровое, злое презренье загорелось в потухших глазах цыганки.

Хромая священник приоткрыл тяжеленые деревянные двери, мальчишка ощутил плотное дыхание церкви. Тягучий специфический запах, как если бы сама вера капала сгущённым воском на чугунный пол. В нос ударили ароматические масла, хвойно-смолистый ладан, горящие дрова березы, и где-то чувствовалась слабая медовая сладость. Низкий потолок сохранял тепло, но от затхлости в помещении разболелась голова.

Тени прихожан пребывали в бесконечном лабиринте серой повседневности. Общий гул молитв и покаяний, муки тишины, страх перед адским грохотом времени. Между тенями витала невидимая нить — тонкая, но крепкая, сплетающая судьбы в одно целое.

***

Дрожащая ручка, сомкнутая в кулаке, неловко выводила корявые цифры. Высунутый язык и натуженный взгляд помогали Дане писать аккуратнее. Каждые выходные он приходил в церковь, где священник обучал его всему, что знал сам. Более всего мальчик любил занятия арифметикой.

– Дома совсем не практиковался? – снисходительно отметил батюшка, хмуро оглядывая очередной багровеющий синяк на скуле мальчика.

- Я хочу учиться больше, но дома совсем не получается. Папа говорит, что раз я двоечник - толку от моих занятий нет. Вместо учебы я делаю работу по дому, полю огород, ухаживаю за курочками. Он говорит, что все это пригодится мне в будущем больше.

- Порой взрослые говорят то, в чем сами не смыслят. Я тоже плохо учился, но это не помешало мне отучиться и найти свое призвание.

- Недавно мой дядя в тайне привез мне комиксы на день рождение. Больше всех понравился «Песочный человек». Маг пытался поймать смерть, чтобы жить вечно, но у него ничего не вышло.

- И чем закончился комикс?

- Не знаю. Я просто разглядываю картинки, поэтому я почти ничего не понимаю.

- Ты же умеешь читать. – озадаченно напомнил отец Григорий.

- Я не могу разобрать буквы в темноте. – мальчик смутился и сделал помарку в прописях.

Священник перевел тему: - Ты уже пригласил свою маму к нам в церковь?

- Она обещала зайти, как вернется из командировки.

- За короткий срок наших занятий у тебя отличные результаты.

- Мне достаточно того, что могу заниматься здесь.

К ним подошла пожилая женщина и попросила благословения у батюшки.

- Сделаем перерыв. Данилка, поди прогуляйся не долго.

Мальчик швырнул ручку на стол, удалился размять ноги. Григорий вдумчиво слушал просьбу старушки, закрыл Данину тетрадь, положил ее параллельно столу, а ручку идеально ровно рядом с прописями.

***

Даня вышел из трапезной, украдкой огляделся по сторонам, - прихожан сегодня мало, да и священников по близости не видно. Он достоверно выразил крайнюю заинтересованность к барочному иконостасу 18 века, который видел сотню раз. Убедился, что никто не смотрит, немедля прошмыгнул в алтарь, куда не пускают обычных прихожан. – Вот ведь лицедей… – священник с ухмылкой направился осечь наглеца.

Больше всего мальчика интересовал ковчежец под столиком. Данька вытянул резной ларец с бесчисленными оловянными пластинками, толщиной меньше миллиметра. На всех была одна и та же травленая гравировка с рваным шрифтом – имена и 8 цифр рядом. Наугад перебрав пластинки, вытянул одну – узнал имя своего знакомого: – Интересно, а мое имя тут есть?

Он так увлекся находкой, что не заметил шагов сзади. Возможно мягкая резиновая набойка сыграла свою роль в скрытии стука при ходьбе: - Эх ты, шпана кургузая! – поп схватил оторопелого пацаненка за шкирку протертого свитера. Мальчик ощутил сладко-бальзамический запах разложения яблок на земле, в которых копошатся плодовые мушки; и от чего-то мерещился еле уловимый привкус вековой ржавчины на сыром металле.

Мальчишка рассыпался в извинениях перед уже знакомым жутковатым священником – Ефимом. Тот небрежно отпустил шиворот свитера. Даня выслушивал нравоучения с опущенной головой и виноватым взглядом. Форсированные жесты и активные рукоплескания привлекали внимания зевак. Когда Ефим в очередной раз вскинул руку, Даня заметил красное пятно на правой ладони.

Вдруг ему в голову пришла мысль спросить о том, что его давно волновало. Мальчишка нервно заламывал свои пальцы, глядя куда угодно, только не на священника: - А вы, случайно, не видели светящееся дерево на заднем дворе?

Ефим замолчал, на его лице не читалось удивления: - На заднем дворе только кладбищенские кресты да памятники. Сидел бы ты в поменьше в компьютере и телефоне, да на свежем воздухе гулял чаще. Мерещится всякое перестанет, и сон спокойным будет. – Он ушел по своим делам.

Даня как можно тише горько усмехнулся. Год назад мама отдала ему свой старый кнопочный телефон - Nokia без камеры, интернета и Bluetooth. Зато в нем можно поиграть в аркаду, футбол, или даже змейку. А о компьютере он слышал только мельком, невольно подслушивая столпившихся одноклассников у соседней парты. Мальчик поспешно вышел во двор.

***

- Дядь Гриш, продолжим занятие? – растерянно предложил мальчик.

- Тебе бы найти дело по сердцу, которым ты мог бы заниматься уже сейчас, в свободное от учебы время… Я вот закаляюсь и бегаю по утрам в любую погоду. Помолчал, пригладил непослушную седую бороду: - Бумага то у вас дома найдется?

- Найдется, у нас целая гора старых газет, родители даже не заметят, если я их возьму. А зачем это?

- Будем с тобой учиться искусству оригами.

Мальчик с улыбкой кивнул.

- Выпьем черного чаю, да продолжим занятие. До последней трети 19 века чай с лимоном был напитком аристократов, богатого купечества и духовенства. Свежий лимон, например, можно было преподнести суженой — это был подарок, сопоставимый со смартфоном.

- Я бы не обрадовался лимону.

Священник рассмеялся и по-отечески потрепал мальчонку по голове.

***

Воскресное утро, храм готовится к совершению таинства Евхаристии – главному религиозному обряду. Прихожане собираются в церковь для того, чтобы вместе едиными устами и единым сердцем прославить Бога и причаститься Святых Христовых Таин. Спаситель дал заповедь апостолам совершать сие Таинство до скончания мира, в воспоминание Его страданий, смерти и воскресения, для теснейшего соединения с Ним верующих. После этого Тело и Кровь потребляются верующими во оставление грехов и в жизнь вечную.

Подготовка к таинству заключается в примирении со всеми, прощении обид, и оставлении суетных мыслей. Хор исполняет Херувимскую песнь, и храм постепенно наполняется толпой верующих. Один из священнослужителей торжественно выносит из алтаря Святые Дары — хлеб и вино. Даня протиснулся поближе к алтарю, выискивая отца Григория. Краем глаза заметил - ковчежец больше не стоит на прежнем месте.

Мальчишку изводила скука - он вдоволь наслушался песнопения. Даня не любил стоять на месте без дела, потому решил встретиться со своим наставником перед началом чтения молитвы. Он направился в трапезную, примыкающую с запада храма, где обычно учился. Через щель приоткрытой двери он уловил неразборчивый спор, прислонился ухом.

- Ты мне расскажи не то, какую жизнь проводили подвижники, сделавшись святыми, а то, как они достигли святости. Тогда и меня чему-нибудь научишь.

- Зачем ты тянешь людей в пропасть за собой?

- Пропасть - это бремя быть слугой гниющей плоти. Разве тебе никогда не хотелось узреть, что находится за гранью? – ладонь грубо стукнула по столу.

Даня подпрыгнул от неожиданности, дверь предательски скрипнула. В панике он прижался к стене со стороны петель. Дверь с грохотом захлопнулась. Не теряя времени, Даня кинулся к окну со стороны улицы. Оно оказалось распахнутым, звук доносился четче. Притаившись, попытался восстановить нить разговора.

- Мы не желанные дети божьи? Так и пусть! Все говорят: «Ходи в храм Божий, соблюдай закон, читай себе Евангелие и веди богоугодную жизнь, вот и спасёшься». А как начать её, как оскотинившемуся человеку, с его звериными привычками, вылезть из той ямы греховной, в которой он сидит? Как найти тропинку, выводящую к свету? Такая тропинка есть. Я покажу. – взвинченный Ефим из последних сил уверял закадычного врага.

- Жизнь христианина осознаётся как служение во Христе Богу, людям и миру. Как ты можешь говорить о пути к святости, когда жизнь — это уже дар, который мы должны беречь? Ты совершил путь от червя до человека, но многое в тебе еще осталось от червя. - донесся в ответ хриплый голос уставшего Григория.

- Фанатизм присущ неполноценным личностям. – иронично подметил Ефим. Послышались неуместные смешки от нервного перенапряжения. Мальчик озадаченно потер нос, не мог понять в чем суть разговора.

- Ты выбрал непосильную роль судьи и палача. Метафизическое благо оправдывает страдания?

- Все мы скованны одной цепью. – неопределенно заявил Ефим.

- Мог ли я что-то изменить? – повисло суровое молчание. – Позволь спасти хотя бы одну душу...

- Ты готов отдать свою взамен? Совершить непростительный посмертный грех? - Ефим знал, что впервые за долгие годы Григорий смог привязаться лишь к одному человеку. Мальчишка заменил ему родного сына, которого потерял из-за своей трусости. Однако он не первый кто просил за его душу…

- Я прожил достаточно. – святой отец отстранённо улыбнулся своим мыслям. Он прошептал в бессильной тоске: - Я могу попрощаться?

- Нет. - Ефим протянул веревку с безмолвным призывом к покаянию. Григорий прочитал «Отче наш» в последний раз.

Даня в ужасе трясся под окном. Болезненный ком в горле заставил вырваться истерические слезы. Ладони зажали рот, чтобы не выдать себя. Разнеслись возня и шум. Затем тишина. Ефим в раздумьях облокотился на подоконник. Он давно заметил шпиона, невзначай бросил мальчику: - Не пойди он по пути военного, женился бы на твоей матери.

Даня не мог рационально соображать, в тревоге судорога сводила тело. Если попытается затеряться в толпе и попросить о помощи, этот предатель непременно догонит его. И потом, кто-то ведь должен занять место старшего священника, чтобы продолжить богослужение. В голову пришла дурная мысль – своровать из сарая инструмент для самообороны. Десять метров, и он у цели. Нужно что-то маленькое, но внушающее угрозу. На глаза попался садовый топорик.

***

Выглядывая сквозь доски, мальчик убедился – за ним никто не идет. Он вспомнил о голубом свете. Может в нем причина? Не найдя решения лучше, направился к его источнику через кладбище. Вскоре он увидел ветвистое дерево со здоровыми корнями, сквозь которых пробивалось свечение. Ветер трепал цветастый платок на сучке, где-то он уже видел его. Замахнулся, вонзил топорик в ствол дерева. Как не пыхтел – вытащить инструмент он не смог.

Он почувствовал, что за ним наблюдают – нервно осмотрелся. Никого не обнаружив, облегченно выдохнул и опустил голову. У корня, в самой земле, его флегматично изучал человеческий глаз. Даня побледнел, дыхание сбилось, тело покрылось холодным липким потом. Обескровленные губы дрогнули, ошарашенно отшатнулся: – Быть такого не может… Моргнул – глаз в земле исчез.

Его внимание привлекла ржавая лопата, воткнутая в землю около дерева. Поодаль заметил небольшую яму, прикрытую еловыми ветками. Ощущение тайны будоражило. Слабоумие и отвага не позволили ему развернуться. В невыразимом волнении перед густой темнотой, он прополз по короткому тоннелю, пачкаясь о сырую почву. Мальчишку встретил спертый ледяной воздух, вперемешку с ядреным запахом ванили и разложения. Внутри яма оказалась размером с небольшой сарай, и вопреки его ожиданиям, имела приглушенное освещение.

Неудачно выбравшись из тоннеля, запнулся о что-то, тихонько ругнулся, подражая отцу. Даня глянул под ноги – чья-то рука. На земле смирно лежал человек. Он моргал, дышал, казалось, даже осознавал где он и что происходит. Мальчик уже хотел растормошить его, но наконец разглядел, что таких людей в этой яме не меньше сотни. Можно подумать кто-то небрежно скидывал сюда искривленные, неподвижные тела.

Дыхание и хлопанье ресниц слились в унисон. Чем дальше он всматривался в глубь, тем больше люди теряли свою естественную оболочку, сливаясь друг с другом в студнеобразную желейную массу. Словно ломтики американского сливочного сыра подплавили горелкой и надкусали с краю.

Даня смог рассмотреть откуда доносилось голубоватое свечение. С потолка ямы свисали многолетние корни дерева, украшенные гирляндой из тонких нитей. Древо питалось плотью людей как удобрениями, оставляя лишь сплетения пучков нервных волокон, словно очищая рыбу от позвоночных костей. Оболочка отростков нервных клеток источала голубой свет. Волокна обменивались полезными веществами с деревом.

Это был своеобразный симбиоз, сплетение в единый разум. Казалось, эта масса переговаривалась с помощью телепатии. Испытывали ли эти люди боль от необратимой деформации? Или древо обладает анальгетическими свойствами и гуманно делится ими?

Выискивая своих знакомых, его взгляд зацепился за искаженное лицо матери. В глазах потемнело, в ушах гул, грудь защемило - дыхание превратилось в борьбу. Мгновенно накатила тошнота и слабость во всём теле сразу, давление снизилось до критической точки. Ребёнок инстинктивно опустился на колени, выставив руки вперед, мягко сложился вбок. До последнего оставаясь в сознании, сквозь немые рыдания, в груде камней он случайно разглядел тот самый ковчежец из алтаря. Лабильная нервная система заставила его отключиться.

***

Ефим только вступил на первую степень священнослужителя. Не по своей воле встал на путь истинный, завязав со старым ремеслом. Сбегая от преследований, он вернулся на родину в поисках укрытия. За былые проступки его с позором выгнали из криминальных кругов. Кроме преступной наживы перспектив для себя он не видел. В один момент его зажали в угол, и он пошел на сделку – мог вести спокойную и праведную жизнь, в обмен на сдачу бывших сообщников. За спиной оставлен возраст Христа, наступил период критической оценки смысла прожитого.

- Зовут меня Григорий, я - старший священник, преподаватель семинарии, ныне твой наставник и духовный руководитель. – не смотря на скептическое молчание Ефима, он продолжил: - в церкви служат 4 священника, под моим наставничеством ты станешь пятым.

- Хорошо. – лаконично отрезал Ефим.

Святой отец пытался наладить разговор: - Я наслышан о тебе. Мое прошлое ничем не лучше твоего, поэтому знаю какого тебе и не осуждаю.

Ефим проигнорировал его, решив прогуляться. Новоиспеченный служитель церкви размышлял о том, как его угораздило оказаться в таком положении. Он вспоминал свои осечки, вынудившие его жить бок о бок с недалекими деревенщинами. Пнул камень, промямлил себе под нос: - Идиот…

- «Каждый живущий свят, если даже он глуп бесконечно, на жизнь выдает мандат вольнолюбивая вечность». – ехидно процитировала жуткая старуха в цветастом платке, стоя на углу в тени каменного храма.

- У меня нет на тебя времени. – диакон бесцеремонно прошел мимо. Но внезапно остановился. Огляделся – вокруг кладбищенские памятники, а прямо перед ним одинокое дерево. Он был точно уверен – секунду назад находился около церкви.

Молодое стройное деревце каждую секунду искажало облик, словно подбирало подходящий наряд. Подойдя вплотную, ощутил нечто непостижимое - истерическое возбуждение, нарастающий психоз, противоестественное рвение. Ему хотелось опуститься на колени и разбить череп в молитвах, слившись воедино с источником первозданной силы. Проявление наибольшего милосердия - неспособность его человеческого разума связать все воедино. Ефим хотел знать больше, завороженно сверля древо глазами, в попытке запечатлеть единый образ.

- Любая сила требует жертв. Это ничтожная крупица былой мощи. И ты ее восстановишь. Пришлось поступиться с физической оболочкой, дабы защититься от гнева моего непокорного народа. Из-за него я борюсь за жизнь, побираюсь десятилетиями людей – щелочная кислота летела из искривленного ненавистью рта старухи.

- Раньше я его здесь не замечал.

- На днях цыганка продала завороженное семя священнику. Наивный раб божий посадил его, в надежде воскресить угасшую любовь. Вот только он не знал, что возлюбленная уже носит чужой плод.

Ефиму почудилось, что кора скрипит от безудержного хохота. Он тряхнул головой: - Почему я?

- Ты подходящий инструмент. Выгода обоюдна. В течение 10 лет ты будешь исправно окроплять своей кровью обгоревшие корни, а раз в месяц – приносить жертву.

- И что я получу взамен?

- «По плотскому естеству живущих, тело, дабы не изнемочь, требует для укрепления своего питания, а те, которые, наподобие бесплотных, преуспели в вышеестественной жизни, - тем зиждительная сила в изобилии подает сию благодать, которой естество человеческое и повинуется, и живет уже не телесною пищею, а духовною». — Цыганка рассыпалась в черную сажу и растворилась в корнях дерева, оставив за собой след в воздухе из мелких частиц угля и пепла.

Повинуясь внутреннему импульсу, Ефим приложил правую руку к основанию дерева. Ладонь жгло, разум поглотил морок, белки глаз залились мглой – ему пришло божественное откровение. Ради контроля древо оставило в нем частичку себя – медленно прорастающую опухоль в мозгу. С криком боли он смог оторвать руку - кора медленно пожирала кожаный след ладони. Ожог станет вечным напоминанием о высшей цели. От мысли быть богом так просто не откажешься.

***

Даня очнулся от слепяще яркого голубого света, постепенно приходя в себя, разглядывал размытый силуэт. Ефим молился на незнакомом мальчику языке, готовясь к мученическому подвигу. Даня опомнился, нашел глазами мать, вернее уже остатки родного человека. Следом заметил и бездыханное тело своего наставника - мальчика стошнило. Он продрог, сидя на земле, дрожа от животного страха, беспомощности и отчаяния, задыхаясь от истеричных рыданий, весь его мир рухнул в бездну.

– Твое имя я внес первым. – беспощадно произнес Ефим.

Для завершения ритуала жертвоприношения было необходимо принести семь добровольно ушедших из жизни. Теперь, все готово. Эйфорическое оглушение, коим послужила Литургия для прихожан, являла собой удар электрического тока перед забоем крупного рогатого скота. Вдоволь насытившись энергией, древо пустило корни на километры, искажая пространство своих владений.

Корни сменили течение грунтовых вод, образовав пустоты под каменным храмом. Здесь они приступили к возведению нового храма в свою честь. Обвальное землетрясение непременно заберет большую часть жизней, однако это не имеет значения. Подчиненный постарался связать всех, кто приходил в эту церковь за спасением в течение последнего месяца.

Из-под земли вырвались дезориентирующая, ослепительная вспышка и всепоглощающий звон – жуткая симфония, резонанс бьющихся сердец. Время статично и неподвижно. Ефим совершил непосильный для человека поступок - отринув телесность, обвел природу и смерть во круг пальца. Ему открылась непредставимая бездна пространства и времени. Он пытался оседлать неукротимую истину, лишившись блаженного, спасительного невежества в средоточии хаоса. Постигнув бесконечность, его человеческое естество с диким хрустом разбилось на миллионы осколков. Теперь он обречен. Все те, кого Ефим принес в жертву, подверглись той же судьбе.

Скованные сознания мучеников стали ядром единого, обезумевшего, больного разума, над коим господствует существо, вновь обретшее божественность. Новые внутренности божества вынуждены содрогаться от неистовой боли, панического ужаса утраты, тленности разрушенных судеб. Расколотые человеческие души калечатся обрывками воспоминаний о бессовестно отнятом даре жизни. Эксплуатируя новорожденное ядро, древо высвобождает кислород, и для мучеников наступает кратковременное опьяненное смирение.

***

По гравию лениво перекатывались колеса обшарпанного автобуса. Капризный ребенок кривлялся и пинал кресло спереди, безуспешно пытаясь привлечь к себе внимание. Внезапно он восторженно взвизгнул: - Мам, мам, смотри, впереди голубой свет! - Ему удалось возбудить интерес у некоторых пассажиров. Те, кто нашли в себе силы оторваться от телефонов, начали активно озираться по сторонам, словно стая страусов.

Экскурсовод хлопнула в ладоши: - Прошу внимания, мы приближаемся к самой долгожданной остановке нашего паломнического тура! Это священное место – культовый храм над местом гибели 372 мучеников – Мартириум. Расследование ведется по сей день, но пока известны лишь имена погибших. Гид с группой вышли из автобуса. Гид хотела продолжить программу тура, но не смогла даже моргнуть. Так они и застыли в раболепном благоговении.