Вниз по лестнице, ведущей вверх

Стою перед этой проклятой лестницей. Собираюсь с духом. Вглядываюсь в темноту. Нет, сегодня я не готов. Поднимаюсь. В подвале зажигаю свечу. Зову кошку:

— Плюшка! Плюша-Плюша-Плюш! — Я даже рот приоткрыл, чтобы лучше слышать… Нет, тишина. Ещё не вернулась.

Поднимаюсь к себе. В кабинете всё по-прежнему, ничего не изменилось. А и не должно ничего измениться, я же не спускался сегодня ни разу.

* * *

Всё началось полтора года назад, когда я въехал в новый дом.

Всё началось пять лет назад. Но я не хочу об этом вспоминать. Мне всего тридцать два. У меня ещё есть время. Я ещё могу начать новую жизнь. Или исправить старую.

Полтора года назад я открыл дверь своего нового дома. На самом деле этот дом очень старый. Древний, можно сказать. Пришлось немало потрудиться, чтобы превратить его в современный, пригодный к комфортной жизни коттедж.

У Эдуарда блестели глаза, когда он раскладывал передо мной эскизы. Чертежи он мне не стал показывать — зачем? Он беспрестанно откидывал голову, чтобы стряхнуть со лба непослушную прядь и говорил, говорил... Он меня убедил. Интересно, как появилась эта седая прядь в его волосах?

К сентябрю старая хибара преобразилась. И вот я зашёл с несмелой надеждой, наверное, я просто хотел отвлечься от мрачных воспоминаний.

Просторная кухня на первом этаже. Электрическое оборудование, только электрическое — никакого газа! Это мы обговорили особо. В тот первый раз я не особо присматривался к шкафам и стенам, но обратил внимание на пол, с виду земляной.

На втором этаже направо — моё логово: кабинет с библиотекой. Большое кресло, камин… Налево — спальня. И это уже мансарда. Крошечный чердак и просторный подвал. Домик на одного человека, всё как положено, никаких излишеств, просто и удобно. Всё, как я хотел: моё персональное убежище в окружении таких же домов и коттеджей разной степени убогости и вальяжности, разных размеров и стилей, много традиционного красного кирпича и белой штукатурки… Это Центральный район, здесь сохранились старые, ещё немецкие особняки. Брусчатка на узких извилистых улицах, кроны каштанов над крышами, заросли сирени и боярышника за заборами… есть, где спрятаться, если понадобится…

Но я неправильно сказал: мой дом не среди, он один, он в стороне, на отшибе, рядом — никого. Потому я и выбрал эту дорогущую развалюху на Липовой. Дом давно стоял без хозяев. Владельца нашли с трудом. Но Эдуард буквально облизывался, разглядывая дом. И да, древние трущобы превратились в элегантный, под стать автору, коттедж. Два этажа, подвал и чердак. И лестница. Первое, что бросилось в глаза, когда я вошёл, — лестница.

Как описать её? Светлое шероховатое дерево, это ясень. Перила, в меру широкие ступени, высота их… Мне кажется, она зависит от моего настроения. Когда хочется взбежать, они дробятся на множество низких ступенек. Если я не тороплюсь, высота ступеней становится удобной, чтобы присесть, а потом встать и продолжить подъём.

Эта лестница была особым проектом Эдуарда. Он с важным видом прочёл мне целую инструкцию, как ею пользоваться.

— Ты думаешь, я не соображу, как ходить по лестнице? — спросил я.

— Это необычная лестница, особенная, — очень серьёзно пояснил Эдуард. — Это такая лестница, по которой можно только подниматься. Только вверх, понимаешь?

Я хмыкнул:

— Да, я понимаю, что значит вверх. А в подвал мне, получается, не понадобится? А из спальни на улицу я с балкона буду прыгать?

— Зачем с балкона? — всё также серьёзно возразил Эдуард. — И в спальне у тебя нет балкона, он в кабинете. Пойдём, я всё тебе покажу. Объяснять долго.

И мы пошли. По лестнице. Вверх. Очень удобная лестница.

Поднялись на второй этаж, заглянули в дверь направо — да, вот он, балкон. Вышли и заглянули в дверь налево — в спальне у меня нет балкона. В спальне у меня со всех сторон окна. Погоди, как это со всех сторон окна, ведь вот за этой стеной — кабинет. Ладно, потом разберусь в этом лабиринте. Не заблужусь же я в собственном доме в два этажа?

На чердаке пришлось пригнуться, а лестница изогнулась за балкой и…

И мы оказались в подвале.

Эдуард хлопнул в ладоши, зажигая свет, а я оглянулся на Лестницу. Именно так, с большой буквы я и буду называть её. Да, Лестница. Я опять полез вверх и очутился, как и следовало ожидать, в прихожей, на первом этаже. Я медленно поднялся на второй этаж, огляделся и стал подниматься дальше…

Эдуард ждал меня в подвале и улыбался.

— Ты понял, да?

— Но как… — Я даже не мог сообразить, что спросить. — Подожди, но я могу ведь и спуститься по ней, разве нет?

Я спустился на одну ступень.

— Нет! — Эдуард перестал улыбаться. — Нет. Ты не можешь. Ты не должен спускаться по этой лестнице. Никогда.

— Почему? — самый глупый вопрос, который взрослый человек может задать другому взрослому человеку.

— Я не могу тебе этого объяснить.

— А ты попробуй. Я не архитектор, конечно, и даже не дизайнер, но у меня всё же высшее техническое. Может, соображу?

— Это очень сложно… — Эдуард пригладил свою замечательную прядь. — Дело не в образовании, это как бы… Нет, не знаю, как это сказать. Просто пообещай мне, что не будешь спускаться по Лестнице, хорошо?

Вот такой дурацкий разговор двух серьёзных людей. Я пообещал, конечно, тем более, что Эдуард сделал мне очень хорошую скидку. Год назад, когда мне порекомендовали Эдуарда Маурица, я засмеялся. Мауриц — это настолько высокий уровень, что я даже не собирался прицениваться к его услугам. Но я видел его работы. И когда он всё же занялся моей халупой, я был удивлён. И тем, что он работает на меня, и тем, что я согласился.

* * *

Шшш… Плюшка?.. Показалось. Хотя, нет, не показалось. Но это не Плюшка. Плюшка передвигается бесшумно, несмотря на хромоту. Разве что ей захочется поскакать, тогда да, тогда она топочет как маленький бегемотик. Так её называла когда-то… А это нет, это не топот, это мягкие, очень тихие, но не бесшумные шаги… Это крадутся мягкие лапы с острыми когтями, а это волочится хвост, да, это шорох жёстких проволочек… да ну, каких проволочек?! жёстких шерстинок или… или чешуек… которые цепляются за доски пола. Нет, это не шаги моей кошки… это вообще не кошачьи шаги.

Но я не буду спускаться в подвал. И подниматься в подвал я тоже не буду. Я плотно закрою дверь, устроюсь в кресле и буду ждать там. Когда вернётся Плюшка, я услышу и открою.

* * *

Я долго осваивал свой старый новый дом. Я выполнял обещание и не спускался по Лестнице, сам не знаю почему. Мне не казалось это важным, для меня это была игра. И я привык спать в окружении окон со всех сторон. С одной стороны спальни окна смотрели немного вверх. Это было даже забавно. Эта сторона выходила на улицу, если бы не мансардное окно, мне пришлось бы пялиться на соседние дома. А я разглядывал облака, которые иногда цеплялись за лохматую верхушку широколистной рябины. Она так и не сбросила листья, эта рябина. Листья скукожились и приняли буровато-коричневый оттенок, они шелестели на ветру. Мне казалось даже, что они не шелестят, а звенят. Мне казалось, они не пожухли, а заржавели. И позвякивают теперь, как тонкие скомканные жестянки.

Я привык обедать не в кабинете, а в комнате рядом с кухней. Я даже в мыслях не называл её столовой, как не называли когда-то залой нашу большую комнату с телевизором. В этом доме у меня нет телевизора. Я решил, что большого монитора в кабинете будет достаточно. Интернет в Центральном районе работает нормально, я могу посмотреть новости и на компьютере.

Я даже кофе привык пить в комнате на первом этаже. Окно выходит в сад, заросший сиренью и жасмином. Представляю себе ароматы… Весной здесь будет здорово. Весной мне тут будет, пожалуй, одиноко.

* * *

В начале ноября мне позвонил Эдуард. Он нашёл отличный торшер для моего кабинета. Я обрадовался. Не торшеру, нет, хотя это отличная новость — в кабинете не очень яркое освещение, торшер будет кстати. Я обрадовался, что у меня будут гости. Я не собирался праздновать новоселье. Я давно отвадил всех родных и друзей. Мне хорошо одному. Но оказалось, что я соскучился по общению с людьми. Плюшка — милое животное, но её мурчания и мявканья мне недостаточно. Я разговариваю с ней, конечно. Но она пока не научилась отвечать.

И когда я услышал стук в дверь, я так обрадовался, побежал по Лестнице вниз.

Я уже спрыгнул было на пол прихожей, когда обнаружил, что это не прихожая. Это мой кабинет. И вот он, балкон… Только он вывернут внутрь комнаты, и там стоит лёгкий пластмассовый столик, а вокруг сидят и пьют чай, смеются, болтают… Нет, не может быть…

— Папа пришёл! — услышал я, зажмурился, развернулся и, теряя тапки и сбивая пальцы ног о ставшие вдруг такими высокими и неудобными ступени, помчался вверх.

Я бежал не останавливаясь, наконец споткнулся в очередной раз, извернулся и повалился на ступеньку.

— Добрый день, — услышал я голос Эдуарда и только тогда осмелился открыть глаза.

Я лежал на второй ступеньке снизу. Эдуард только что вошёл в дом и остановился, чтобы снять галоши. Да, Эдуард отличался несколько экстравагантными пристрастиям.

На моё молчание Эдуард нахмурился.

— Ты спустился по Лестнице? — спросил он.

Я кивнул.

— И что? — хрипло прошептал Эдуард.

Я пожал плечами и сказал:

— Я убежал. — Мой голос тоже превратился в хриплый шёпот.

Теперь молчал Эдуард.

— Наверх, — пояснил я.

Эдуард прошёл мимо меня наверх. Я ждал долго. Наконец, Эдуард поднялся из подвала и присел рядом.

— Это случилось однажды, да? — спросил он.

Я пожал плечами.

Эдуард потянулся к своей пряди.

— Ладно. Ничего. Я всё исправил. Но, пожалуйста…

Я пожал плечами.

Эдуард прошёл на кухню, позвенел там посудой и вернулся с коньячными бокалами. Это он их выбирал. Я отдал за них тыщ двадцать.

Я хлебнул из своего. Коньяк обжёг рот, я не глядя подставил Эдуарду пустой бокал.

— Что ты там видел? — спросил Эдуард.

Я услышал плеск и не глядя выхлебал вторую порцию.

— А ты не знаешь? — Я удивился, что голос не отказал мне.

— Откуда… — Эдуард сунул мне бутылку. — Это каждый раз бывает по-другому.

— Зачем всё это?.. — Я поставил бутылку на пол. Хотелось иметь ясную голову. — Зачем ты сделал эту чёртову Лестницу?

Эдуард помолчал, а потом начал рассказывать.

Лестница — это легенда. Эдуарду о Лестнице рассказал дед. Деду — его дед. И фамилия этого деда была не Мауриц. Мауриц — это было его имя. Считалось, что Лестница Маурица — фантазия, фикция, её можно нарисовать — и то надо постараться. Но не бывает таких лестниц. Даже в Нидерландах. Даже в XV веке не было таких лестниц. Никто никогда не видел лестницы Маурица. А если видел, то никогда не спускался по ней.

— Это только говорили так, будто никто не видел. И будто не спускался. — Эдуард сделал глоток. — А дед видел. Он не говорил, что видел, но он так об этом не говорил, что я всё понял.

— Ты тоже не видел?

Эдуард долго молчал.

— И не спускался?

Он нагнулся за бутылкой.

— Я упал с неё. Мне было года четыре, наверное. Я смутно помню… Так, осталась в голове картинка: собираюсь бежать вверх, но спотыкаюсь и скатываюсь вниз.

— И что? — Я рассматривал Эдуарда, будто видел его впервые.

— Да почти ничего. Сколько там было — ступеньки три. — И Эдуард пробежался пальцами по своей седой пряди.

Я больше не спрашивал. Об этом не говорят, наверное. Но Эдуард продолжил:

— Да и мелкий я был ещё. Если что и увидел, не понял.

Я покивал: ну да, ну да…

— Лестницы эти… Они, если неправильно пользоваться, могут завести, откуда и не вернёшься. А если вернёшься, то не факт, это это будешь ты. И куда ты вернёшься — тоже вопрос.

— Но зачем?

— Этот дом... Я когда увидел его, сразу понял: этот дом для Лестницы.

Это было десятого ноября. Я отметил галочкой в ежедневнике. Пять лет назад, тоже десятого ноября, я встретил Настю с Дашкой из садика и поехал на работу. Эти мои ночные смены… Насте не нравилось, когда я работал ночью, Дашке тоже. Все эти пять лет я думал, что видел их тогда в последний раз.

Я ничего больше не обещал Эдуарду. И не рассказывал о том, что видел. Да он и не спрашивал и больше ничего не требовал. Он, наверное, решил, что я всё понял. Я понял, ну да, ну да. Конечно, я всё понял тогда.

* * *

Мне повезло, что я нашёл работу на удалёнке. Мне вообще везло всё это время, все эти пять лет. Вот только ни Дашки, ни Насти… Я вернулся к нашему дому месяца через полтора. Уже не помню, что потянуло меня туда.

Я просто бродил у нашей бывшей семиэтажки, не смея поднять глаз на наши окна, на наш четвёртый этаж… Снег, помню, почти сошёл, под кустами оставались жёсткие сероватые бугорки, а дорожки между кустами превратились в утоптанную слякоть. Градуса два или три — типичная калининградская погода в это время года. Влажный воздух холодил щёки и нос — почти мороз. Почти зима.

Соседка из соседнего дома кормила дворовых кошек. Я смутно припомнил её синюю куртку и очки в чёрной оправе. Как там её… Елена, кажется… Она каждый день выносила сумку и раскладывала по пенопластовым лоткам варёную рыбу и дешёвый сухой корм. Вот и в этот день рядом с ней тёрся рыжий котяра. Раньше я частенько встречал его во дворе — он никого не боялся и не шмыгал в подвальное окошко, когда я проходил мимо. Кроме рыжего, чуть в сторонке, жалась чёрная кошка с котёнком, и ещё одна, крупная трёхцветка, похожая на… Я замер.

— Плюшка?..

Трёхцветка независимо посмотрела в мою сторону и похромала к тётке с лотками.

Я осторожно приблизился и опять позвал:

— Плюшка!

Женщина сурово посмотрела на меня, её губы скривились. Я приготовился выслушать отповедь о несчастных брошенных животных. Но вдруг мышцы её рта расслабились, глаза округлились, она быстро шмыгнула взглядом на чёрные дыры окон и перекошенные панели третьего и четвёртого этажей.

Потом Елена Игоревна помогла мне поймать Плюшку. А потом я долго уговаривал Плюшку вспомнить меня. Объяснял, что нас осталось двое, и Настя не бросила её, нет. Она не виновата. И я не виноват, и Плюшка не виновата. Настя совершенно не виновата, а Дашка уж совсем ни при чём. Что газ взорвался этажом ниже. И что ей ужасно повезло. И мне тоже повезло. Вот только нас теперь только двое. Лапа её срослась неправильно, ветеринар предложил операцию, но пообещать, что Плюшка перенесёт наркоз в свои двенадцать, она не захотела, а Плюшка резво хромала за мной по пятам в большой комнате общежития, которую мне выделил муниципалитет, и мы с ней решили, что обойдёмся без операции. Лучше мы с ней купим дом — так мы решили тогда с Плюшкой.

* * *

Когда Эдуард ушёл, я поставил бутылку с остатками коньяка в кухонный шкаф. Сполоснул бокалы. Налил Плюшке свежей воды. И поднялся в свой кабинет. Я привычно оставлял все двери приоткрытыми. Эдуард оборудовал их специальными подушечками, которые не давали дверям захлопнуться, но у меня выработалась эта привычка за много лет — не закрывать двери.

В кабинете всё было по-прежнему. Кресло перед камином, балкон снаружи, как и положено. Я вышел и перегнулся через перила. Внизу голые ветки сирени. Я посмотрел вокруг. Старые дома в два-три этажа и домики после недавнего ремонта, каждый на одну-две семьи. Каштаны и рябины во дворах. Липы на тротуарах. Ну да, ну да, улица Липовая. Брусчатка. Дряхлые решётки стоков под бордюрами. В этом году снега ещё нет. Почти мороз. Почти зима. Звенят на ветру остатки ржавых листьев рябины.

Я вернулся в комнату. Я ничего не обещал Эдуарду.

* * *

Когда мы поселились в доме, в Плюшке проснулся вдруг охотничий инстинкт. Месяца за два она выловила всех мышей в округе, потом начала таскать мне крыс. Она выбиралась из дома через подвальное окно. Иногда я провожал её перед тем, как лечь спать. Никогда не думал, что домашняя, такая ласковая кошка окажется настолько ловкой крысоловкой. Хромота, похоже, ничуть ей не мешала. На морде появились боевые шрамы. Крысы — это тебе не мышки. Крысы дорого продают свои жизни. Их мерзкие длиннохвостые трупы с поджатыми лапами Плюшка приносила под дверь моей спальни. Я старался не разглядывать их, просто брал тушки через несколько слоёв газеты и совал в чёрные мусорные мешки. Плюшка не должна знать, что в нашем хозяйстве не нужна её добыча. Иногда вместо крысы Плюшка приносила птицу — обычно галку. Или голубя. Трупы галок и голубей оказывались на той же помойке.

* * *

Я не запомнил день, где-то в ноябре, наверное… Я тогда вышел из спальни, секунду помешкал, выбирая направление, спустился и — вместо кухни оказался в кабинете. Я вышел во двор и посмотрел на свой дом. Два этажа и чердак, ничего не изменилось. Но теперь в моём доме было три этажа. И окна во всех четырёх стенах спальни меня больше не смущали. Все они смотрели теперь больше вверх, чем по сторонам, и это меня тоже устраивало. Кабинет по-прежнему на втором этаже. Я принёс туда плед и часто засыпал теперь прямо в кресле. Плюшка, не найдя меня в спальне, спускалась в кабинет и располагалась у камина. Её тоже всё устраивало.

* * *

Сегодня я спал в спальне. Сон не шёл, я долго ворочался. Глаза портретов, как водится, разглядывали меня. Я разглядывал их. Темно, видно плохо, а вставать, чтобы зажечь свет, я поленился. Утром посмотрю.

А утром Плюшка принесла мне труп с крысиным хвостом и птичьими перьями. Я привычно развернул газету и наклонился над скомканным, исковерканным телом. И только тут увидел: это не крыса. И не голубь. Я отложил газету и присел на корточки. Маленькая голова, покрытая короткими бурыми перьями, вперемешку чешуёй, с хоботком вместо носа и рта. Пять лап с когтями, шестая, видимо, подвернулась под обвисшее, как полусдувшийся шарик, белёсое брюхо с короткой, жёсткой на вид шерстью, перепачканной в какой-то вонючей жёлто-коричневой слизи. И хвост, почти как у крысы, голый, грязно-жёлтый, с редкими жёсткими щетинками.

Я сходил за перчатками и мусорными мешками. Но всё равно не решился взять эту мерзость руками. Смял несколько газетных листов и, отвернувшись, сгрёб с пола кучку мёртвой плоти, кое-как запихнул в мешок, мешок — ещё в один мешок, крепко затянул шнуром и для верности засунул свёрток ещё в один пакет. И только тогда понял, что всё это время я до боли стискивал зубы и изо всех сил морщил нос.

Вечером в спальне я вспомнил про портреты. Какие портреты? В спальне у меня окна во всю стену!

* * *

Всё ещё ноябрь. Я поселился здесь в сентябре, и прошло уже года полтора. Но с тех пор, как облетели жёлтые листья с лип и каштанов и начало подмораживать по ночам, погода не сильно изменилась. Солнце заходит раньше и раньше, светает всё позже. Я привык жить в сумерках. Моё зрение обострилось, мне уютно. Я давно перестал выходить из дома и никого не вижу. Меня тоже никто не видит, и это успокаивает. Телефон давно не звонит. Может быть, потому что он разрядился и я забыл, куда положил его в последний раз?

Часов в доме тоже нет. Раньше я пользовался часами в телефоне. Почему я не подумал о настенных часах — в кабинете? Или в прихожей? Или даже о больших напольных. Такие я видел когда-то у кого-то. Это было давно.

* * *

Я жду. Я жду, когда Дашка опять позовёт меня. И на этот раз я не убегу.

* * *

Разве бывают напольные часы? Да и зачем они нужны — часы, календари, ежедневники… Дурацкие человеческие изобретения. Человек вообразил, что научился измерять время? Как вообще можно измерить время?

По Лестнице я теперь хожу, как мне вздумается. Что я, дурак, идти всегда в одном направлении? Поэтому иногда попадаю в какие-то невероятные помещения. То спальня окажется на чердаке, а он у меня низкий, и приходится пригибаться, чтобы дойти до постели. То в кухонное окно шкрябается не голая ветка сирени, а чья-то лохматая лапа. Плюшка? Нет, Плюшка — вот она, уплетает свой паштет из ягнёнка. Желания выглянуть в окошко и проверить, кто стучится в дом ко мне, нет совершенно. Лучше я потом поднимусь в кабинет… или спущусь — и постою на балконе. Если он будет снаружи. Если нет — я спущусь ещё раз.

А однажды — уж не помню, как это случилось, оказалось, что у меня больше нет прихожей. Теперь из подвала я поднимаюсь сразу в кабинет. А если спуститься из кабинета — можно попасть куда угодно, иногда сразу на чердак. Я не сильно расстроился. Действительно, зачем мне прихожая, если никто не приходит? Вот только теперь у меня нет и кухни. А там оставалось несколько банок тушёнки и ещё оливки, кажется. Да и ладно. Голубиное мясо мне даже нравится. Вот галки — да, жестковаты.

У меня появилась привычка выходить на балкон и разглядывать окрестности. Это интересно. Здесь, по-моему, были какие-то дома когда-то. Ну да, ну да… Улица Липовая. Брусчатка ещё сохранилась, а вот тротуары раскрошились и заросли колючками и вьюнками. Однако ноябрь — и вьюнки пожухли и лежат растрёпанными ворохами. Вот где Плюшкины охотничьи угодья. Хотя нет, я ни разу не видел Плюшку не дома. Похоже, подвальное окно выходит совсем на другую улицу. Я пытался выглянуть в это окошко. Но оно слишком узкое, и прорезано у самой земли. Видно только, что там темно. Там всегда темно, куда Плюшка уходит на охоту. А ещё там кто-то есть.

Конечно, есть — Плюшка на них охотится. Но нет, этот кто-то не боится Плюшку. Он сидит у подвального окна и ждёт, когда я уйду, чтобы забраться в дом. Ведь я никогда не закрываю подвальное окно. И двери я не закрываю — привычка.

Даже не знаю, как быть. Закрыть окно, чтобы он не залез в дом? Но как же тогда Плюшка вернётся? А я так жду её. И я придумал! Я сбегал за пледом и устроился в подвале у окна. Скоро вернётся Плюшка, и мы будем обедать.

* * *

Раньше я иногда размышлял о том, чтобы спрыгнуть с балкона. Когда он был ещё на втором этаже… Но это было давно, в ноябре, кажется… Теперь мне не хочется выходить наружу. Хотя где-то там гуляют Настя с Дашкой. Они, бывает, машут мне рукой. И это они заглядывали ко мне в окна спальни тогда ночью, я знаю. Больше некому.

На фоне серо-зелёного неба хорошо видны жестянки на ветках рябины. Раньше там часто сидели галки. Ноябрь… Галок давно не видно. Плюшка переловила всех галок. Теперь мы питаемся только хлюпами. Так я называю тварей с шестью лапами. Их жёлто-коричневая кровь так аппетитно хлюпает, когда я вгрызаюсь в податливую мякоть брюха. Кровь придаёт мясу изысканную горчинку, это вкусно.

Мы не голодаем, нет. Я даже подрос. Хотя похудел, кажется. Наверное, скоро я смогу пойти с Плюшкой на охоту. Только вот ноги — они тоже очень сильно похудели. Похоже, мне придётся научиться ползать, и они мне больше не понадобятся. Ну да, точно! Вот тогда-то я и смогу наконец вылезти через подвальное окошко и познакомиться с тем, кто меня ждёт. Думаю, мы хорошо проведём время: он — и я с Плюшкой. Ему одиноко там одному, наверное. Я познакомлю его с Настей, и Дашка сможет с ним поиграть. И мы вместе будем ловить хлюпов.