Вот и сказочке конец

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были сказочные создания. Горя не знали, лиха не ведали. Все были в ладу да в согласии. Кто песенки пел, кто травы целебные собирал. Словом, была то не жизнь, а самая настоящая сказка, где ночи тихие, а дни весёлые.

Никто не знал, что такое конец света. Не знали мы ни страха, ни тревоги и даже не догадывались, что наш мир окажется таким хрупким. Всё заканчивается словами: «И жили они долго и счастливо». Только вот никто не уточнял, сколько именно они прожили.

Но вот однажды по свету пополз слух дурной:

— Идёт Мрак! — шептали люди. — Он всё на своём пути высушивает да губит, зверей пугает, птиц заставляет молчать, а зелёную траву обращает в пепел.

Этот Мрак был не простой — это была злая и отравленная магия, что несла с собой только беды и разрушения, убивая мир. Он бродил по свету, да нигде не находил покоя: ни в полях, ни в лесах, ни на лугах.

А в это время я жил с Бабой-Ягой. Говорили, что она злая и коварная ведьма, сеет беды и горе по свету. В этом была доля правды. Но, если быть откровенным, она была не совсем злой. Раз в неделю случалось с ней особое: встречала она новых мальчиков и девочек, чистых и светлых душой, и они как будто возвращали её к добру. В её сердце всё время боролись тьма и свет, словно две силы, что не могли ужиться вместе. Но едва свет начинал побеждать, что-то щёлкало в её голове, и тьма снова брала верх.

Баба-Яга умела управлять некоторыми птицами. Говорила она однажды, что не всякая птица умна. Потому выбрала для себя гусей, лебедей и воронов — хитрых и смелых, что всегда верно служили ей.

Жили мы припеваючи. Она меня не видела, таков уж домовой обычай, но будто чувствовала. Как-то раз на рассыпанной муке я втихомолку черканул ей, мол, звать меня Тузя. Имена у нас, домовых, особенные — ласковые, смешные, почти всегда на «-зя» или «-ся» заканчиваются. Муся, Фруся, Пузя… да и я туда же. Таков наш порядок.

Разговаривала со мной вслух, угощала порой. То крошки оставит, то кусочек пирога, а иной раз и мясца положит — это считалось для меня праздником.

Думается мне, она бы хорошо прижилась в этой новой жизни. Старушка никогда не брезговала покушать малых деток. И, честно говоря, мне стало жаль, что её нет с нами. Хоть и ведьма была, а всё ж своя, родимая.

Но вот однажды всё вдруг изменилось. Как гром среди ясного неба, раздался странный звук, да не простой, а будто кто дунул в огромную холодную трубу. И сразу всё живое застыло, затаило дыхание.

Первой пала Жар-птица. Она была вся словно в чёрном дыму, как тлеющий уголёк. Её перья, ещё секунду назад сиявшие, стали чёрными и хрупкими. Упала она прямо в чащу, где избушка на курьих ножках стояла.

Вспыхнуло всё: и лес, и сама изба. Пламя охватило всё вокруг, и никто не мог остановить этот пожар.

Баба-Яга, босоногая, в пепле, выскочила, косматой головой трясёт:

— Что за напасть? Кто ж с неба-то птицу окаянную швыряет?!

Из лесов вылезли неведомые твари: тени с длинными руками, звери с шестью глазами, а некоторые были и вовсе безликими. Реки потекли чёрной, густой, как дёготь, жижей. Будто сама тьма ожила.

Баба-Яга вскочила в свою ступу, схватила метлу и взмыла в небо. Она рванулась прочь от беды, что накрывала земли. Я хотел полететь с ней, но не мог. Я был привязан к её избе и не мог уйти далеко. Но когда дом начал гореть и куриные ножки подкоптились, мои узы ослабли и порвались. Когда я выбрался, Яги уже не было.

Когда всё утихло и тьма, что сгустилась, понемногу отступила, из обугленного леса вышли серый волк да хитрая лиса. Они были рады увидеть приготовленные куриные ножки и охотно съели их.

Я долго бродил по остаткам былого мира, по пепельным тропам да выжженным полянам. Вдали виднелись разрушенные дворцы — блёклые тени былой славы и радости. Они словно напоминали о тех днях, когда в нашем царстве всё было живо и полно надежд.

Лес, что прежде пел да шумел, полнился голосами птиц и шорохом звериных лап, теперь был мёртв и безмолвен. Его деревья иссохли и покрылись пеплом, словно сама земля отвернулась от нас. А ведь когда-то тут собирали ягоды да травы целебные, да коренья волшебные. Теперь туда редко кто заходил. Ни птицы, ни звери.

По дороге вглубь мёртвого леса я встретил Лешего. Глянул — и сердце ёкнуло. Стоит передо мною не былой хозяин чащи, не страж лесной, а ходячий мертвец. Глаза его пусты, без искры, без света. Тело всё в жёлтом да высохшем мху, а кора деревьев впилась в кожу, будто лес сам держит его, не отпускает. Стоит, не двигается, как быль забытая. Не охраняет он боле леса, не пугает заблудших путников, а лишь блуждает между руинами своей былой власти.

Я кивнул в пустоту, где мелькнул силуэт Лешего, и не стал оглядываться. Ноженьки мои ступали осторожно по сухой, потрескавшейся земле, что скрипела под каждым шагом, а глаза всё искали хоть какой-то знак жизни в этом опустошённом мире.

И вот меж сухих деревьев вдруг замерцал огонёк. Я подошёл ближе, а там Иванушка. Весь в саже, растрёпанный, глаза безумные, сидит у котла да помешивает. В котле что-то клокочет, шипит. А рядом, на чурбачке, голова самого Кощея Бессмертного! И варил Иванушка супец из костей Кощеевых, чтоб хоть как-то прокормиться. Кощей Бессмертный стал вечной едой.

— Дурак пустоголовый! — крикнула голова Кощея. — Тебе несдобровать!

— Я — царевич, а не дурак, — отозвался Иванушка, не отводя взгляда от котла. — Мне нужно выжить.

— Будешь проклят! — зашипел Кощей. — Съешь меня — и навеки вечные несчастье на плечи наденешь!

— Хуже не станет.

— Хоть левую ногу не трогай! То не моя — Бабы-Яги! На время одолжил.

— А мне какое дело? Еда есть еда. К тому ж слыхал я, что Яга давно отошла в мир иной.

Я замер. Мертва. Это слово будто упало мне на плечи тяжёлым, ледяным камнем. Я стоял молча, глядя, как Иванушка бросает в котёл кость за костью. Удар — всплеск. Удар — всплеск.

А внутри что-то трескалось.

И больше не склеивалось.

В печали я пошёл дальше, сам не зная куда. Лишь изредка над моей головой пролетали вороны да лебеди. Невольное напоминание о Яге. Но не оглянулся я. Не смел… Шаг за шагом я оставлял что-то позади себя. И не заметил, как вышел к болотам — когда-то шумным, туманным, живым. Теперь же от этого мира осталась лишь зыбкая лужа из мёртвых веток и густой, чёрной воды.

Прищурился я, вглядываясь в серый туман. И тогда вдалеке, среди грязных камышей, дрожащих под вялым ветром, мелькнула фигура. Водяной.

Он был в своей стихии. Всегда был.

Только не стихия это больше, а хворь без имени. Болезнь, что жила, как проклятие. Болото ныне превратилось в вязкую, хмурую бездну. Не вода, не грязь, не смерть, не жизнь. Словно сточные ямы мира, куда сбросили всё забытое, сгнившее, но продолжающее жить.

Водяной тянулся к берегу, дрожащими, синими руками хватался за сухие коряги, за прутья, за всё, что было под рукой. Хотел вырваться, скинуть с себя липкую чернь, сбежать из трясины. Но каждый раз его руки соскальзывали, и вода, будто одушевлённая, хватала его обратно, утягивала вглубь.

Кругом ветки толстые да деревья целые, стародавней бурей поваленные. Я рванулся к одной, чтобы бросить её Водяному, помочь ему выбраться, но рука прошла насквозь. Домовые могут брать только то, что принадлежит дому. В домах, а не снаружи. Тень одинокая, дух бесприютный — вот кто я.

Стою, гляжу, а помочь не могу.

А болото тянет да жмёт, как старая тоска. Водяной всё барахтается, а тина сильнее. И никого, кроме меня, кто бы видел. И никто не знает, что я рядом.

Позади, там, где трясины сходились с лесом, надвигался Мрак. Не шагал он, не катился — полз, как тягучий воск, как дым от свечи, что догорела, но не потухла. Он не имел формы, да имел волю. Он окутывал деревья, стирал очертания, уничтожал всё, что попадалось ему на пути.

Мрак подступил к болоту, и оно зашипело. И вдруг — всплеск. Чёрная вода взорвалась, будто от удара невидимой ладони. Брызги взвились вверх, и одна из капель угодила мне прямо в глаз.

Я вздрогнул, попятился, попытался стряхнуть, но всё было зря. Пятно расползлось, взгляд помутнел. Я моргнул и понял, что почти ничего не вижу. Всё было расплывчатым и нечётким.

Даже сквозь мутную, расплывчатую нечёткость я видел, как тьма неумолимо продолжала наступать. Она растекалась по болоту, словно живое существо, поглощая всё вокруг, забирая последние остатки света и жизни. Сердце забилось быстрее. Хотел я броситься прочь, да нога моя споткнулась обо что-то, и я рухнул вперёд.

И в тот самый миг странное чувство пробрало меня до костей: я стал осязаемым. Каким-то неведомым образом моё тело приобрело вес и плотность. Только радости в том не было. То был знак: пришёл мой конец. Со зрением мутным, с телом, будто чужим, и с Мраком, что уже хрипло дышал мне в спину, у меня не было ни шанса уйти.

Вдруг тело моё словно растворилось, стало лёгким и почти невесомым. Я почувствовал, как неведомая сила подхватила меня и подняла ввысь. Я взмыл выше деревьев, выше тумана, выше той сгущающейся темноты, что осталась внизу.

— Тузя…

Голос знакомый, скрипучий, будто несмазанная дверь.

Меня медленно опустили на землю. Сквозь чёрную пелену я заметил силуэт. Кто-то крепко обнимал меня. Я присмотрелся и увидел Ягу. Я обнял её в ответ.

— Но как?.. — прошептал я, всё ещё не понимая, где я и что происходит.

— Ты думал, я померла? Ха! Не на ту напали, — усмехнулась она и отпустила меня.

Из сумерек, будто из самой тени, вышел кот учёный. Его глаза светились.

— Ну наконец-то тебя нашли. А то старая никак успокоиться не могла, — промурчал кот. — Надо сказать спасибо Мраку. А то пернатые так бы и продолжали кружить над лесами и полями, выискивая невидимку.

— Я думал, мне не жить…

— Эта зараза пожирает наш мир, — сказал кот, — и чем больше становится, тем быстрее ползёт.

— Ты ж учёный. Может, знаешь, где лекарство взять?

— Искал. И долго. Но, увы, его не существует. Даже пытался сам сварить. Только как, скажи мне, можно изобрести хоть что-то без веры… и без магии?

— И что же тогда делать? — спросил я.

— Мы как раз это и обсуждали, — подхватила Яга. — Для начала надо вернуть мою костяную ногу. А то надоело ковылять с деревянной!

— Думаешь, в одной ноге хватит магии?

— Конечно, нет, — вмешался кот. — Но без неё не обойтись. А после придётся искать Горыныча.

— При чём тут он? — фыркнула Яга. — Я и сама справлюсь.

— Не льсти себе. А у Горыныча иммунитет. Все, на кого Мрак попал, в итоге шли к нему. Чтобы прекратить свои мучения.

— Кот, я же просила…

— Получается, — пробормотал я, — эта капля разрастётся… и в итоге поглотит меня.

— Кощей нагло украл мою костяную ногу, — Яга попыталась сменить нить разговора. — Ещё и прятался от меня. Найти бы его.

— А я видал, как Иванушка из него суп сварил.

— Если Иванушка ещё в лесу, — прищурилась Яга, — мои вороны его найдут.

Вороны разлетелись, как тени по мрачному небу, и вскоре один из них вернулся, каркнув тяжело и настойчиво. Он кружил, пока Яга не подняла взгляд.

— Нашли, — сказала она.

Когда мы добрались до места, глазам своим не поверили. Иванушка лежал у корней иссохшего дуба, недвижимый. Только грудь еле-еле поднималась, так медленно, что можно было принять его за мёртвого.

Но лицо… было не его. Оно будто треснуло надвое. Одна половина — знакомая, Иванушкина: румяная, с веснушками, как раньше. А вторая — белая, сухая, как старый череп. Кость срослась с плотью, словно кто-то сшил их кривой иглой.

Яга наклонилась, подняла череп, валявшийся рядом. Кость затрещала, словно не выдерживая прикосновения. И вдруг череп зашевелился, затрясся и в один миг рассыпался в труху. Но перед этим сквозь хрип просочились слова:

— Я же предупреждал… он будет проклят. Теперь мы — единое целое.

Иванушка открыл глаза. Или это был Кощей? Он посмотрел на Ягу. Плоть его дрожала, меняясь. Кость прорезала кожу на лбу, и щёки стали впалыми, как у мертвеца.

— Не подходите… — прохрипел он.

Яга присела, нашарила ногу свою, костяную. Её правая деревянная стучала по земле, как палка. Она ухмыльнулась:

— Хоть одна хорошая новость. Верну себе то, что моё.

С глухим треском она выдернула деревянную ногу и, шипя, вставила костяную. Та слилась с её телом, как будто вернулась домой. Яга распрямилась, выдохнула… и словно сбросила сотню лет.

— Вот другое дело! — довольно сказала она, хлопая себя по бедру.

— Как тебе не стыдно, — проворчал Кот. — Мальчику плохо, а ты со своей ногой носишься, как с короной.

— Этот «мальчик», если ты забыл, сварил Кощея и едва не сожрал мою ногу. Так что не мне тут стыдиться, — отрезала Яга. — Спрашивается, кто ведьма, а кто чудовище.

Кот фыркнул.

— Пора искать Горыныча.

Мир рушился. Сказка ломалась. Больше не было «долго и счастливо». Осталась только боль, тьма и память.

— Где его искать? — спросил я.

— Там, где жарче всего, — ответила Яга, поднимая взгляд. — Где даже Мрак не смеет ступить. В глубине вулканов.

Мы повернулись к Иванушке. Он тихо стонал, не то от боли, не то от того, что терял самого себя.

— А как же я?.. — прохрипел он. — Как я буду… без ноги?

— С ногой или без, ты бы всё равно до такого докатился, — отмахнулась Яга.

— Дурак, — добавил кот.

— Я — царевич, — прошептал Иванушка.

В чаще леса что-то зашевелилось. Чёрная волна стремительно надвигалась, будто сама тьма сорвалась с поводка. Ни секунды не медля, Яга схватила меня в охапку, кота швырнула себе на плечо и в прыжке оказалась в ступе. Мы взмыли в небо.

Сквозь чёрную пелену я ещё успел увидеть, как Мрак поглотил Кощея-Ивана. Тот не сопротивлялся.

Мы прибыли не к огненному вулкану, а к мёртвому. Он не дымил, не гремел. Лишь зиял пастью в чёрной земле. Мы оказались в тёмной пещере.

Моё зрение и так оставляло желать лучшего. В темноте всё превратилось в кашу теней. Я шёл на слух. На чужие шаги. Мне казалось, что мы движемся в пасть чудовища.

И вдруг голос Яги, почти торжествующий:

— Ну что, вот и он…

В её голосе была надежда. Даже радость. Почти детская. Будто всё это время она шла к кому-то, кого давно не видела.

Но вдруг… тишина. Даже шаги исчезли. И тьма как будто стала гуще. Тяжелее.

— Что… что происходит? — остановился я. — Где он?.. Где Горыныч?

Молчание.

Я обернулся, но никого не увидел. Ни Яги, ни Кота. Ни даже стен пещеры.

Всё исчезло. Только вязкая, звенящая тьма.

И тут метка на моём лице затрепетала. Сначала слегка, потом сильнее. Зуд перерос в жжение. Будто кто-то писал по коже калёным железом.

Я зажмурился.

— Я… я ничего не вижу… — прошептал я. — Ребята?.. Эй?..

Тишина.

Но нет, не совсем. Был звук. Дыхание. Но не их.

Оно было низким, хриплым, будто гремел вулкан, затаившийся под землёй. Я не знал, откуда оно идёт — казалось, отовсюду.

Слишком тяжёлое.

Слишком… чужое.

Я вжал пальцы в ладони.

— Не смотри, Тузя, — кто-то прошептал внутри. Или мне показалось. — Не открывай глаза.

Я дрожал.

Что-то огромное шевельнулось. Медленно. Противно. Пещера застонала. Камень под ногами затрепетал. Воздух сделался вязким, как мёд, но горьким, с привкусом пепла и чего-то мёртвого.

— Горыныч?.. — выдохнул я. Но уже знал: поздно.

Я не увидел. Я почувствовал.

Он был здесь. Или… то, что от него осталось. Не тело. Даже не дух. Только остаточная боль. Эхо силы, которую поглотили. Что-то чудовищное, ослепшее, но живое, двигалось сквозь пещеру, как сама смерть, ползущая без цели, но не без желания.

Я сжал зубы.

И тут тьма окутала меня. Не просто вокруг — она была во мне. Лезла в уши, под ногти, в мысли. Под кожу.

Я хотел закричать, но не смог.

А потом — ничего.

Мрак.

— Тузя, — кто-то звал меня. — Тузя, открой глаза.

— Мне страшно…

— Кому сказала, открой! — настаивал голос.

От неожиданности я послушался.

Я очутился в избушке. Передо мной стояли Яга и кот учёный.

— Ты смогла! — воскликнул я. — Ты смогла победить тьму и спасти нас!

Я дотронулся до лица — метки больше не было. Мир снова открывался мне таким, каким я его помнил: ярким, живым, настоящим.

Радость нахлынула, когда я увидел старый дом, восставший из пепла. Полы скрипели, стены дышали знакомым теплом, где-то в углу потрескивал огонь в печи.

Подойдя к окну, я замер.

За пределами избы мир словно оборвался. Вокруг — непроглядная тьма. Она клубилась и пульсировала, будто живая, окутывая остатки реальности. Здесь и там среди чёрного океана парили обломки: часть леса, ветка, висящая в воздухе; корни, устремлённые к небу; медленно вращающееся дерево; куски разрушенного дворца, застывшие, как в сонной воде.

— Мы не справились? — прошептал я, обернувшись к Яге.

Она молча кивнула.

— А что с Горынычем? — вырвалось у меня. — Он ведь… был с нами…

Кот, не вставая с полки, тяжело вздохнул:

— У него не оказалось иммунитета.

— Что?..

— Тьма была беспощадна к нему, Тузя. Она не выбирает. Просто берёт то, что может. И он… не выдержал.

Я опустился на лавку.

— И что теперь? — спросил я едва слышно.

— Начинать строить новый мир, — промурлыкал кот, свесив хвост и лениво махнув им.

— Ты так спокойно об этом говоришь.

— Я учёный, а не паникёр.

— Да полно вам, — отдёрнула их Яга, смахивая стружку со ступы.

Мы сидели у печи. Ветер завывал за стенами, будто оплакивал то, что было. Кот мурлыкал, Яга чинила ступу, а я гладил новые шкуры волка и лисы.