Бактериофаг

Утки – это что-то новое. Зеленоголовые селезни ухаживают за пёстрыми невестами, перебирают лапами в воде, чистят перья. В других дублях мира они тоже попадались, но не были такими… земными, что ли. Сходство добивает меня окончательно, и я сажусь на газон. Подняться на ноги сил нет.

Это седьмое погружение. Достаточно одного, но я хотела увеличить шансы. Увеличила, молодец. Только всё максимально усложнила.

В прошлых шести мирах не водилось ничего разумного, или мне только казалось. Подозреваю, просто повезло не встретить людей раньше.

Звуки возвращаются постепенно: голоса, плеск воды, птицы. Медленно, вдох за вдохом, восстанавливаю контроль и вспоминаю, зачем я пришла и что на самом деле важно.

Здесь же, на газоне, рою лунку для семени – руками разгребаю траву и тополиный пух. Если задуматься – какая разница, где закопать?

Как ни странно, окружающим тоже плевать. Непривычно одетая женщина что-то закапывает на газоне? И вправду, кому какое дело. Ничего странного.

Вокруг меня городской парк. Точно такой мог бы раскинуться рядом с моим земным домом, и я бы гуляла там с Верой, не замечая, что это вовсе не Земля. Такие же парочки, собачники, чёртовы селезни. И мне всё кажется – они уже чувствуют, что миру конец. Кажется, знают, в ком причина.

Почва серая и сухая, она царапает пальцы, лезет под ногти, грозит вырвать их с мясом. Сам мир знает и желает меня наказать? Не обращаю внимания. Кладу семя в лунку, укрываю сухими комьями. Готово. Теперь надо спрятать ещё хотя бы одно.

– Ты космонавт или водолаз?

Поднимаю глаза с землисто-серого на оранжевое в клетку, и на секунду мне кажется, что я вижу Веру.

Смешной клетчатый комбинезон на лямках, кудрявая мочалка волос – даже не русая, а грязно-белая, как распушенная овечья шерсть. Глаза похожи на Верины, огромные, а лицо старше.

– Почему водолаз?

– В скафандре сидишь.

На мне вправду оборудование для погружения, но речь совсем не о воде. Чудно же я выгляжу в глазах прохожих. Особенно на фоне местных нарядов, похожих на что-то из начала века. За кого они могут меня принимать? Никаких идей.

– Ни то ни другое. Я скорее… – Как назваться? И надо ли? Наконец, выдыхаю: – Я врач.

– Зубник?

Не знаю такого слова.

– Фаготерапевт.

А это слово незнакомо уже ей.

– Мой брат зубник.

– А я – нет.

– Ну и ладно. – Она садится на бордюр. – Я Овиша. А ты разговариваешь смешно. Буквы путаешь по-дурацки.

И, почти без паузы:

– А что ты за семена садишь?

Откуда столько внимания? Будь она взрослой, я могла бы и испугаться, но мне не страшно. Оглядываюсь по сторонам. Вдруг кто заберёт её подальше? Увы, ни родители, ни другие Овишины взрослые не находятся. Она в том возрасте, когда отпускают гулять без присмотра.

Я встаю, чтоб уйти, и с коленей осыпаются комья земли. Такие настоящие, что тошно. Иду вдоль аллеи, присматриваю место для второй лунки.

А Овиша мчится следом вприпрыжку, то на правой ноге, то на левой. Похоже, я покорила её своим водолазным костюмом.

Люди вокруг кишат, как в праздник, от них нечем дышать. Они катят коляски, бросают собакам мячики, потягивают кофе из бумажных стаканов. На меня смотрят удивлённо, но не лезут.

Внезапный порыв ветра выдёргивает из рук проходящего старика газету и волочёт вдоль дорожки вместе с пылью, смешивает волосы девушек с хлопьями пуха и солнечным светом. Кто-то громко сетует на непривычно сильные для весны ветры.

Тошно.

Быть может, ветер – первый признак. Первый, но не главный. Пишут ли в той газете о частых, хоть и слабых, землетрясениях?

Я выбираю место, закапываю второе семя, и рядом третье. Уже и не нужно, но я хочу закрепить результат.

Овиша носится вокруг, как сумасшедший вихрь, здоровается с каждым собачником на пути и обнимает собак, гадает на огромных, как ладони, ромашках с клумбы. И места занимает намного больше, чем вся её планета.

Совсем Овиша не похожа на Веру. И пришло же в голову их сравнивать. Превратится ли Вера с возрастом в такой же безумный ураган? Не верится. Она у меня нежная, как пушинка. Подбежит, чмокнет в щёку. Спрячется за моей ногой, когда застесняется чужих…

– А что за «фа-го-те-рапефт»?

Запомнила, надо же. Одну бесконечную секунду кажется, что сердце выпрыгнет через горло, а потом я понимаю – это неважно. Всё неважно, кроме зарытых в почву семян.

Поясняю:

– Я нужна, чтобы лечить бактериальные инфекции.

«Особенно – резистентные к любому нашему оружию».

– Ясно, – говорит. А по лицу видно, что ничего ей не ясно.

Ни ей, ни остальным. Я могла бы кричать правду в полный голос, но никто не поймёт.

Долгие секунды смотрю, как пух скользит по поверхности пруда, по отражениям солнца, деревьев и уток.

Здесь есть солнце. Реальное, тёплое солнце, какое могло бы питать солнечные батареи на крышах земных городов. Пока невозможно взять с собой в погружение серьёзное астрономическое оборудование, но мы смотрели на местную луну через простейший походный бинокль, и её не отличить было от настоящей. В первый раз это потрясло всех нас до дрожи.

У меня была версия, что и солнце, и весь космос за пределами атмосферы – иллюзия, призванная смутить оператора. Очередной способ, каким защищается бактериальная клетка. Я всё ещё верю, что права. Иначе почему местные говорят со мной на одном языке? Почему за мной по пятам здесь шатается ребёнок, похожий на Веру, а не любой другой прохожий, каких в этом городе, как грязи? Не хочу верить, что это может оказаться совпадением, а не обманом.

Но официальная теория гласит, что дело в дополнительной мерности пространства. Пресловутое четвёртое измерение – в масштабах человека оно кажется плоским, не заметишь, пока не погрузишься с головой.

Мы обсуждали это с коллегами, спорили, швыряя друг в друга аргументы и канцтовары, выступали с докладами, писали статьи с бесконечным количеством страниц и таким же числом соавторов… Но по-настоящему никто ничего так и не понял.

Кто бы ни оказался прав, ясно одно – для человеческих органов чувств на поверхности клетки всё реально. Даже эти праздно бродящие прохожие, любвеобильные селезни и Овиша.

Не было ничего подобного в бактериальных культурах, которые мы истязали в лаборатории. Там, погружаясь в микроглубины чашки Петри, я уже видела и солнца-обманки, и поразительные, совсем настоящие пейзажи, которые легко спутать с земными пустынями и каньонами. Я ожидала и в нынешних погружениях встретить что-то подобное. Но не жизнь. Не разум. Не кофейные стаканчики в руках горожан, не газеты, украденные весенним ветром. Возможно, это вопрос среды, где обитает бактерия.

Однажды учёные поймут в чём дело, но это будет много, много позже. Не с этим миром.

Отвлекаюсь от мыслей и вижу, как Овиша тащит ко мне лягушку размером с небольшую дыньку.

– Это Пыш. Мы с ним дружим, – выпалила она, и ждёт чего-то.

– Отлично, – отвечаю я.

Лягушка выглядит какой угодно, но не ручной. Но зато Овиша, наконец, отвлекается от меня. Земноводные вообще интересней, чем молчаливые водолазы.

– Овиша?

– А?

– Знаешь, что такое микробы?

Пожимает плечами, а сама поглаживает скользкую лягушачью спину от затылка до уростиля и обратно. Маловероятно, что родители пугали её когда-нибудь микробами. Может, в её языке и слова такого не существует. Наконец, Овиша спрашивает:

– Это что-то хорошее или плохое?

– И хорошее бывает, и плохое. И хуже некуда.

Ей всё равно.

Я не должна болтать об этом, но слова лезут сами. Кажется, горло треснет, если попытаюсь молчать.

– Овиша, а если плохое? Можно это… убить?

– Можно.

Она даже не задумалась.

– А если это целая планета? Можно её стереть в порошок, чтоб спасти одного человека? – Предугадывая её возможный вопрос, добавляю: – Хорошего.

Хочу сказать ещё многое, но молчу. Я сорвусь, если поменяю в голове бездушные категории «пациент», «бактерия», «терапия» на что-то более живое и конкретное.

Овиша спрашивает:

– Там живёт кто-то? На планете.

– Живёт.

– Плохие?

Пожимаю плечами, непроизвольно подражая жесту Овиши.

Кажется, она поймёт всё прямо сейчас. Не может не понять. Секунда, вдох, выдох. Не поняла.

– Это же всё равно не настоящие люди.

– Не настоящие.

Отряхиваю ладони от земли. Я зарыла три семени, не считая тех, что в других шести дублях мира. Это намного больше, чем достаточно.

Представляю, как семена тянут тонкие корни через нутро планеты, запоминают добычу, шлют информацию в глубины «космоса». И скоро космос ответит. Пока инертные, но уже голодные, проснутся убийцы миров. Это всего лишь образы, всё сложнее, чем «корни», «сигналы» и прочее. Но отделаться от фантазии тяжело, от неё остывает душа и начинает тошнить.

– Чего ты дышишь так?

Хочу ответить, а звука нет, будто зашиты и горло, и лёгкие. И негде взять воздуха, чтоб вдохнуть.

Овиша смотрит испуганно, и снова похожа на Веру. А кто-то коренастый протягивает тёплый чай в крышке от термоса.

– Поплохело, да? Это магнитные бури, не к ночи будут помянуты.

Кто это? Дед с газетой? Тот же, или другой? От чая легче дышать, но больше меня ни на что не хватает.

***

Бактериофаги избирательны. Это и плюс, который делает их безопасными для пациента, но одновременно минус. Фаг не антибиотик, он перебирает едой похлеще любого дошкольника.

«Совсем как Вера», – говорила я когда-то. Мне это тогда казалось отличной шуткой.

Фаги давно остались нашей единственной защитой от бактериальных инфекций, но для каждого конкретного случая их нужно подбирать индивидуально. Это даже в начале века было непросто, а со временем стало почти невозможным. Не только из-за капризности фагов – ещё до моего рождения бактерии приобрели резистентность.

Они умеют прятаться. За непроницаемыми для фагов оболочками. В клетках тела. Умеют избавляться от рецепторов, к которым фаг специфичен. Не убьёшь то, что не можешь поймать.

Решением стал нулевой бактериофаг. Мы создали его год назад, всего на неделю опередив коллег из Индии. Это было главное событие в моей жизни, как я тогда думала.

Нулевой фаг не избирателен, он глуп. Он не знает, что искать, и бросится на любого врага, если прикажет оператор. Бактерию не спасёт ни одна защитная мера. Я здесь для этого – кто-то должен натравить фаг на клетку. «Твоя добыча выглядит так. Теперь ты выбираешь клетки, похожие на эту, и все твои потомки станут делать так же».

Я в этом парке единственный «настоящий человек». Или единственный ненастоящий. Я промаркировала семь одинаковых резистентных бактерий в теле пациента, и теперь у фагов есть цель.

Пока признаков конца слишком мало, чтобы местные могли сделать правильные выводы. Но каждый фаг размером со здешнюю луну, мир почувствует гравитационное воздействие задолго до того, как в небе покажутся белые, почти живые башни. Даже простые люди, не учёные, заметят их приближение.

А потом взлетят утки и газеты, ветры смешают тополиный пух, волосы и кости.

Скорее всего, часть людей ещё увидит, как первый фаг врежется в клеточную стенку. А может, будут и единицы, которые доживут до момента, когда потомство фагов разорвёт бактерию на части. Выпотрошит, как мёртвую дичь, и голодно бросится на другие дубли мира. Все, что есть в теле пациента.

В моём мире пройдёт не больше часа от момента, когда первый фаг введёт в клетку свою ДНК, до гибели первой бактерии, а здесь весь процесс займёт примерно месяц. И лучше бы я никогда не попадала в этот проклятый парк.

А ведь в лаборатории уже есть прототип наноробота – он умеет маркировать бактерии без помощи живого оператора. Прототип рабочий, но я не могла его использовать, программа сразу оповестила бы остальной персонал.

Мне никто не разрешал вводить фаги живому человеку. Нулевой фаг пока запрещён для использования на людях, трудно провести нормальные исследования, чтобы всё узаконить. А если бы технологию изучили вне пробирок, узнали бы, что бактерии могут быть обитаемыми... Думаю, со временем и это будет неважно, нулевые фаги будут применять широко, несмотря на исследования и даже на миры. Но для многих будет поздно.

Многих… Будто мне есть дело до многих.

Смотрю, как Овиша в ладонях таскает воду из пруда, чтоб полить мои «семена». И нет даже сил сказать, чтобы прекратила.

Её мир мог бы и выжить, если бы у меня не было допуска в лабораторию. Если бы кто-нибудь внимательнее следил за тем, что я делаю. Если бы пациентом была не Вера.