Перламутровые облака

Каждое утро Прон поднимался на небольшой выветренный холм. На нем были старые, потрепанные шорты и выцветшая майка. Его ноги, тонувшие в утреннем прохладном песке, были обуты в самодельные сандалии отца из грубой кожи. Он пристально смотрел туда, где песок сливался с небом в размытой дымке.

Пока солнце не повисло высоко над головой, изнуряющая жара еще не приступила сводить с ума и пробудила ненавистные пыльные бури. Зная, что по утрам воздух чист и прозрачен, он пренебрегал правилами общины и позволял ветру обдувать лицо без защитной повязки. Он стоял один, вдыхая свежесть, которая скоро сменится удушающим зноем, а его взгляд был прикован к горизонту, где каждое утро он надеялся увидеть их. Своих родителей.

Будь отец рядом, он непременно отругал бы его за такое безрассудство. Он всегда старался научить сына быть взвешенным и рассудительным, особенно когда в юноше вовсю бурлило подростковое сумасбродство. Хотя Прон уже перешагнул возраст созревания, отмеченный правом иметь собственный дом — тесную, вырытую в земле комнату в туннеле общины, — отсутствие родителей не пошло ему на пользу. Несмотря на попытки других членов общины повлиять на него, все были слишком снисходительны. Молодой, полный энергии человек был очень полезен для их небольшого подземного поселения, поэтому многие, даже глава общины, прощали ему мелкие нарушения правил.

Он размышлял о Солнце — беспощадном, всепоглощающем, но таком жизненно важном. В детстве он часто спрашивал отца, почему Солнце нельзя просто «выключить», чтобы никто не страдал от его палящих лучей, превративших мир в пылающую пустыню. Отец отвечал, что без Солнца все погибнут; что, хоть оно и опасно, именно оно дарит им жизнь. Слова отца подтверждались по ночам, когда земля остывала до пронизывающего холода. Без Солнца она остыла бы настолько, что жизнь на ней стала бы невозможной. Прон любил Солнце, любил тепло, но не мог понять, почему оно было так жестоко к нему и окружающим, заставляя постоянно скрываться в подземных жилищах.

Но солнце возвращалось каждый день, а его родители — нет. С того самого дня, когда они ушли на «особое задание», их черные силуэты навсегда отпечатались в его сознании: на фоне багрового закатного солнца, которое, казалось, они пытались догнать. Отпечатались, как и все те бесплодные утра на этом самом холме, когда они так и не появились на горизонте — в отличие от неизменного солнца.

«Они не придут», — с горечью подумал он, в очередной раз обманувшись в своих ожиданиях. С момента их исчезновения он не мог принять это чувство ненужности. Они ушли, даже не попрощавшись. Просто бросили его.

Из этих горьких размышлений его вывел дикий крик. По песку, словно призрак, бежал приближающийся мужчина.

Он был одет так, как и подобало каждому, кто выходил на поверхность: все части тела должны быть защищены от песчаного ветра и жгучего солнца. Поэтому на мужчине было длинное белое платье до пола с рукавами, на голове — белая повязка, а лицо было плотно обмотано полосами той же белой ткани, оставляя лишь узкую щель для глаз, прикрытую специальными очками.

Он бежал, спотыкаясь, его голос был наполнен первобытным ужасом:

— Облака! Приближаются! Перламутровые облака! Быстрее, все, спасайтесь! Прячьтесь! Закрывайте двери!

Прон в ужасе соскользнул с холма, чуть ли не кубарем. В памяти на миг всплыл образ лошади, не спрятанной вовремя в укрытие: через несколько часов от нее остались лишь почерневшие кости и горстка пепла. Это воспоминание заставило его подскочить и во весь опор броситься к входу в общину. Он должен был успеть спасти Лучика.

Он изо всех сил бежал по зыбкому песку. Солнце уже начинало припекать, и горячий песок обжигал ноги. Внезапно его правая сандалия глубоко увязла в вязкой массе. Прон отчаянно дернул ногой, но кожаный ремешок натянулся, угрожая порваться. Секунды утекали. Он знал, что каждый миг на счету. Сделав мгновенный, мучительный выбор, он рванул ногу, оставив отцовскую сандалию в песке, и ринулся вперед.

Через несколько шагов увязла и вторая. Без колебаний Прон выдернул ногу, оставив и ее, и теперь уже совершенно босой помчался ко входу. Песок обжигал ступни, но страх не давал ему сбавить темп. Он видел, как мужчина в белом скрылся за огромным движущимся камнем, который уже почти запечатал дверной проем.

— Подождите! — отчаянно закричал Прон.

Из щели донесся встревоженный голос Аллоя, главы общины:

— Прон! Быстрее, ты подвергаешь опасности всех!

Он успел просочиться в последний момент, проскользнув в узкую щель, пока камень со скрежетом двигался, и без раздумий бросился бежать за Лучиком. Каждый хозяин должен был сам забрать своего коня из конного дома, находившегося в противоположном конце туннеля.

Община была похожа на маленькую деревню, но вся ее жизнь протекала в одном длинном туннеле, вырытом в скальных породах глубоко под землей. От него влево и вправо располагались небольшие ниши-дома. В конце туннеля, который жители называли «улицей», находились общие помещения: кухня, ванная, туалет и конный дом. В отличие от жилых комнат, они располагались под открытым небом, поэтому этот выход тоже задраивали огромным камнем, выточенным далекими предками.

Прон, едва переведя дыхание, забежал в конный дом, чтобы забрать своего коня к себе домой, пока один из жителей снимал кусок ткани, служивший тентом для защиты лошадей от солнца. Когда все люди и животные из хозяйственных помещений вернулись, вход в конец «улицы» тоже был герметично задраен.

На «улице» стало совершенно темно. Глубокая, непроглядная тьма окутала туннель. Глаза с трудом привыкали к ней. Воздух стал тяжелым и густым. Дети плакали и жались к матерям, их тихие всхлипы эхом отдавались в узком пространстве туннеля, отражаясь от каменных стен. Все боялись друг за друга, проверяли, все ли на месте, успели ли вернуться вовремя.

Одна из женщин пискнула, что Болон ушел еще до рассвета в горы. В ответ повисло молчание. Никто не сказал вслух то, что подумали многие, — Болон мог погибнуть. Женщина разрыдалась и поспешно скрылась в своем доме. Это сделало ее рыдания тише, но не заглушило их вовсе, ведь у домов внутри общины не было дверей.

Все медленно разбредались по своим нишам, зная, что облака закрыли их надолго. На время запертых дверей было строго запрещено жечь огонь, иначе все в общине просто задохнутся от недостатка кислорода и дыма. Поэтому теперь на полдня, а может, и до самого заката, им предстояло сидеть в полной темноте, слушая лишь удары собственного сердца. Эта тишина, конечно, нагоняла сонную атмосферу, и многие начали готовиться ко сну.

Прон бросил Лучику кучку сена в угол, привязал коня к специальному крюку в стене и лег на кровать. Ничего не оставалось, кроме как лежать и ждать. Он очень жалел, что не отправился на завтрак вместе со всеми, а пошел на холм. Это была его личная, тайная надежда, его бремя. Со дня, как его мать и отец покинули общину, он каждое утро поднимался на этот холм в надежде увидеть их силуэты на горизонте. Каждый раз надежда умирала, но возрождалась вновь с наступлением нового дня. И каждый день на протяжении уже нескольких лет у него начинался с разочарования.

— Пора уже отпустить их… — прошептал он в темноту, когда Лучик фыркнул и принялся копать пол, перед тем как лечь. — Как думаешь, Лучик?

Конь не ответил, лишь послышался тихий шорох и мерный хруст сухого сена.

— Да, я уже взрослый, мне пора создавать новую семью и отпустить старую. Уже столько перламутровых облаков было с момента их ухода, что вряд ли они бы выжили, — голос Прона дрогнул, но он заставил себя сдержать слезы.

Конь молча лежал и в тишине раздалось лишь ритмичное перетирание травинок его челюстями.

— Тебе лишь бы что-нибудь жевать! — с укором проговорил Прон. — Лучше бы ты со мной поговорил, было бы не так одиноко. Я же тебе жизнь сегодня спас, а ты мне даже спасибо не сказал. Представь, что с тобой было бы, если бы я не успел? Да и со мной впрочем тоже…

Он перебрался с кровати под бок к коню. Рядом с другом ему было спокойнее. Когда они ходили в горы, он всегда спал вот так, прижавшись к своему другу. Он потянулся к соломе, выбрал одну травинку и тоже начал жевать.

— Хоть чем-то перекушу, надо же как-то убить время, пока облака не уйдут, — Прон тяжело вздохнул и улегся поудобнее, положив голову на массивную тушу Лучика.

— Мамочка, что такое эти перламутровые облака? — услышал Прон тихий голос маленькой девочки из дома напротив. Это был голос дочери Эрни, имени которой он не знал.

— Перламутровые облака, доченька, — тихо ответила ее мать, женщина, чье имя Прон тоже не знал, как и имена большинства женщин общины, чья роль, казалось, сводилась к рождению детей и приготовлению еды. — Это предвестники смерти. Самое страшное явление, с которым может столкнуться человек. После их появления ничего живого не остается. Земля нагревается очень-очень сильно, так сильно, что ни одно живое существо не сможет этого выдержать. Если бы мы не прятались под землей, то просто сгорели бы заживо.

Девочка тихо заплакала.

— Мамочка, а дядя Болон? Он вернется? — спустя какое-то время расстроенно спросила она.

— Доченька, если он успел подняться высоко в горы, то вернется. Но он не слышал, что облака надвигаются, и не торопился… — в голосе матери слышалась скрытая печаль и безнадежность.

Снова повисла тишина. Прону казалось, что вся община сейчас думает о Болоне, как и он сам.

— Мамочка? — снова нарушила тишину дочь Эрни.

— Что, Кари?

— А меня заберут в священный Дом Скрайперов?

— Мы будем молиться, чтобы тебя туда забрали, милая. Но только избранные попадают туда. Эти дома священны, и путь в них открывается только самым лучшим из нас. В детстве я тоже мечтала оказаться в священном доме, но Скрайперы так и не пришли за мной. Впервые я увидела их, только когда была уже вдвое старше тебя.

— Ты видела их? — голос девочки наполнился благоговением, словно речь шла о богах. — Расскажи, пожалуйста, какие они?

— Представь наш дом, Кари, не эту комнату, а дом всей общины. Всю нашу «улицу», все комнаты, нашу кухню и конный дом.

— Ого!

— Нет, это только маленькая, крошечная часть, — терпеливо объясняла мать. — Представь, что таких домов, как наша община, поставленных друг на друга, десять, а может, даже двадцать! Вот какой он огромный! Его ступни… Такие огромные и широкие, что заняли бы все наши общие помещения вместе взятые. И эти ступни практически не возвышаются над песком, когда движутся вперед. Они не идут, Кари, они скользят. Они шуршат по нему: «Скрррр… Скрррр… Скрррр». Когда он наступает, земля трясется, а его ступня тонет в песке целиком, такой он тяжелый. А на самом верху у него… На крыше… не как у нас сплошной песок. На самом верху у него много-много зелени! Там растут настоящие деревья, доченька! С листьями! И цветы, которые не вянут! Прямо как в самых высоких горах, где трава никогда не высыхает! Там даже, говорят, ручьи текут! И воздух там, говорят, свежий, как в прохладный час перед рассветом!

— Вау! И там живут люди? — голос девочки зазвучал с нескрываемым восторгом.

— Ходят такие легенды, — ответила мать. — Люди там живут вечно. Понимаешь, песок высасывает из нас жизнь, и мы умираем, а в Доме Скрайперов созданы идеальные условия, поэтому люди там живут вечно. Именно поэтому они так мало к себе берут новых жителей, ведь иначе были бы переполнены жителями.

— Мамочка, я очень-очень хочу туда попасть!

— Доченька, я тоже хочу, чтобы ты туда попала. Каждая мать желает, чтобы ее ребенок попал в Дом Скрайперов. Это была бы Божья милость для него и самая лучшая жизнь.

— А ты знаешь, откуда эти Скрайперы появились?

— Легенды гласят, что их построили очень богатые люди давным-давно, еще до того, как наши предки сожгли небо.

— Построили люди… Ух ты… — голос девочки звучал очень-очень сонно.

— Построили, чтобы эти дома двигались по планете и никогда не попадали под перламутровые облака. Кто-то ушел под землю, как мы с тобой, а самые богатые создали то, чтобы их защитило. Говорят, раньше все люди жили в подобных домах, но не все из них могли ходить, как Скрайперы… — продолжал доноситься из темноты голос матери. Он становился все тише, пока не замер, окончательно растворившись в безмолвии «улицы».

Прон наклонился и прошептал Лучику на ухо так тихо, чтобы не услышал никто, кроме верного друга: «Они не священные, Лучик. Никакие это не священные дома. Они просто гигантские людоеды. А глупые люди сами несут им своих младенцев. Легенды гласят, что эти махины пожирают плоть, чтобы поддерживать свою вечную жизнь. Это не рай, как его все восхваляют, а настоящий ходячий ужас. Я видел его своими собственными глазами, Лучик».

В комнате воцарилось безмолвие, лишь изредка нарушаемое тихим сопением Лучика. Под это мирное дыхание Прон и задремал.

Он проснулся оттого, что конь рядом с ним встал. Едва заметный свет проникал в туннель — солнечный, но, судя по его скудности, было уже за полдень. Двери открыли. Воздух в туннеле был спертый и горячий, как в печи.

Прон подскочил и повел коня обратно в его конный дом. Лучик недовольно фыркнул, словно не хотел покидать безопасное убежище.

— Прости, Лучик, но сегодня мы уже не успеем подняться в горы, пощипать свежей травки, — сказал Прон, почесывая коня за ухом.

Прон направился к главе общины. Аллой сидел, глубоко задумавшись, его лицо было бледным и осунувшимся, глаза припухли от усталости и тревоги.

— Аллой, какие на сегодня распоряжения? Я так понимаю, мой поход за водой отменяется? — спросил Прон.

Аллой поднял на него тяжелый взгляд. Он открыл было рот, чтобы отчитать юношу, но осекся. На долю секунды его лицо исказила гримаса такой глубокой усталости и боли, что казалось, он вот-вот сломается. Он резко отвернулся к каменной стене, пряча глаза.

— Делай что хочешь, — глухо пробормотал он, отмахнувшись. Жест был тот же, что и всегда, но теперь Прон почувствовал в нем не только раздражение, но и отчаянное бегство.

Полный разочарования и смутной тревоги, Прон вышел от главы общины и отправился на кухню. Там женщины уже хлопотали вокруг костра. В помещении было очень жарко, стояла невыносимая духота, воздух, казалось, плавился. Комната еще не остыла после перламутровых облаков, а тут еще и огромный костер. Солнце хоть и не стояло в зените, но еще не склонилось настолько, чтобы появилась хоть какая-то тень. Женщины трудились под открытым небом, хотя даже у лошадей был тент.

Их лица блестели от пота, но они, казалось, не замечали духоты, сосредоточенно выполняя свою тяжелую работу. Одна насаживала на палочку жирных скорпионов, предварительно выкручивая им жала и бросая их в костер, вторая чистила длинную извивающуюся змею — выпотрошенную, но еще явно не остывшую.

— О, змеиный суп! — воскликнул Прон, его желудок свело от голода.

— Прон, нечего тебе тут делать, уходи, — как из-под земли выросла перед ним Майла и, уперев руки в бока, преградила ему путь к котлу. Ее тон был холоден и неприветлив, а глаза, казалось, сверкали от раздражения.

— Но я сегодня остался без завтрака, — совсем грустным голосом проговорил Прон, пытаясь состроить жалобные глазки.

— Давай я налью тебе немного, — подскочила Белла, молодая женщина, бросившая скорпионов и хватаясь за половник.

— Белла, не смей его баловать! — рявкнула Майла. — Шляется тут без дела, когда все жители работают! Он больше не мальчик! Он уже мужчина и полноценный член общины, а значит, за еду должен что-то общине дать! Он же предпочел бегать на свой холм, когда всем выдавали еду.

— Майла, простите, я должен был сегодня ехать за водой для общины, это же важное общественно полезное дело, — попытался объяснить Прон. — Но из-за облаков не успел. Неужели теперь из-за этого я не должен есть?

— Конечно не должен! — выпалила старшая жительница, ее голос дрожал от злости. — Порядочный член общины не ищет оправданий, а находит способ быть полезным! — она сделала паузу и добавила с ледяным презрением: — Если бы община хотела содержать лодырей, твои родители все еще были бы с нами!

На кухне воцарилась звенящая тишина. Змея в руках другой женщины соскользнула, с глухим стуком упав на земляной пол.

— Ах! — вскрикнула Белла от ужаса и отпрянула, выронив половник из рук. Он со звоном ударился о камень.

В ушах звенело. Огоньки пламени, залитые солнечным светом стены, люди — все закружилось перед глазами. Прон стоял ошеломленный. Слова Майлы, словно раскаленный песок, обожгли его. Всю жизнь ему лгали. Вся его надежда, вся его боль были основаны на лжи. Община, которая должна была быть его семьей, его защитой, оказалась палачом его родителей.

Он смотрел на Майлу, его сердце колотилось, как пойманная птица. Он хотел что-то ответить, возразить, дерзить, но не смог сказать ни слова. Глаза наполнились жгучими слезами, которые застилали взор, превращая мир в расплывчатое пятно. Все, что он смог сделать, — это развернуться и выбежать с кухни, едва не споткнувшись о порог, чувствуя, как внутри все обрывается.

— Майла, зачем вы так?! — послышался голос Беллы вслед. — Он же еще совсем ребенок!

— Он уже не ребенок! — рявкнула Майла, и звук ее слов преследовал Прона, пока он бежал прочь.

Его мир рухнул. Слова Майлы эхом отдавались в голове, горячие, обжигающие, как перламутровые облака. «Если бы община хотела содержать лодырей, твои родители все еще были бы с нами!» Новость была как удар. Не «особое задание», не «они скоро вернутся» — это были простые отговорки. Его родители на самом деле были изгнаны. Община, его дом, его единственная семья, выгнала тех, благодаря кому он появился на свет.

Боль переросла в ярость. Майла — жена Аллоя, главы общины. Значит, Аллой знал. Все знали. И все лгали.

Прон выскочил в конный дом и дрожащими руками отстегнул привязь Лучика. Не раздумывая, он схватил поводья, запрыгнул на коня и помчался прямо по «улице», чуть не сбив с ног выходящую из комнаты женщину с ребенком.

Он не взял ни дополнительной одежды, ни специальной защитной попоны для коня от пыльных бурь. Выходить из общины в таком виде было строго запрещено, как и ездить на коне по «улице», особенно на такой скорости. Но ему было плевать. Впервые в жизни он услышал правду. Именно община избавилась от его родителей, а ее члены продолжали лгать ему про какое-то задание, улыбаясь и глядя прямо в глаза. Он не мог контролировать свой гнев, ему хотелось кричать. Слезы текли по щекам. Он не слышал криков, доносившихся ему вслед.

Они преодолели ступени, ведущие на поверхность, в два мощных прыжка, и Прон направил Лучика в сторону гор. По мягкому песку Лучик уже не мог скакать так, как по каменному полу общины, но все равно сохранял хороший темп. Конь чувствовал боль хозяина, как и в тот день, когда его родители ушли. Он что было сил пытался их догнать, но не справился. Сегодня Лучик был полон решимости выполнить все поручения хозяина, чувствуя отчаяние Прона. Чем ближе они подбирались к горам, тем тоньше становился слой песка и каменистее поверхность под копытами. Тем быстрее конь мог скакать.

Спустя пару часов они уже были у родника, где обычно набирали воду. Никогда ранее они не добирались сюда так быстро. Чистый, прохладный ручей журчал между камнями.

— Нет, Лучик, ты все перепутал, — грустным голосом сказал Прон, потянув за поводья. — Мы не за водой приехали. Пошли дальше.

Но конь не желал сдвигаться с места, упрямо глядя куда-то вверх по руслу. Прон слез с него.

— Ты хочешь пить? — спросил он, гладя коня по шее, и привычно продолжил с ним беседу: — Если бы ты только слышал, Лучик, что мне сказала жена Аллоя, ты бы поступил точно так же…

Конь стоял не двигаясь. Прон огляделся, пытаясь понять, в чем дело, и только через несколько мгновений понял. Выше по руслу реки стоял другой конь. Желтый, как пески пустыни, с черным хвостом. Он смотрел на Лучика и Прона. Прон прошел немного к нему и узнал его. Это был конь Болона. Того самого, который ушел сегодня утром.

Конь был один. К седлу была привязана фляга с водой. А рядом с ней висела маленькая, грубо вырезанная из дерева фигурка лошади, отполированная до блеска частыми прикосновениями. Прон помнил, как Болон вырезал ее для своего маленького сына Коя. Вид одинокой лошади и эта маленькая игрушка отозвались в сердце тупой болью, на время вытеснив ярость. Мысль о встрече с кем-либо из общины была невыносима.

Он попытался уговорить Лучика сдвинуться с места, но тот стоял и смотрел на желтого коня, который медленно приближался к ним.

— Пошли, Лучик, Болон где-то рядом. Пожалуйста, они нам больше не семья, не дом. Пошли, нам надо найти место для ночевки, — взмолился Прон, пытаясь тащить коня за поводья.

Желтый конь уже подошел совсем близко. Прон замер, глядя на незваного гостя, но потом не выдержал и погладил морду, вежливо ткнувшуюся ему в плечо. Однако тут же строго ему сказал:

— Что ты тут делаешь? Иди к своему хозяину!

Он взял Лучика за повод, и только теперь тот послушался и спокойно пошел за ним, будто и не было этих нескольких минут упорства. Каждый шаг по камням отдавался болью в его босых ступнях, но он не чувствовал ее, заглушенный куда большей душевной болью.

Они решили идти дальше вдоль горы, не поднимаясь выше: здесь еще был кислород, которого с каждым метром высоты становилось ощутимо меньше. Тут была вода, много травы для коней, а значит, и живность, которую можно будет съесть. Если, конечно, Прон сможет поймать кого-то голыми руками. Желтый конь не отставал, следуя за ними, как привязанный.

— Иди домой! — снова повернулся Прон к приблудившемуся коню, но тот не обращал на его слова внимания, лишь покачивал головой.

— Лучик, почему он идет за нами? — обратился Прон к своему коню, в очередной раз ожидая ответа, но получая лишь фырканье.

Солнце, закатываясь за горизонт, осветило красными лучами лес, который редко встречался в этом мире, но здесь, в горах, еще цеплялся за жизнь.

— Все, дальше мы не пойдем, — сообщил он Лучику, и тот послушно остановился. Желтый конь встал рядом. — Будем сегодня спать тут. А завтра поищем, может, здесь есть подходящая пещера, где мы смогли бы жить. Вряд ли перламутровые облака посетят нас второй день подряд.

Прон присел на выбранную им полянку, в тени пары раскидистых деревьев. Его ноги, исцарапанные и покрытые красными пятнами, жутко болели. Когда его тело расслабилось, он просто больше не смог себя сдерживать и горько залился слезами.

Всю дорогу он держался, старался быть мужественным, но теперь больше не мог. У него не было ничего, чтобы выжить в горах, никакого инструмента, оружия; ночью похолодает, и они вовсе замерзнут. Отчаяние начало одолевать его. Но ни за что на свете он не собирался возвращаться в общину, которая, как он теперь понимал, выгнала его родителей, хотя совершенно не представлял, как жить без нее. Община была важнейшей частью выживания в таких непростых условиях.

Жалость к себе взяла верх над гордостью, и он рыдал во все горло, как младенец. Ему не перед кем было мужаться, никто его не видел, кроме двух коней, которые теперь были его единственными спутниками.

Кони щипали травку, а Прон пытался взять себя в руки.

Они ушли уже достаточно далеко, чтобы не видеть дом, где он вырос, но Прон так часто бывал в горах, что всегда безошибочно мог определить, в какой стороне находится община. Голова сама поворачивалась в ту сторону. Он силой заставлял себя не смотреть туда и старался не думать об этом вовсе.

— Я больше не ребенок, — повторил он вслух, и на этот раз слова прозвучали не как отчаянная попытка убедить себя, а как утверждение. Истина, наконец осевшая в его душе. Ему больше не нужно было ждать разрешения, просить еды или оправдывать свое существование. Он сам себе хозяин.

Несмотря на опустившуюся ночь, сон не приходил. Он сидел, облокотившись спиной о верного друга, и смотрел вдаль, вспоминая детство: как в песках исчезали два самых близких ему человека, а он никак не мог их догнать на запыхавшемся коне, проваливающемся в песок. Он пытался бежать за ними, он звал их и кричал что было сил, но они даже не обернулись, как будто его и не существовало вовсе.

— Смогли бы они уйти, если бы обернулись? — прошептал он свой вопрос небу. Ему казалось, что он начал понимать, почему родители повели себя именно так.

Тут вдали Прон заметил какие-то огни. Он посмотрел на коней — те проснулись и нервно замахали хвостами. Приложил ухо к земле и тут же все понял: приближался Скрайпер. Давно их не было так близко к общине, хотя, возможно, близко он и не подойдет: расположение поселения в предгорье всегда заставляло Скрайперов обходить его за несколько километров.

Он был еще достаточно далеко, но вибрация от его шагов уже разносилась по земле, как множество небольших землетрясений. Лошади всегда сильно нервничали при приближении Скрайперов, но в горах вели себя куда спокойнее, чем в конном доме.

Эта махина была просто огромной. Если бы она подошла к горе вплотную, Прон смог бы шагнуть прямо на ее крышу. Он только раз в жизни видел Скрайпера прямо рядом с общиной, но не восторгался им, как остальные. Он не мечтал туда попасть, а, подобно отцу, старался держаться от него подальше. Родители рассказывали, что эти махины едят младенцев, а люди, зомбированные мыслями о рае, сами несут им своих детей.

Он лежал и смотрел, как вдали медленно раскачиваются огни. Спину согревал его верный друг, который хоть и делал вид, что дремлет, но явно был настороже. Прону никак не спалось, и он продолжал наблюдать за огромным многоэтажным домом, который, медленно покачиваясь, поднимал то одну ногу, то другую. В какой-то момент его нога ударилась о скалистый уступ, торчавший посреди песчаной глади, и махина чуть не упала, наклонившись так сильно, что, казалось, вот-вот рухнет.

Прон подскочил с места, его сердце ухнуло в груди, и вместо ужаса на него нахлынула странная, почти дикая веселость. Он боялся пропустить момент падения этой гигантской махины, но та лишь сильно накренилась и, выпрямившись, отправилась дальше, как ни в чем не бывало. Прон расхохотался — сначала тихо, а потом все громче и громче. Это было так нелепо. Такая огромная, такая священная громадина — и так глупо споткнулась. Эта абсурдность, эта неуклюжесть разрушила его детский страх, заменив его странным чувством свободы.

Утром он проснулся уже после рассвета. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь вершины гор, уже нагревали воздух. Впервые он проспал рассвет и не побежал на тот самый холм встречать родителей. Ему больше это было не нужно. Он почувствовал себя совершенно другим человеком. Обида на родителей исчезла. На ее месте была ясность.

Прон поднялся на ноги. Они все еще болели, но теперь боль была лишь напоминанием о пройденном пути. Он взглянул на запад, где за горизонтом готовился скрыться Скрайпер, и снова улыбнулся, вспоминая о его вчерашнем «падении».

— Домой мы не вернемся, — сказал он Лучику, поглаживая его по гриве. Желтый конь фыркнул в ответ, словно соглашаясь. — Мы найдем свое место. Здесь, в горах. Мы сами себе будем общиной. Сами будем решать, куда идти и что есть. Никто больше не сможет нам лгать.

Он огляделся, оценивающе, как хозяин. Вдали возвышались новые вершины, обещающие неизведанные тропы. Первым делом нужно найти надежный источник воды, который не пересохнет. Затем — пещеру, достаточно глубокую, чтобы пережить зиму и защититься от хищников. Он верил, что справится. Он не знал, что его ждет, но впервые за долгое время страх уступил место решимости. Это был не отчаянный побег, а первый осознанный выбор.

Глубоко вдохнув чистый горный воздух, он отчетливо понял, что остался один. Ни Алоя с его указаниями, ни надоедливого Эрни, который болтал с утра до вечера, ни злющей Майлы, ни толпы детишек, путающихся под ногами… Ни родителей… Но это одиночество больше не казалось ему проклятием. Оно стало его свободой, его силой, его шансом построить новую жизнь.

Он взял Лучика за повод и, наклонившись к его уху, шепнул:

— Я не один, ты со мной.

Они отправились в путь, и желтый конь, сам двинулся следом, не желая остаться в одиночестве.

Путник пошел дальше в горы, навстречу неизвестности. Каждый его шаг был твердым, уверенным. Он больше не оглядывался назад.