Кит-кот
Сегодня мне исполняется сто лет, и наконец-то пришло время рассказать историю о том, как я получил гражданство, безлимитную геронтотерапию и пожизненную пенсию. Поднимите бокалы, отхлебните лучшего молока в галактике за моё здоровье, котятки-внучатки, и правнучатки, и праправнучатки. Достаньте свои смартфоны, не стесняйтесь, снимайте, выкладывайте в кит-кот, делитесь. Мир должен услышать эту историю. Девяносто лет назад я дал кое-кому обещание, но вчера тот, кому обещание было дано, прислал мне сообщение. И теперь я не просто могу, я обязан рассказать.
Отлично помню дату, третье сентября пятьсот сорок восьмого. Я уже три года как служил на сухогрузе «Ностромо». И, скажу прямо, не самое приличное это было судно. Маврик Стэнс капитаном был никудышным. Целыми днями игрался в стрелялки на компьютере, дела вёл из рук вон плохо, и корыто наше развалилось бы где-то между Бетельгейзе и Альфой Центавра, если бы не Лиза Семёнова, первый помощник, заодно, из целей экономии бюджета, бортмеханик. Не будь Лиза человеком, я бы за ней обязательно приударил. Но Лиза мало того, что была человеком, так и характером отличалась боевым, вывернула с хрустом пару-тройку рук, не туда потянувшихся. Лиза и закупками занималась, и каждый винтик на корабле полировала, и капитана пинала, когда он совсем уж к креслу прирастал.
В тот рейс сразу всё пошло через известное место. Не особо я вникал, но слышал краем уха: топливный насос сломался; процессор резервного реактора глюк словил; что-то еще вывернулось да задымилось. За технику пускай люди отвечают, а я, сертифицированный бортовой кот – для психологического комфорта и душевного покоя. Забота моя: выбрать на каком боку удобнее, лежать, левом или правом; как изящнее умыться, так, чтобы все заупупусничали; гордиться шёрсткой, антиаллергенной, стрессоснимающей; подбирать нужные окрасы и узоры, в начале смены – яркие и бодрящие, в конце – пастельные, успокаивающие.
Этим и занимался третьим сентября, в начале первого. Развалился я на краю капитанского стола, мерцая всеми возможными тонизирующими оттенками, да куда там. Сидит, в монитор уставился, бешено мышкой щёлкает. Бах, в каюту Лиза влетела, и сходу:
- Барабашка на борту завёлся.
Не сразу Маврик сообразил, расхохотался, потребовал:
- А ну-ка дыхни.
И в ответ получил шипение, прям совсем кошачье. Говорю же, самочка исключительная.
- Не пью я, сам знаешь. И не шучу. Барабашка завёлся!
Ушки то я навострил, но вида не подавал, вытянув заднюю ногу, вылизывал бедро, поглядывая то на одного, то на другого.
- Топливный насос накрылся, раз, - загибала Лиза пальцы, - реактор тупит, два. В щитовой на пятой палубе реле перегорели, три. Стало быть, барабашка!
- Да погоди ты, что за барабашка такой, несёшь какую-то…
Пожалуй, мне тоже на язык крепкое словцо пришлось. Лиза, конечно, красотка, но в голове одни реле да втулки, о них она и начала рассказывать, захлёбываясь, планшет на стол кинула, вон, говорит, записи камер. Видите, в углу пятна расплывчатые? Это не блики, это она, барабашка. Кожа у неё особая, вроде зеркальной, глазом трудно разобрать, а камеры и вовсе не распознают. Они вообще-то добрые, но кто знает, в каком она поколении? В пятом – базовая программа сбивается, а к десятому – совсем уж плохо может быть. Вместо порядка – хаос. Вместо пользы – вред. Само собой реле перегореть не могло, кто-то контакты переподключил, вызвал кэзэ – короткое замыкание, стало быть. И топливный насос – не новый, но на последней стоянке хорошенько залатанный. И тем более не мог резервный генератор…
И несла бы она дальше всю эту невнятицу, а я на колени ей прыгнул, заурчал в первом седативном режиме, по шерсти концентрирующие круги пустил. Успокоилась Лиза, сердечко помедленнее забилось, кортизол в крови упал. Капитан, хоть и увалень, план мой понял, водички налил Лизе. Поговорили спокойно и обстоятельнее.
- Ты же знаешь, Мэв, я на Хабаровске детство провела, у бабушки, - начала Лиза, поглаживая меня, - так вот, об этом не стоит рассказывать, но… - кортизол с пульсом снова скакнули, а я заурчал вторым седативным и вдвое усерднее, - барабашки у нас дома жили. Ну это такие, вроде человечков, их на фермах выращивали до революции…
Из путанного – я даже забеспокоился, не потерял ли форму за годы службы на ржавом корыте – рассказа Лизы выходило, что на Хабаровске когда-то, пару сотен лет назад, повсеместно использовали в хозяйстве барабашек, или домовых, или эльфов. Как ни назови, были это биороботы размером примерно с меня, Лиза так и сказала:
- Да как Стёпка, только прямоходящие.
После революции выращивать барабашек прекратили, да только не все хабаровчане от них отказались, больно ловкие и полезные в хозяйстве были эти существа. И дом уберут, и еду приготовят, и детей понянчат. В одних районах планеты барабашки вывелись полностью, в других – тайно жили, скрываемые людьми. В любом случае, осталось их мало. Из Лизиного дома последняя барабашка ушла умирать давно, семь лет Лизе было. Но уже эти барабашки, рождённые естественным путём, не выращенные на фермах, отличались…
- …девиантным поведением. – Лиза вздохнула, прошлое припоминая, я по набору гормонов в её запахе понял. – Нинка, так нашу барабашку звали, всё классно делала, но постоянно что-то ломала, посуду била. Вроде как случайно, но слишком регулярно, каждую неделю – чашку или тарелку. Несознательно это у них, сбой такой в генетической программе.
Тут бы и дурак догадался. Последняя наша остановка была где? На Хабаровске. Сколько этих барабашек осталось на планете? Тысяча? Сотня? Сколько-то, да осталось, вот одна из них на борт и пробралась. А заподозрила Лиза неладное, когда поломка за поломкой, возможные каждая по отдельности, но не все разом. Не забыла упрекнуть капитана: жалел он деньги на техобслуживание и капремонт, жадничал. И вообще, тот еще беспорядок на борту, а барабашки – привередливые, если за домом не следить – они могут шкодить из вредности.
Даже я рот открыл, слушая лекцию Лизы о барабашках, а Маврик очередной стакан Лизе налил, да сам его и выпил в чувствах. Пахло от него тревогой, растерянностью, сомнениями и немного стыдом. Это точно, постыдиться ему стоило, запустил посудину настолько, что барабашки завелись.
Капитан, ясное дело, не сдался, де, чушь всё это, белиберда, бабушкины суеверия, и выложил козырь.
- Стёпка бы сразу учуял, у него супернюх, в инструкции так написано.
И оба на меня посмотрели, внимательно так, будто я им должен чего-то. А Лиза даже гладить перестала. И тут я понял, что вместо седативного режима нужно включать опцию «смыться побыстрее от человеческих глаз».
Супернюх супернюхом, но вокруг тот еще срач. Генератор пищи, кстати, тоже барахлил, но Лиза об этом еще не знала. А я чувствовал душок от пищи, слабый, неразличимый для примитивного человеческого носа. И это я списывал на древность «Ностромо» и непутёвого капитана. Но нельзя исключать, что дело в другом, манёвр это такой, отвлекающий. Опять же, на технологических палубах, а только там мог обосноваться барабашка, я не появлялся с год, как выпроводил на Париже крысиное семейство.
Брёл я понуро по коридору, раздумывая, есть ли у меня повод обратиться в кошачий профсоюз. Не понравились мне испытывающие взгляды человеков. Вообще-то, в программе у меня, помимо релаксации, заложена охота на неразумных существ размером не больше моего. А судя по рассказу Лизы, барабашки были разумны. И уж точно нельзя было на меня возлагать ответственность за то, что не распознал и не разнюхал. Но никуда не деться от кошачьего любопытства. Переваливаться с боку на бок и завораживающе урчать – по-своему увлекательно, но на моей территории появился чужак, непрошенный гость и, что важно, невежливый. Поди еще зародится у людей мысль: не нужен им бортовой кот, не выполняет обязанности.
Фыркал от досады, а в голове крутил модель корабля. Каждый закоулок, каждая щель, в которую я мог просунуть морду, все лазы хранились в соответствующих извилинах. На нижней технологической палубе – слишком холодно, на верхней – жарко и пыльно. И на обе эти палубы нет-нет, да ступала нога Лизы. А вот на среднюю палубу вроде и смысла регулярно заглядывать не было, кабели да трубы, ничего интересного, ни одного важного агрегата.
Но прежде чем отправиться на поиски барабашки, я подождал, пока что-то предпримут люди. Мудро переждал, подрёмывая, человеческие неудачи.
Первым делом развесили они на каждом углу датчики движения. Запустили летающие дроны. По стенам и потолкам забегали роботы-пауки. Лиза всякой-всячины на принтере напечатала, смену сидела, программировала. Да толку то. Мне пары минут хватило, чтобы понять, где у датчиков белые пятна. А дроны с пауками сообразительностью и вовсе не отличались. Бортовой компьютер отслеживал изображение с камер. И даже члены экипажа ходили, настороженно вглядываясь в углы и вентиляционные шахты. Так мне и хотелось расплыться в улыбке, когда я видел очередного такого наивного балбеса, рассчитывающего, что увидит барабашку.
О них то, барабашках, домовых эльфах, миниджиннах, юртовых кёле – не счесть им имён – я кое-что разузнал, подключившись вибрисами к локальной сети. В корабельном архиве нашлось немало информации. И впрямь, на Хабаровске выращивали барабашек – андроид-модель БРБШ – еще до всяких законов против биотехнологий, и ничего такого в том не видели, чтобы использовать полуразумных – так было сказано в копии статьи из Всепедии – существ для домашней работы. Рабство? Нет, не слышали. Такие вот они, люди.
Неожиданно узнал, что нас, бортовых котов, вывели по образу и подобию. У нас ведь лапки, а не руки, а у барабашек – руки, а не лапки. Их – забоялись и запретили, а нас выращивали как допустимую альтернативу.
Грустно мне стало, не по себе. Именно тогда я задался сложными, экзистенциональными вопросами – что я? кто я? для чего существую? Ведь я кот, по всем признакам, с усами, хвостом, замечательной многофункциональной шёрсткой и разумом. Могу улыбаться и разговаривать, когда не видят человеки. А когда видят – инстинкт подсказывает не улыбаться и помалкивать. И почему же я стесняюсь? Может, потому что я сам – мутант в десятом поколении, выведенный для охоты на крыс и услаждения глаз, а в результате оразумевший, выучивший язык, и стыдливо скрывающий свои знания?
Я стал настолько скучен и тосклив, что пролежал целые сутки, одним глазом наблюдая, и одним ухом слушая, как вокруг летают дроны и стучат ножки паучков. Не получилось у них ничего. В начале третьей смены генератор пищи окончательно навернулся, пришлось доставать энзэ – растворимую лапшу и сухой корм «Вискас». Боялся я спросить какого он года производства и до сих пор знать не хочу.
За тем ужином для предыдущей смены и завтраком для следующей я многозначительно прошествовал по столу, за которым унылые человеки хлебали баланду, продемонстрировал самый презрительный набор окрасов, гордо взмахнул хвостом и отправился на среднюю технологическую палубу. Куда там людям тягаться с биотехнологиями, не доросли, хромосом маловато.
Кажется, Лиза что-то заподозрила, крикнул мне вслед:
- Стёпка, они не те…
Но я по гордости своей не послушал. Сам знаю, что они не такие, как все, возможно – опасны, но нужно ведь блюсти авторитет кошачьей расы.
Я полз по трубе, чихал от пыли и ругался про себя на тех, кто пожалел генов для моего кошачьего кластера. Что им стоило подкрутить днк? Мне бы не помешали фильтры в носовом аппарате, две перепоночки с пузырчатой фактурой, удобная штука. Но даже сквозь пыль я чувствовал странный запах, не человеческий, не крысиный, не машинный. Похожий запах исходил от андроидов, которые воспитывали меня в академии до выпуска. Плоть, но немного не такая. Феромоны с привкусом ржавчины. Гормоны с химической отдушкой.
Отметил, что чем дальше я пробирался к центральной части палубы, тем меньше становилось пыли. Будто убрался тут кто-то, пылесосом прошёлся. Если я правильно понимал психологию барабашки, то в гнезде то своём порядок у неё, или у его, должен быть идеальный. А что людям шкодит – это еще разобраться надо, по какой такой причине. Мыслишка у меня появилась, смутная, неточная. Прикинул на себя: был бы я барабашкой, полуразумной – это так человеки говорят, они и обо мне такого же мнения – то есть более чем умной, хитрой и изворотливой. И вот, если бы я, барабашка, летела на космическом судне, стала бы я выводить из строя узлы и приборы? Что ж я, жить не хочу? А выводила ли я, барабашка, из строя что-то действительно важное? Топливный насос – мелочь. Процессор резервного реактора – фигня. И всё остальное на диверсии не тянуло.
Пока я так думал, мордой в барабашку и упёрся.
Каким бы вы, котятки, не ощущали себя самостоятельными, разумными. Каким бы вы гражданами не были, инстинкт – это наша данность. Мать любого зверя, будь то человек или кот, медведь или глаурокод с Найроби, защищает своего ребёнка. А кошка, хоть обвесь её правами и привилегиями, заурчит от человеческой ладошки. Барабашка был сантиметров тридцать в высоту, и это был мужчина, по коктейлю гармонов я понял. Адреналин, кортизол, тестостерон. Он стоял в боевой позе, держа перед собой газовый ключ, сверлил меня злобными глазками.
- Эй, не дури, я пришёл с миром, - проговорил я хрипло, давно не приходилось мне по-человечески общаться. Но он не понял, или сделал вид, что не понял, еще сильнее сжал ключ. Я повторил на интерлингве, на русском, китайском, еврангле, эксперанто, и даже потрещал азбукой Морзе. Замучался так, что снова засвербило в носу, чихнул я от души, и еще раз. А барабах рассмеялся. Хмыкнул сначала, прыснул, а потом ключ выронил, и давай хохотать. За живот держится. Я, хоть и смеяться не умею, диафрагма у нас, котов, не так ведь работает, но как мог – подражал. Кхеках и фыркал, и пару раз, на всякий случай чихнул, не от души, специально.
Инстинкты – они не только у нас, котов там, собак или енотов. У людей – такой же инстинкт: потискать котика, помять, погладить, за хвост потягать. Человеки и в свои биороботы эти инстинкты закладывают, или забывают вычищать геном. Не с лапы мне разбираться, я сижу посередине барабахьего гнезда, и меня за все выступающие части тягают крохотные барабашки. Росточком – сантиметров десять каждый, и таких – полтора десятка. У барабаха Сёмы и супруги его барабахи Матильды большое семейство. Детвора визжит, дёргает усы и уши. А я не сопротивляюсь. Умом вроде понимаю, что стоило бы, а в груди – теплота такая, что хоть вечность валяйся.
Языков человечьих барабахи не знали. Дикие они, несколько поколений жили в хабаровской тундре, в подземных городах, пока раскопки люди не начали. Скитались по планете, в космический порт попали, приглядели самый невзрачный корабль – страсть к порядку у барабахов в крови – так и оказались на «Ностромо». Не сразу мы нашли взаимопонимание. Я хвостом крутил так и эдак, с надеждой, что барабахи знают хвостовой сигнальный. Обнюхались мы обстоятельно, но это ведь только для эмоционального общения, а нам нужно было поговорить более предметно. Сошлись на цветовом диалекте. Подустал я, меняя окрас шкуры, да и Сёма утомился, но сигнальную систему мы нащупали, и начали неспешный диалог. У барабахов кожа переливалась всеми цветами радуги, ловчее нашей, кошачьей, шкуры.
- Не вредим мы, потому что не умеем, - розово-оранжево объяснял барабах, - топливный насос – он опасен, его давно менять пора. Подпилили мы один рычажок, чтобы человеки обратили внимание.
- А резервный реактор? – голубым глазом спрашивал я. Молодой был, цвет глаз тоже умел менять.
- Мёртв. – Багрово-красно, с вкраплениями опасности, отвечал Сёма. – Взорвётся при включении.
Плата управления генератора пищи давно была заражена вирусом, от которого еда становилась вкуснее, да только на нервную систему людей плохо пищу действовала. Пробуждала не самые лучшие качества. С чего бы Маврику, капитану, целыми днями в доту десять играть, а Лизе – с шестерёнками возиться, при её то формах и количестве мужиков вокруг?
- Планы у нас есть, дружище, - радостным оранжевым засверкал барабах, - детишки подрастут, свои гнёзда совьют, и сделаем из этой посудины сухогруз высокой культуры и быта.
Уполз я из средней технологической едва живой, обдёрганный и взъерошенный. Долго вылизывался, вычищая чужой запах. Лиза на своём принтере, был я уверен, нюхачей напечатала.
И что же я должен был делать? Как добропорядочный бортовой кот – поставить перед пришельцами ультиматум. Как я сделал в своё время с крысиной семьёй. Не едим мы, коты, плоть, такая у нас генетика. Стародавние предки причмокивали, а мы – цивилизованные, нам белок с таурином подавай, концентрированный. Вежливостью и хитростью крыс можно выпроводить, но стоит ли так поступать с барабахами? Вдруг и вправду наведут на сухогрузе порядок? Если им не мешать?
Вряд ли мой выбор можно назвать осмысленным. И уж точно – не инстинктивным. Скорее – интуитивным. «Утибоземой» - такую тактику я использовал. Когда тот или иной член экипажа пытался что-то сделать против барабахов, я запрыгивал на коленки, ласково тёрся, включая все возможные режимы урчания, пускал по шерсти программирующие заряды, заглядывал в человечьи глаза своими глазами, с крутящимися гипнокругами. И выпадал член экипажа из службы на добрый час, а то и на два, а когда очухивался – ничего толком не помнил, задачи свои забывал. Мне того и надо.
Перед капитаном не пришлось выёживаться, он, чутка побегав за барабахами, снова засел за игру. А Лизу мне было жалко, и тут то одно из моих кошачьих сердечек трепетало особенно. Видать, не в вирусной пище была причина, она и впрямь переживала за сухогруз. Дёргалась от каждой неисправности. Всё перепробовала, и нюхачей напечатала, и пауков с муравьями и тараканами. Не знала, что я уже какое-то время все её планы знал через административный аккаунт капитана.
И однажды я решился. Барахлило на судне всё, что могло барахлить. Лиза одержимо тыкала клавиатуру, пыталась написать новую программу, которая уж точно найдёт барабашку. Я тихонечко заскочил на стол, попритворялся котом, а потом и сказал, на чистейшем русском, без всякого кошачьего акцента:
- Лиза, милая, дорогая, всё совсем не так, как ты думаешь.
Не сразу поверила. Пахнула агрессией: «ничего ты не понимаешь». Конфузом: «я это коту говорю?» Страхом: «сошла с ума!» Да нет же – задействовал я все свои природные механизмы. Чистый русский в сочетании с правильным окрасом и коктейлем феромонов творит чудеса.
Долго я рассказывал. О том, что мы, бортовые коты в частности и профессиональные коты в целом, все те, кто служит во флоте, в геологии, в коммерции – мы не бессловесные биороботы, мы – существа разумные. Но, по известным причинам, разумность свою скрываем. От греха подальше и так, чтобы прокуроры не услышали.
Барабахи же – они покруче нас, у них – пятипалая лапа, противостоящий палец, прямохождение. И я, бортовой кот, не хочу с ними бороться, и не буду. Они знают. Барабахи по вентиляционным шахтам, знают каждый завиток силовых кабелей, по запаху понимают, когда реактор не выдаёт нужную энергию. И всё такое, о чём я, кот, догадываюсь понаслышке. Меня не учили астрофизике и лапками не закрутишь гайку. А они – барабахи – могут. Вот увидишь, Лиза, долетим до Бангкока, просто, без вопросов, прогони корабль через независимую диагностику.
Сделала. И пришла в свою каюту, где я распластался на койке, пузом кверху. Не нужно было ничего говорить. Лиза почесала брюшко, и тихо, шёпотом – она еще не привыкла разговаривать вслух с котом – сказала:
- Система кондиционирования – девяносто пять процентов. Ты там напомни барабахам, чтобы занялись.
Шило в мешке не утаишь. Три года «Ностромо» перевыполнял планы, и нами заинтересовались человеки со строгими лицами. Без лишних уведомлений оцепили корабль на очередной стоянке, завалились толпой и давай шуровать по всем углам. Паучки и дроны у этих ребят были покруче того, что из дешёвого пластика лепила Лиза. Я довольно щурился на камбузе, подслушивая разговор офицеров.
- Глянь, какой-то биоматериал, так, ага, а, блин, это кошачье…
Я сощурился еще довольнее.
- Может альдебаранские приблуды? Ну эти, слизни.
- Слизни слизь оставляют, а не вот это…
Барабашки, а разделились они уже на несколько кланов, и было их особей триста, не меньше, впрямь умели прятаться. Старший из офицеров гневно помахал планшетом с ордером на обыск перед носом капитана:
- Мы не закончили, вы под особым контролем, настоятельно рекомендую…
И капитан, кажется, все рекомендации позабыл тут же, а я намотал на ус: «… рекомендую не доводить до тотальной диагностики и сообщить о возможных нарушениях регламента обслуживания по следующему сетевому адресу».
Как бы объяснить, котятки? Вы – молодые, дерзкие, обсуждаете в кит-коте: насколько инстинкты – атавизм. Но я-то – обычный служебный кот. Родился от громадной мамки-кошки, один из тысячи в окоте. С материнским молоком впитал истины: нельзя говорить при людях; нельзя показывать разумность. Но и другое передала нам мамка-кошка: мы служим людям. Не отдельному человеку, а человечеству. Я рад, когда человек умиляется, глядя на меня, и гладя меня, но куда большее счастье мне доставляет польза человечеству. Не сразу я пришёл к этой мысли. Куда мне. Если бы не слова офицера. «Нарушение регламентов обслуживания». Люди – они всего лишь люди, они слишком озабочены, чтобы увидеть главное.
Весь путь от Харбина к Подольску я под разными предлогами подключался к серверу. Пароли не помешали, я их выведал и у Лизы, и у Маврика, и у системного администратора, со мной они делились всем, я ведь был единственным посредником между командой сухогруза и барабашками. «Им нужен доступ в стойку, они нашли лучший вариант маршрутизации», - и Лиза тут же давала необходимый пароль. По правде говоря, я чувствовал угрызения совести. Всё тот же инстинкт, который претил так прям нагло обманывать.
Несколько недель я качал в себя информацию. Нервная система моя трещала от видеозаписей. Укладываясь спать, я как мог компоновал сведения, убирал лишнее, складывал из разрозненных фактов, статистики, графиков – историю. Иначе до человеков не донести, они любят истории, они мыслят последовательностью событий.
Что же барабашки? Они плодились, вычищали, полировали, улучшали «Ностромо». Ничего удивительного, что кому-то это не понравилось. Из третьесортной колымаги «Ностромо» превратился в судно образцовое, блестящее. И был лишь вопрос времени – когда вскроется правда. А наша кошачья мудрость гласит: не можешь победить – возглавь.
На Подольске я, без всяких церемоний, с корабля сбежал. Попетлял по докам и причалам, без особо труда нашёл портовое управление и с большим трудом в него пробрался: робот-дворник оказался несносным педантом без нормального биосенсора, во мне он видел исключительно «крысу значительного размера».
Сначала они не верили. Потом – злились. Пытались понять – не чья-то ли я игрушка, запрограммированая говорить глупости? Я не выдал всех секретов. Умею говорить? Да, таких как я много, врал я, не больше пяти процентов от служебных котов. На самом деле – процентов восемьдесят. Давно ли умею накапливать информацию в нервной системе? Да, кажется, с детства, но другие мои кошачьи коллеги, скорее всего, не такие сообразительные. Барабашки – они кто вообще такие? И что всё это значит?
Однажды я не удержался перед очередной большой комиссией туповатых человеков, прикрыл морду лапой, у людей этот жест называется руколицо.
- Да что ж вы такие-то… несообразительные! Значит это – триллионную экономию на техобслуживании космических судов! Новый виток в развитии космофлота. Да и не только флота, они ведь и на фабриках работать могут, и в лабораториях. И неволить не надо, у них программа такая, инстинкт.
Финал истории вы и так знаете. Мы, коты, получили гражданские права. Барабашки – всё так же незаметны и незаменимы, но и права им не нужны. Люди – ленивы и счастливы. А мне сто лет, и я, самый старый кот в галактике, официально объявляю: баллотируюсь в президенты. Не надо аплодисментов, поберегите лапки, вы лучше снимайте в кит-кот.
