Последняя глава

“Горбатые улицы Сан-Франциско проплывали за окном. Мерное покачивание вагона убаюкивало. Гордон знал, что в маленькой грязной квартирке на окраине Китайского квартала сейчас проснется Эрика. Взглянет на величественные “Золотые Ворота” за окном. Вспомнит вчерашний вечер. А затем ее взгляд упадет на пухлый конверт из папиросной бумаги, лежащий на тумбочке. И это изменит все.

Гордон поудобнее устроился на деревянном сиденье. С каждым звонком трамвая его вера в победу над Верховным Комитетом крепла. Оставалось лишь сделать шаг навстречу судьбе. С гордо поднятой головой”.

Последние слова я напечатал с наслаждением. Звоночек, с которым каретка возвращалась к началу строки, воскрешал в памяти дни из далекого детства. Воспоминания о поездках на настоящем трамвае.

“Только

правда

делает

нас

свободными”.

Возвращая каретку широким жестом, наотмашь, словно давая пощечину одному критику за другим, я почти физически ощущал силу своего текста.

Все-таки я правильно придумал писать в этом дайнере. Еще только два часа пополудни, а я уже закончил предпоследнюю главу. В процессе родилось несколько любопытных решений для финальной главы, но за нее я решил взяться уже завтра.

Я сделал пару торопливых пометок в блокноте, затем нашел глазами официантку и помахал ей, прося счет. Четыре кружки кофе и блюдо оладий обошлись в доллар тридцать пять центов. Я оставил на блюдце четыре блестящих кругляша с профилем Кеннеди. Почти законченная повесть стоила щедрых чаевых.

Упаковывая портативный “Гермес 3000” в футляр, я невольно залюбовался оливковым корпусом своей печатной машинки, причудливой вязью логотипа, клавишами мятного цвета. Красота и надежность вещей — то, что кажется почти забытым в наше время одноразовых заменителей.

Мне не терпелось показать повесть Бекке, а потом Гарри. Я решил сделать несколько ксерокопий — тут рядом, на углу.

...Прыщавого подростка за копировальным аппаратом я видел первый раз. Обычно меня обслуживала бойкая веснушчатая девчонка. Кажется, ее звали Лиз. Уже предчувствуя подвох, я протянул парню кипу машинописных листов.

— В двух экземплярах, пожалуйста.

— Ага… Да, сэр, сейчас. Так… Секунду… Это вот сюда, потом жмем сюда…

Парень запорол три листа, прежде чем смог сделать первую нормальную копию.

— Сэр, может, вам лучше, ну… просто сфоткать или отсканировать?

— Простите, молодой человек?

— Ну… типа, отсканировать и… записать… типа, на диск.

— Какой диск? Как вы себе это представляете?

— Ну… а какой это формат? Или...

Я молча указал на настенный календарь со знававшим лучшие времена Элвисом.

— Какое сегодня число?

— Ну, двадцать третье июня.

— Какой год, молодой человек?

— Ну, типа, семьдесят пятый…

— А теперь целиком.

— Двадцать третье июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года, сэр.

— Так о каком диске вы толкуете?

— Блин… Простите, я опять накосячил. Ну а что тогда? Типа, дискета? Кассета?

— Верните мне мои листы, пожалуйста. И копии, будьте добры. Сколько с меня?

Еще вечность парень потратил на то, чтобы подсчитать в уме сумму.

— Ну, типа, с вас семнадцать центов.

— У меня только квотер.

Смотреть, как это прыщавое недоразумение пытается наскрести мне сдачу с четвертака, было мучительно. Впрочем, парень тоже страдал — на лбу у него вздулись вены. Кажется, бедняга впервые видел монеты.

— Вот. Типа, восемь центов. Правильно?

— Правильно, молодой человек. Скажите, как вы вообще получили эту работу?

— Ну, Лиз приболела… Попросила подменить…

— Понятно. Передайте ей, что я очень жду ее возвращения. Прощайте!

Хорошего настроения и след простыл. Всегда злился на себя за это. Ведь такое плодотворное утро. Закончил повесть! Ладно, почти закончил... Но нет — теперь плетусь по улице с кислой физиономией из-за какого-то юнца. Вообще, об инциденте следовало бы сообщить. Я плачу столько денег вовсе не затем, чтобы чувствовать себя персонажем нелепых скетчей. Нелепых и неуместных.

Я спустился на паркинг. Синий “Мерседес” стоял на своем месте — в гордом одиночестве. Мне уже не терпелось выехать на улицу. Этот роскошный 116-й я арендовал неделю назад, но каждый раз за рулем этого немецкого красавца был как первый. Еще немного — и благородная “берлинская лазурь” кузова вновь начнет переливаться на солнце. Хорошо, что сегодня солнечный день. Впрочем… они здесь всегда солнечные.

С первой передачи переключил сразу на третью, и прямиком на четвертую. “Мерседес” стрелой вылетел из подземного гаража. Когда стрелка спидометра достигла отметки 80 миль в час, я выдохнул. Скорость успокаивала. Хоть я и знал, что через пять минут, на КПП у границы Элизиума, надо будет притормозить.

До дома домчался с ветерком. Правда, потом наступило неизбежное наказание — парковка. В сотый раз напомнил себе, что надо установить хотя бы завалящий парктроник. Парковаться, ориентируясь лишь по зеркалам заднего вида — нет, я все же не настолько люблю старую школу!

Одарив камеру биометрической системы широкой улыбкой, я вошел в прохладный холл нашего дома. Достал машинописные листы из папки, намеренно шелестя ими как можно громче — чтобы было слышно в студии.

Навстречу мне выбежал радостный Капитан Боб. В литературе он едва ли понимал больше моего, но шубуршащие бумажки ему явно пришлись по душе. Ну нет, парень. Гибель рукописи в пасти золотистого ретривера в мои планы не входила.

Бекка, конечно же, работала. Смерив меня недовольным взглядом, она едва заметно кивнула. Стерео-панель перед ее глазами лишь немного сместилась в сторону. Даже звук гарнитуры не сочла нужным уменьшить.

— Бекка, прости — я помню, что обещал отвезти Рона в школу. Но утром нахлынуло вдохновение… давно такого не припомню.

— Я не сержусь, Грэг, — Бекка произнесла это своим “деловым” голосом, который бесил меня просто до чертиков. И она об этом прекрасно знала. — К счастью, Uber работает исправно. Тем более, в твоей колымаге даже детского кресла нет. Я молчу про отсутствие элементарной системы безопасности.

— Главное, что тормоза исправны, — попробовал пошутить я, уже понимая, что разговор не заладился. — Зато я почти дописал повесть. Глянешь?

Бекка скривила губы, но всё же забрала у меня рукопись. Она быстро пролистала ее, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— С “Золотыми воротами” напортачил, — пробормотала она, возвращая мне рукопись.

— В смысле? — я был готов к критике, но при чем тут мост? Повесть вообще не про мост!

— У тебя написано, что из окна Эрики были видны “Золотые ворота”. Но если она живет на границе с Китайским кварталом, из окон был бы виден Бэй-Бридж, а не “Золотые ворота”.

— Я все время забываю, что детство одного из нас прошло в Сан-Франциско. Не мое.

— Не принимай на свой счет, Грэг, — пробормотала Бекка, даже не посмотрев в мою сторону.

— Наверное, стоило выбрать другое место действия. Но мне хотелось сделать тебе приятное…

— Да-да, я слышу это каждый раз, Грэг. Может, вместо того, чтобы ездить в Элизиум, проводил бы больше времени дома? Поверь, мне было бы приятнее! Интернет, кстати, все еще бесплатный. Да и жена, как видишь, кое-на-что может сгодиться. Иногда.

— Ты прекрасно знаешь, зачем я туда езжу! Я всего лишь хочу, чтобы мои истории были настоящими!

Бекка все-таки снизошла до того, чтобы свернуть стерео-панель.

— Ты сам-то себя слышишь, Грэг? От того, что ты пьешь бурду из кофейника в дешевом дайнере, расплачиваешься бумажными деньгами и…

— Монетами.

— Что?

— Сегодня я расплачивался только монетами, Бекка.

— Отлично! Надеюсь, ты помыл после них руки? Так вот, позволь открыть тебе секрет. От того, что ты что-то там печатаешь на прадедушкиной машинке в декорациях семидесятых, ты не становишься Буковски! Даже Брэдбери не становишься!

Грудь снова налилась свинцовой тоской. Мне захотелось исчезнуть.

— Бекка, мы много раз это обсуждали. Мне важно погрузиться в подлинную атмосферу времени. Я хочу, чтобы мои тексты… чтобы… чтобы это была плоть от плоти эпохи!

— Только их никто не читает, Грэг! Давай смотреть правде в лицо. Люди давно не читают — особенно слезливые антиутопии, которые ты почему-то так любишь. Кому это нужно сейчас? А нейросети пишут в тысячу раз быстрее и уж точно не хуже. Боже мой, да даже Валентин напишет повесть, если его попросить! Правда, Валентин?

— Большой и малый формат, сатирический компонент, эротические сцены — на ваше усмотрение, — промурлыкал Валентин откуда-то слева. Домашний андроид всегда умел подобраться незаметно.

— Ты не понимаешь, Бекка. Мне важно чувствовать, что все это по-настоящему! Что мой рассказ — не цифровая мешанина из мегабайтов в облачном хранилище, а, мать его, текст! Машинописный! На чертовой бумаге!

— И за этим ты ездишь в Элизиум? Ищешь настоящее там, где все — обман? — Бекка недобро ухмыльнулась. — Что дальше? Может, и от своей калымаги откажешься? Поставь симулятор водителя и хоть на лимузине Кеннеди катайся!

— А что дурного в симуляторах? В детстве я вообще обожал играть в симулятор козла, и что?

— Ты, кажется, до сих пор в него играешь!

— Один : ноль! — Валентин дополнил свой комментарий ехидной мелодией из старого стендап-шоу.

— Валентин, снизь-ка “юмор” до 25%! - гаркнул я. Приехали: андроид смеется надо мной в моем же доме.

Но, как ни крути, я был окружен. Хотя сдаваться не собирался.

— И что ты предлагаешь, Бекка? Подключиться к нейросети, предоставить ей сделать львиную долю работы? Писатели веками создавали шедевры лишь при помощи рук и головы. Софокл, Шекспир, Чехов...

— Ну так не останавливайся! Пиши рассказы на пергаменте, а можешь прямо на папирусе! Хотя погоди, вот идейка получше — нацепи шкуру и рисуй истории на стенах пещеры, чего размениваться на мелочи? Вот было времечко, правда, Грэг? Не то что сейчас — сплошные симулякры!

Все сегодня были против меня. Прыщавый юнец, золотистый ретривер, угодливый андроид и моя собственная жена.

Я подбросил листы в воздух. Предполагалось, что они красиво разлетятся, подчеркнув драматический эффект от моего ухода. Вместо этого кипа бумаг шмякнулась на пол — где ею тут же занялся Капитан Боб.

— Даже этого не можешь! — крикнула мне вдогонку Бекка.

Запрыгнув в “Мерседес”, я стартовал с третьей передачи. Прости, старик.

***

Подъехав к главному корпусу Элизиума, кое-как запарковался. Какое-то время стоял, просто дыша полной грудью и любуясь видом причудливого здания. Удивительным образом оно не вызывало в памяти ассоциаций ни с одной из исторических эпох — хотя и включала в себя их все. Надеюсь, проектировщик остался доволен и творением, и гонораром.

В вестибюле ко мне устремился услужливый андроид.

— Чем я могу помочь, мистер Грин?

— Мне хотелось бы видеть моего личного менеджера.

— Боюсь, мистер Мэй сейчас решает вопросы в 37-м Ковчеге. Я немедленно отправлю ему…

— Нет, не стоит. Думаю, я прогуляюсь. Значит, в 37-м?

Коридор со стеклянными стенами казался перенесенным сюда прямиком из старых фильмов о покорении космоса. За прозрачными экранами были скрыты Ковчеги — детально воссозданные островки той или иной эпохи. Заглядывать в окна, подсматривая за другими беглецами от реальности, было любопытно.

Кто-то сидел за столиком уличного кафе на Монмартре, застывшем, как муха в янтаре, в “прекрасной эпохе”. Записывая вирши прямо на салфетке, поэт прерывался только для того, чтобы заказать еще один бокал дешевого вина. Другой сочинял в метро — в грязном, исписанном граффити вагоне нью-йоркской подземки 1990-х. Третий писал за столом, в квартирке в убогой мансарде, ночью, при свете керосиновой лампы… Люди приходили сюда не за комфортом — в конце концов, человечество никогда не жило комфортнее и безопаснее, чем в середине XXI века.

Нет, им было нужно совсем другое.

Они хотели видеть то, что пишут. Смотреть, как рождается их текст, как пульсирует в их руках податливая глина слов. Они хотели чувствовать момент. Они бежали из XXI века в те времена, когда их ремесло еще что-то значило. Во всяком случае, им самим так казалось.

Я нашел Мэя в одном из последних Ковчегов. Как оказалось, возникли неполадки в системе климат-контроля в Шумере. Клиентам, осваивающим клинопись, было важно делать это с полным погружением — то есть при температуре 100℉. Лично я даже представить себе не мог, как в такой духоте можно что-то соображать. А они умудрялись сочинять гимны о богах и героях, записывая их заостренной палочкой на глиняных табличках. Да, Элизиум предлагал муки творчества на любой вкус.

— Мистер Грин, сразу хочу вас заверить, что тот неприятный эпизод, имевший сегодня место у копировального аппарата…

— Все в порядке, Фред. Накладки случаются. Я по другому вопросу. Хочу включить в свой тарифный план еще один Ковчег.

— Да, конечно, мистер Грин, какой же. У нас сейчас имеются акционные предложения по Елизаветинской эпохе и “ревущим двадцатым”...

— Нет, Фред. Меня интересует, так сказать, актуальный момент. Современность.

По глазам Мэя я понял, что этот ответ он ожидал услышать меньше всего. Впрочем, менеджер прекрасно умел скрывать удивление. Очевидно, что тут он слышал и не такое.

— Конечно, мистер Грин. Не стану скрывать, данный Ковчег не пользуется популярностью, так что проблем с удобным временем для посещения не возникнет...

— Великолепно, Фред. Давайте сразу перейдем к настройкам. За основу я хотел бы взять мой дом.

— Прекрасно, мистер Грин. Сканирование и 3D-печать не займут много времени.

— У меня всего одно пожелание. Насчет моих домашних. Андроид типа jHome-35, золотистый ретривер и супруга.

— Все органические копии выполняются, как мы говорим, в масштабе один к одному. Уверяю, вы не заметите разницы, мистер Грин!

— О, вот это как раз и не требуется, Фред.

— Простите, мистер Грин. Я не…

— Дело в том, Фред, что всех моих домашних надо будет удалить. Просто оставьте мой дом, ноутбук, полный холодильник и забитый под завязку мини-бар. Хотя… нет, постойте.

Я ухмыльнулся с видом победителя.

— Пожалуй, андроида можно оставить. Только выставьте ему параметр “юмора” на 0%.