Предметы из человеческой плоти

Предмет №1. Сушеная голова Джарнги Нги Нги.

Кредита, выданного Кугину Банком Академии на организацию экспедиции в Уул, однозначно не хватало. Не оставалось ничего другого, кроме как прибегнуть к способу, уже испробованному неоднократно. В прошлом, которое он так хотел забыть и не вспоминать никогда. В прошлом, ничем не отличавшемся от неуютного настоящего, из которого Кугину так хотелось сбежать и впредь в него не возвращаться.

Он несколько часов блуждал по фиитским кварталам Фараджи, прежде чем нашел то, что искал, в сыром тупике, спрятавшемся меж кособоких хижин с обросшими грибами стенами. Шест с насаженной на него петушиной головой, оживленной с помощью туземной магии. И двумя обезьяньими пальцами, болтающимися на грязном шнурке. Пальцы извивались, словно мохнатые черви. К шесту также был прибит кусок картона, оторванный от ящика из-под апельсинов. Поверх картинки с улыбающимися оранжевыми фруктами – рукописная надпись с адресом. Фиитские иероглифы, столь похожие на кровавые потеки. Красные чернила, скорее всего, были сцежены из того же несчастного петуха. Или не менее несчастной обезьяны.

Кугину повезло: подпольные бои по запрещенному колониальными властями фиитскому боксу должны были состояться сегодня. Во второй день месяца Обезьяны, в час Петуха. В доме Серого Пенина. И он вполне успевал принять в них участие.

Как добраться до дома Серого Пенина, ему подсказал сидевший на куче отбросов голый фиит. Грязный и грузный, он прижимал к своему похожему на бурдюк животу человеческие останки, замотанные в цветастое сари. Кугин пошел в указанном направлении, и когда понял, что заблудился, обратился за помощью к горбатой старухе, торговавшей инструментами для ритуальной дефлорации, но та лишь грязно выругалась в ответ. В конце концов туземный мальчонка, с аппетитом хрустевший сушенными кузнечиками, согласился провести его к нужному ему месту за кривую монетку в пол-пая.

До начала боев оставалась еще пара часов. Дом Серого Пенина оказался хижиной из крашеной фанеры, притулившейся к забору, ограждавшему пустырь, выделенный колониальными властями под городскую свалку. На циновке у входа в хижину сидел вислоусый цыган-полукровка с золотыми кольцами в ушах и серым, как у рзянцев, лицом. Играл на гитаре и пел что-то на незнакомом Кугину рзянском наречии, похожем на курлыкание болотных птиц. Дождавшись окончания песни, Кугин поприветствовал цыгана и спросил его на торговом рзянском, как ему переговорить с Пенином.

- Белый человек должен быть могущественным шаманом, если хочет поговорить с Пенином, – ответил цыган. – Грифы отведали его плоть дюжину лет тому назад. Дюжину лет тому назад грифы вознесли его дух к вратам Верхнего мира. И оставили у истоков Следующего Пути.

- Скажи тогда, добрый товарищ, если бы ты был белым человеком, недавно приехавшим в Фараджи, а до этого обучавшемся искусству кулачного боя у дядюшки Мо-чина и его сестры Мо-чиат в безымянном горном селении у двух водопадов, и хотел заработать на своих умениях, как бы ты поступил?

- Пошел бы к дому Пенина. Прежде чем помереть, Пенин породил и вырастил шесть сыновей. Пятеро трудолюбивых, но глупых, работают сейчас на городской свалке. Шестой сын, ленивый и умный, названный в честь отца Пенином, продолжает дело отца. Сидит у входа в хижину и играет весь день на своей гитаре, поет песни, которым его научила серокожая мать, перед тем как вернутся в джунгли. Пенину, сыну Пенина, не надо работать. Он устраивает кулачные бои, на которых одни глупые фииты ломают друг другу кости, а другие глупые фииты проигрывают друг другу деньги на ставках. А умный ленивый Пенин получает половину от каждого выигрыша. И будь я белым человеком, обучавшимся искусству боя у столь уважаемых мастеров, я бы договорился с Пенином. Обустроили бы дельце с обоюдной выгодой.

- Белому человеку нужны три лошади. Для путешествия через джунгли и по горным дорогам. Сколько боев должен выиграть белый человек, чтобы получить то, что ему нужно?

- Хех, белый человек должен выиграть шесть боев. И тогда он сможет пойти в конюшню к старому Сану, отцу одной из жен ленивого Пенина, и выбрать себе трех любых лошадей. И одного крепкого мула – в подарок.

Условия показались Кугину вполне резонными. Через четыре с половиной часа он, покрытый синяками, с разбитыми в кровь костяшками кулаков, лишившийся одного переднего зуба, устало брел домой в комнатенку в пансионате мадам Брылевой. В правом кармане куртки лежал его приз: покрытая татуировками, засушенная до размеров апельсина голова фиитского колдуна. Веки и рот головы были зашиты, уши залиты воском. Внутри головы что-то шуршало и жужжало. Может, жрущие ее изнутри насекомые. Может, заключенный в ней дух. Выигрыш победителю боев всегда выдавался в традиционной фиитской валюте, мо-сирах. К стыду своему, Кугин так и не научился определять номинальную ценность сушенных голов. Пришлось поверить цыгану Пенину на слово, что этой мо-сирах хватит для покупки нужных ему лошадей.

Невзирая на физические страдания, Кугин прибывал в весьма редком для него приподнятом настроении. Хотелось петь, хватать прохожих женщин за груди, поджигать бороды застывшим в медитативных позах суфийским старцам. Но вместо этого он зашел в случайно попавшуюся ему на пути лавку, торгующую веденскими товарами, где купил бутылку с мутной сливовицей и книжку стихов поэта Никодима Кутика, с которым Кугин водил знакомство в студенческие годы.

Придя домой, Кугин бросил жужжащую голову на полку под окном и нацедил полный стакан сливовицы. Не раздеваясь, улегся в кровать. Со стаканом в одной руке и книжкой в другой. Сделал добрый глоток. Пойло оказалось одновременно горьким, кислым и отдавало сивухой. Поморщился. Выругался. Отставил стакан.

Начал читать – но книга разозлила его даже сильнее, чем паршивое пойло. Из аннотации он узнал, что его беспутный товарищ Никодимушка недавно погиб. Глупо и бессмысленно. Был ранен на дуэли в Костюшкино, поселении на Западном Краю Мира. Но помер бедолага не от ранения – оно лишь усугубило ситуацию. Причиной смерти стала запущенная и уже неизлечимая паразитарная инвазия.

«Счастливчик. Отмучился», – подумал погрустневший Кугин, также страдавший от паразитов, но совсем другого рода. Его долги Банку Академии пиявками присосались к нему, вытягивали все жизненные соки вместе с процентами по кредитам, размер которых с годами не сокращался, а лишь увеличивался после каждой из проведенных им экспедиций. А гонорары, получаемые за репортажи в «Географическом Вестнике», не покрывали и половины затраченных средств, так как Кугин был не самым популярным автором.

«Счастливчик. Отмучился», – повторил он уже в слух. И добавил: «Скоро и я последую за тобой, братишка».

Полежал, помолчал. Допил, наплевав на поганый вкус, бутылку сливовицы. Изрядно захмелевший читал вслух самому себе стихи Никодимушки. Стихи были вертлявыми и скользкими, словно червяки. И от переизбытка в организме этих извивающихся рифм Кугину показалось, что под его кожей ползают, прогрызают лабиринт ходов паразиты.

«Почему же, почему же мое поколение столь паталогически несчастно?» – вопросил он себя с видом одновременно осоловевшим и трагическим. Вопросил громко и требовательно. Не получил ответа. Подумал, что надо бы повеситься. И уснул. Под аккомпанемент диссонансных мелодий, извлекаемых бывшим матросом с китобойного судна Иваном Трофимовым из насилуемого им тромбона. Иван Трофимов жил в соседней комнате, за тонкой стеной из прессованного картона. А раньше он обитал в комнате, принадлежащей ныне Кугину. Но проиграл ее. В карты. Потом Иван проиграл свои собственные костыли и протезы. Больше в карты Иван Трофимов не играл, а целыми днями безвылазно сидел в оставшейся в его собственности второй комнатушке. Безостановочно выдувал из тромбона воспоминания о кошмарных древних тварях, с которыми он столкнулся на том острове, после кораблекрушения. Выдувал сквозь тромбон из себя ужас, да никак до конца выдуть не мог. Прекращал играть, да и то ненадолго, лишь когда Кугин или кто иной из сердобольных обитателей пансиона мадам Брылевой приносили ему поесть.

Спалось Кугину плохо. Дощатая кровать была слишком жесткой для его избитого тела. И, как всегда, его мучили кошмары. Приснился отчим, зарубивший топором его мать в порыве ревности, смешанной с религиозным экстазом, а после запершийся в сарае для кур, который сам же спалил – с собою внутри. Потом Глеб Петрович Якушкин, преподаватель из Академии, повесившийся после того, как обозленные на него за несправедливые экзаменационные оценки Кугин вместе со своим однокашником Сашкой Евгеньевым придали огласке подробности амурных похождений этого старого ловеласа. А через пять лет после этого Евгеньева заживо съели рзянские людоеды из подземного лабиринта под горой Кхо. Кугина они не стали трогать, пораженные его длинным острым носом и светлыми волосами...

Все, кого Кугин знал, рано или поздно умирали. И чаще всего именно он был виновен в их смертях. Призраки тех, кого он имел несчастье пережить, являлись к нему по ночам. С упреком пялились на него, безмолвно вопрошая: «Почему ты, курвин сын, еще жив, в то время как мы настолько безоговорочно мертвы?»

Утром он пошел в конюшню старого Сана и обменял мо-сирах на трех обещанных лошадей и подарочного мула.

Предмет № 2. Бубен из кожи странствующего миссионера Авдотия
Федоровича Дилева.

Все в этом путешествии, результатом которого мог бы стать репортаж, достойный Особого Глобтроттерского, шло не по плану. По началу обилие преград и мелких неприятностей скорее радовало Кугина: он отправил в редакцию «Географического Вестника» целых два репортажа с дорожными отчетами о приключениях, пережитых членами экспедиции на пути в Уул. Затем еще один, описывающий первые дни их пребывания в легендарном городе горных колдунов. Но после злополучной бюрократической ошибки, едва не стоившей Кугину и его товарищам жизни, и поспешного бегства из Уула, глобтроттеру было не до пространных репортажей. Во время наводнения экспедиция потеряла большую часть багажа. Сам же Кугин серьезно заболел. Оказавшись по шею в воде вышедшей из берегов смрадной реки Мбегге, он был искусан какими-то насекомыми. Через несколько дней у него начался жар, сопровождавшийся ознобом и рвотой. Проводники из местного племени убедили его ассистентов, стажеров Лазарева и Кутса, что Кугин проклят колдунами из Уула и его лучше оставить здесь, на берегу Мбегге, а самим бежать прочь, пока проклятье не перекинулось на них.

«Идиоты!» – орал разъяренный Кугин, – «Какое, черт вас дери, проклятье! Это сонная лихорадка, я сдохну здесь! Мне нужно к врачу!»

Его оставили одного. На влажном ковре из вонючего бурого ила, покрывавшего берега Мбегге. Дикие животные не трогали его: из лесной чаши несколько раз выходили неведомые звери, но, обнюхав Кугина, смердящего потом, испражнениями и болезнью, убегали прочь. Его тело горело огнем, одновременно с этим он мерз, страдал от жажды, но не мог удержать в себе ни одного глотка воды. У него начались галлюцинации. Его донимали призраки: являлись из джунглей, восставали из желтой зловонной речной воды. Мать укоризненно смотрела, как Кугин корчится от боли в кишащей мелкими кусачими тварями зловонной грязи. Его куратор, Жабковский, строго спрашивал, когда он получит очередной репортаж. Марья (или Дарья, он не помнил ее имени), дочь булочника из Бейерхольла, показывала ему висящий на розовой ленточке засушенный эмбрион, их с Кугиным ребенка, которого из нее извлекли во время аборта. И веревку, на которой собиралась повеситься сама.

Потом из лесной тьмы вынырнул рзянский голем. Слепленный из глины и палок. Поднял Кугина, тонущего в собственных выделениях и дрожащего от озноба, своими сучковатыми дланями. И отнес глобтроттера к хозяину-колдуну. Серокожий колдун лукаво сверкнул фасетчатыми глазами и спросил на ломаном триарийском, что белый человек хочет больше: продолжить жить и страдать, или умереть и страдания свои тем самым прекратить. Кугин, измученный болезнью и предшествовавшими тридцатью шестью годами жалкого существования, склонялся к последнему. Смерть казалась избавлением от всего. Умереть и больше никогда не скитаться по джунглям в поисках приключений и историй для новых репортажей. И, вообще, никогда больше не сочинять проклятые репортажи. Не выплачивать Банку Академии долги за обучение, экипировку, снаряжение для экспедиций. Все, что от него будет требоваться, – это молча гнить, кормить своей разлагающейся плотью трупных червей.

-  Я хочу умереть, – невнятно пробормотал он, с трудом разъединив склеившиеся от засохшей слюны и блевотины губы.

-  Белый человек шутит, – засмеялся серокожий колдун и зачем-то принялся бить себя своей тощей рукой по впалой груди. – Веселый. Мне нравится веселый. Мне вылечит белый человек. Белый человек обрюхатит дочерей Мне. Они родят сыновей. Веселых, как белый человек. Хороших воинов, будут сражаться с врагами Мне. И Мне не надо будет больше делать плохих воинов из земли и палок.

Тонкие, словно тени, рзянцы отнесли Кугина в хижину. Уложили на циновку. Раздели, обмазали с ног до головы вонючей мазью, коконом застывшей на его коже. Окуривали зловонным цветным дымом, а Мне сидел у изголовья, стучал в бубен из человеческой кожи и человеческих зубов и пел свои заклинания.

Кугин провел в хижине три бесконечности. Проваливался в свои кошмары. Слушал тревожные песни Мне. Спорил с призраками, навещавшими его.

Он потерял счет дням. Здесь, в Хижине Разноцветного Дыма, время утратило всякое значение.

Наконец, пробудившись от очередного кошмара, он понял, что болезнь отступила. Осмотревшись, увидел свою одежду, сваленную кучей у дальней от входа стены хижины. Дополз, с трудом перемещаясь на ослабленных конечностях. Достал из футляра, пристегнутого к ремню штанов, симпатическое зеркало и связался с куратором. Жабковский обедал. Массивные челюсти перемалывали пищу, губы блестели от жира.

- Кугин, рад, что ты жив, – сказал Жабковский ртом, полным недожеванной пищи. – Лазарев сообщил, что ты погиб. От проклятья колдунов из этого, как его, Аула.

- Из Уула, – поправил Кугин. – Лазарев и Кутс, дрисливые шлюшьи дети, бросили меня подыхать больного. Сонная лихорадка. От укуса какого-то насекомого.

- Зато хотя бы репортаж я получил вовремя. Лазарев отлично пишет. Я подал ходатайство о переводе его из стажеров в глобтроттеры. Его тексты легко и интересно читать, хороший слог.

- Этот репортаж должен был быть моим, – разъярился Кугин. – Я составлял маршрут. Планировал. Организовывал экспедицию. В конце концов, я получал кредит на все это, и мне предстоит выплачивать этот кредит Банку Академии.

- Нам надо было сдавать номер, – Жабковский дожевал. Проглотил. И откусил следующий кусок.

- Ух, как же я всех вас ненавижу, – пробормотал Кугин и деактивировал зеркало.

Мне обрадовался его выздоровлению. Кугина накормили: дали немного толченых овощей. После того, как он поел, голем отвел его к ручью с чистой водой. Кугин смыл со своего истончившегося тела коросту из вонючей мази и собственных испражнений. Вернулся в хижину и уснул. Когда проснулся, то увидел, что рзянцы успели украсить хижину гирляндами из костей и свежих цветов. Дочери Мне по очереди приходили к нему. Сам колдун присутствовал при зачатии внуков. Наблюдал, чтоб Кугин все сделал правильно и подбадривал его песнями и бесхитростным музицированием на бубне. Бубне из человеческой кожи и человеческих зубов.

Наконец, Мне торжественно объявил глобтроттеру, что все, больше дочерей у него нет. Веселый белый человек отработал свое лечение и может быть свободен. На прощание колдун предложил выпить пальмового вина, и Кугин застрял в деревне Мне еще на несколько дней. По привычке он сохранял в памяти зеркала отражения всего, что видел. Отражение Мне, голема из глины и палок, дочерей гостеприимного колдуна. Пригодятся в качестве иллюстраций для грядущих репортажей.

Кугин и Мне сидел в хижине колдуна. Пили пальмовое вино. Ели мясо. Возможно, человеческое. За годы странствий по диким землям Триарии Кугин так и не избавился от предрассудков по поводу каннибализма. Стучали в бубен из человеческой кожи и хором пели песни. Мне набивал полую тыкву сушенными цветочками, поджигал и они вдыхали выходящий из тыквы дым. Становилось весело. Легко и беззаботно. Мне сплел для Кугина заклятье моментальной смерти, завязал его в узелок и рассказал, как навести его на недруга.

После они снова пили вино. Снова стучали в бубен. Пели песни.

Мне рассказал Кугину, как однажды в их селение пришел миссионер, такой же белый и такой же веселый. Как миссионер рассказывал о боге, создавшем мир и населившем его людьми, рзянцами и бессловесными тварями, чтобы все сущее славило его, всяк на свой лад. Как Мне пытался убедить его, что бог создал мир и населил его людьми, рзянцами и всем прочим лишь для одной цели – смотреть на их мучения и потешаться над их страданиями. И как он пытался уговориться миссионера обрюхатить дочерей Мне. И когда миссионер надоел Мне, он зарезал его, как свинью. Ел его плоть, а из кожи и зубов сделал замечательный бубен.

Утром Кугин проснулся, сжимая в объятиях одну из дочерей Мне. Из глубоких глазниц на него смотрела россыпь ее паучьих глаз. Скальп ее покрывали белые перья.

У противоположной стены сидел лукавый Мне. Пялился на Кугина своими фасетчатыми буркалами.

- Как тебе моя дочь? – спросил он глобтроттера.

- Красивая, – ответил тот.

- Встретил ее мать в лесу, к северу от Уула. Она жила в эвкалиптовой роще, вместе со своей сестрой, родившейся из ее отражения в водной глади горного озера. Звали ее Ули-Бурунг, и пахла она эвкалиптовыми листьями. Сестру-отражение звали Они-Бурунг, она смердела озерным торфом. Мне сразу влюбились в них. В Ули-Бурунг. И в ее сестру. Любил их в течение трех дней. После этого Ули-Бурунг отложила яйцо под кожу спины Мне. Когда Мне вернулся домой, из яйца в спине вылупилась личинка. Питалась плотью Мне, росла. Скоро Мне стал ходить с горбом на спине. В том горбу жила его личинка. Прошло лето, прошла осень. Кожа на спине Мне лопнула и на свет появилась маленькая Хати-Бурунг. Мне иногда смотрит на крошку Бурунг и вспоминает ее веселую эвкалиптовую мать.

- Мне бывал в Ууле? – переспросил удивленный Кугин,

- Ходил в Уул. Да, – радостно согласился Мне. – Много ходил. Учился. Мне в молодости, как только становился богатым, тут же шел в Уул учиться. Возвращался бедным, но умным. И так много раз. И теперь Мне не только самый богатый колдун – Мне самый умный лесной колдун. Вот так-то.

Кугин снова уснул, поглаживая рукой пышную грудь Хати-Бурунг. Проснулся уже не в селении Мне, а на берегу зловонной реки Мбегге.

Сперва подумал, что все происшедшее было мороком, порождением горячечного бреда. Но его правую руку украшал веревочный браслет с завязанным заклятьем. А на спине, над правой лопаткой он нащупал твердое овальное уплотнение. Хати-Бурунг отложила в его спину яйцо. «Ну и вот, – сказал самому себе Кугин, – Скоро стану папой».

Он пошел вниз по течению реки, которая рано или поздно должна была вывести его к Фараджи. Спина побаливала и зудела, но Кугин не решался даже прикоснуться к тому месту: боялся повредить яйцо.

Предмет №3. Кожаные меха (психопомпа для экзорцизма).

Небо. Серое, словно мозг. Бугристое, словно мозг. Темная стена джунглей, из которых доносились зловещие звуки: более сильные и опасные твари умерщвляли и пожирали более слабых. Зловонная река Мбегге, раздувшаяся и распухшая от переполнявших ее грязно-желтые воды трупов. Среди трупов неуклюже лавировали ялики плоскомордых триарийских контрабандистов и звенящие колокольчиками плоты цыганских таборов. И те, и другие яростно насмехались над бредущим по берегу оборванным глобтроттером. Кугин столь же яростно не обращал на насмешки внимание.

Внезапно в нестройный хор насмешек ворвался крик слегка знакомого Кугину голоса. Прищурился, присмотрелся и радостно заметил среди уродливых дикарских морд, путешествующих по реке, сверкающее от цивилизованности лицо доктора Роберта. Доктор размахивал руками, пытаясь привлечь внимание глобтроттера к своей персоне, стоящей на ладно сработанном плоту. И сверкал моноклем. Кугин начал размахивать руками в ответ. Монокля у него не было, поэтому сверкать в ответ было нечем.

Вооружившись шестом, доктор Роберт отпихнул мешавшие ему трупы и направил свой плот к берегу. Причалил. Спотыкаясь о витиеватые цепкие коренья, глобтроттер поспешил навстречу доктору.

Поприветствовались, как положено слегка знакомым людям. И доктор Роберт пригласил Кугина на плот, поскольку сам также плыл в Фараджи, в свой недавно купленный домик, в котором обустроил лабораторию для проведения бесчеловечных жестоких экспериментов. Кугин с радостью принял приглашение.

А над смрадно-желтой поверхностью реки парили алчные орды вечно голодных, непрестанно жужжащих мух.

В центре плота возвышался конус крытого шкурами шатра. Справа от шатра стоял закрепленный с помощью растяжек в вертикальном положении ящик, похожий на платяной шкаф. Ящик был покрыт несимметричными узорами, которые в равной степени могли быть как отвратительным декором, нанесенным безумным, лишенным представления об эстетике дикарем-художником, так и письменами мерзкого, противного человеческой природе наречия. Заметив интерес Кугина к ящику, доктор поспешил похвастаться: «Вот ради покупки этого уникального приспособления я покинул свой уютный дом в Фарадже и отправился в путешествие на этом лишенном стабильности плавающем средстве. Это шкаф для успокоения людей, одержимых сущностями из иных сфер реальности. Я держу в нем вот этого бедного юношу». Доктор поспешно, пока Кугин не потерял интерес, отворил засовы, скреплявшие дверцы ящика, и с торжественным выражением, обезобразившим его угловатое, похожее на морщинистую землю лицо, продемонстрировал Кугину заключенного в ящике узника. То был подросток лет пятнадцати, туземец с черной дырой во лбу, вкрученным в правый висок измерительным прибором с запотевшим циферблатом, гигантским хоботоподобным носом и с громадными, но при этом плотно прижатыми к черепной коробке ушами. Кугину от вида этих ушей стало так неуютно, что он принялся оттопыривать пальцами свои собственные уши. Пристально наблюдавший за действиями глобтроттера доктор почесал свой монокль и сказал: «Да, мальчонка уникальный уродец, даже по местным меркам красоты. Но примечателен он не только своей исключительной внешностью. Сущности из иных планов бытия превратили разум этого бедолаги в портал для вхождения в наш мир. Нездешние твари танцуют джигу в его уродливой голове. Когда он попал ко мне, он был одержим аж шестью зловредными тварями, принуждавшими его совершать омерзительные и обескураживающие поступки. Я извлек их всех».

Кугин терпеть не мог все, что связано с порталами, пришельцами из других миров и одержимостью. Терпеть не мог всю жизнь, а после путешествия в Уул и вовсе возненавидел. Все обитатели Уула были одержимы. Одержимы пришельцами из других миров. Прибывающими в наш мир через магические порталы.

Ему удалось справиться с отвращением, охватившем его от услышанного. После секундного кривлянья он сумел придать лицу восхищенное выражение.

Довольный доктор продолжил: «Взгляните на псиметр. Вы появились на моем плоту как нельзя вовремя. В голове этого бедолаги опять гости. Вам повезло, Кугин. Вы сможете стать свидетелем процесса экзорцизма. И описать все в своем репортаже. И я не буду возражать, если вы сохраните в своем зеркале несколько отражений, а я попаду на них – с моей замечательной психопомпой, меха которой изготовлены по специальному заказу, по традиционной технологии. Из человеческой кожи. Сопло духозаборника выточено из человеческих шейных позвонков. Крепежные элементы – также из человеческих костей. Все проклеено клеем, сваренным из человеческих хрящей. Психопомпа из человеческой плоти. Мало кто из экзорцистов современности сможет похвастаться такой».

Чтобы уважить доктора, Кугин сохранил в памяти зеркала несколько отражений. Доктор с напряженным лицом качает меха психопомпы, сопло которого вставлено в голову туземного подростка. Доктор пересаживает извлеченную сущность в специальный сосуд. Доктор запечатывает сосуд соломонопечатью. Доктор с победным видом демонстрирует улов – извивающихся на дне сосуда многоногих существ, похожих на туманных, полупрозрачных сколопендр с птичьими головами.

«Поразительно», – прокомментировал происходящее Кугин. Его тошнило от отвращения. Но он справился и беззаботно засвистел прилипчивый мотивчик. Который тут же прилип к доктору. И вскоре они свистели уже вдвоем.

Незаметно и беззвучно подкрались вечерние сумерки. Из своих дневных нор выползли ночные птицы. На длинных ногах-ходулях они вышагивали по мелководью и выклевывали глаза у проплывавших мимо трупов. При виде трупов, плывущих лицом вниз, птицы недовольно и обиженно кудахтали. Громко. Навязчиво. Надоедливо.

Предмет №4. Подушка из Альфреда Ильича Тулкасова, графа и авантюриста.

Поужинали. Сухарями и копченым мясом. «Не человечина ли?» – апатично подумал Кугин, но спрашивать у доктора не стал. Это уже превращалось в привычку: подозревать самого себя в неосознанном каннибализме. Людоедом в Триарии был каждый второй. Но если туземцы и местные рзянцы употребляли в пищу человеческую плоть лишь по необходимости, то для пришельцев из Ведении поедание себе подобных стало модной изысканной забавой, запрещенной колониальными властями, и от того лишь более привлекательной.

Выпили пальмового вина. Побеседовали о разном, и так как доктор оказался весьма энциклопедическим и разносторонним человеком, беседа вышла увлекательной. Кугин не удержался и рассказал о своих приключениях в деревушке колдуна Мне.

Прозвонил механический будильник, и доктор отправился кормить своего узника. Кугин тоже вышел из шатра. Уселся на слегка влажные бревна плота. Любовался закатом. Разглядывал плывущие по реке трупы, пытаясь угадать, какому животному принадлежали ранее те или иные разложившиеся и объеденные останки.

Вернулся доктор. Посмотрел на Кугина. Весело так. И зловеще.

И сказал: «Хорошее у вас, Кугин, лицо. Характерное. Хотелось бы мне такое обезобразить. Скальпелем. Жаль, что вы не позволите».

Кугин не позволил.

Помолчали. Долго.

Пока закат не утратил своей визуальной привлекательности.

- Скажите, – вновь пристал к Кугину доктор Роберт. К ночи в докторе пробудилась какая-то очевидная склонность к зверствам, что весьма нервировало глобтроттера. – Что вы планируете делать с вашими спиногрызом? Я мог бы удалить его из вас. И забрать себе, в коллекцию.

- Ну уж нет, – возмутился Кугин. – Скажите тоже, удалить... Это мой ребенок. Выношу. Выращу. Ни в чем нуждаться не будет.

- Вы же понимаете, что это не ваши мысли. И чувство привязанности к этому не родившемуся еще существу тоже не ваше, – попытался урезонить глобтроттера доктор Роберт. – Вам эти мысли диктует эмбрион-паразит. Что вы должны оберегать его. И любить. Не слушайте его, давайте я его лучше вырежу. Больно не будет.

Доктор заговорщически подмигнул моноклем. Кугин, никогда монокля не носивший, подумал, что это отличный фокус. Надо научиться так. Он представил себе, как будет разговаривать с куратором Жабковским и зловеще так подмигнет моноклем.

- Ладно, как знаете, – нахмурился доктор. – Я, кстати, недавно раздобыл одну редкую вещицу. Подушку из кожи вашего коллеги-глобтроттера. Младшего, неудачного сына графа Тулкасова. Знаете, чем примечательны графы Тулкасовы?

Уставший от всего происходящего Кугин пожал плечами в ответ.

- Их род происходит от самого чернокнижника Оэпина Тулкаса, бастарда короля-сновидца Олафа I. От отца Оэпин получил сновидческие способности, которые, в свою очередь, в той или иной степени передались его потомкам. Из плоти Тулкасовых изготавливают мощнейшие ритуальные инструменты для сновидческих обрядов. Очень ценятся среди практиков сновидческой магии.

- Вы занимаетесь сновидческой магией? – удивился Кугин. – Вы показались мне рациональным рыцарем науки, паладином логики и знаний, чуждым наивной веры в волшебство.

- Не волшебство. Магия, – обиделся доктор Роберт. – Магия – это та же наука, только называется по-другому.

- Как знаете, – не стал спорить ожесточенно зевавший Кугин.

- Хотите спать? Отлично. Великолепная возможность использовать подушку из Тулкасова. Разделим наши сны. Вы побываете в моем, я в вашем.

- Ну давайте, раз вам так хочется, – согласился глобтроттер. – Добро пожаловать в мои кошмары.

Прошли в шатер, убранством похожий на выездную лабораторию безумного профессора. Доктор Роберт расчистил на полу место, расстелил соломенный матрас и после недолгих поисков извлек из кучи хлама, сваленного у дальней стены шатра, подушку из Тулкасова – длинный кожаный валик с двумя углублениями и ремнями для фиксацииголов сновидцев.

Легли, ремнями закрепили головы в углублениях. Доктор Роберт заснул сразу. Кугин заснул еще быстрее.

Глобтроттеру приснился океан. Желтый песок пляжа. Синее небо влажно шуршало разноцветными фантиками облаков. Две пальмы склонили друг к другу свои лохматые головы, шевелили листьями, судачили о чем-то. Дом из витой шипастой раковины гигантского моллюска. Кугин не сомневался, что этот дом – его. Дом, в котором он живет со своим ребенком, выросшим из отложенного Хати-Бурунг яйца – маленьким шалунишкой-рзянцем, еще не определившимся, кто он: сынишка, дочурка, человечек, цаплекактус, капуцин, улей с пчелами. Кугин зовет его в честь матери, то Хати-Хати, то Бурунг-Бурунг.

Глобтроттер зашел в дом. Рассеянный свет еле-еле просачивался сквозь толстые перламутровые стены. Внутри все как нравится Кугину. Столетняя утварь, которую он привез из старой деревенской избы своих сектантов-родителей. Книги – много книг. Патефон. Тихонько звучала музыка. Саксофон, заходящиеся шквалом бластбитов барабаны, рычание электрогитар и виолончели. Он слушал эту музыку когда-то давно, во времена своего школярства в Бейертхольде. Кугин напрягся в попытке вспомнить название. Вспомнил. Wolfprowlesred.

Доктору Роберту снилось, что он умер. Лежал весь мертвенький. Не в своем новом доме в Фарандже, а в старой квартире – в панельной пятиэтажке, на окраине Восточной Клавикулы Костяного Мегаполиса. Пыльно. Ковер на стене. Он умер, но никто не заметил. Некому. Перед смертью лег на стол, заваленный чертежами, схемами, записями. Лег ровненько. Умер. Давно уже. Теперь лежал, разлагался. Рот уже ввалился. Язык распух и залихватски высунулся из щели меж синими губами. В глубоких морщинах на лице копошились мелкие вертлявые червяки, а их более крупные собратья и товарищи облепили ушные раковины, выглядывали из ноздрей, пировали в провалах глазниц.

Внезапно что-то поменялось. Все поменялось. И вот доктор Роберт уже не в квартире своей лежал, а на столе в желтом, солнечно-перламутровом жилище Кугина. И Бурунг-Бурунг, вчера мальчонка-краб, сегодня девочка, так похожая на свою серокожую мать, сидела на его вздувшемся от трупных газов животе, хлопала по нему ладошкой. Хохотала. Умильно так. До того умильно, что доктор Роберт не выдержал. Ожил. А Бурунг-Бурунг хохотала, глядя как с него осыпались вертлявые червяки. Черви. Трупоеды. Смертеглоты. Жруны.

Кугин проснулся. Отстегнул фиксаторы, удерживавшие его голову на подушке из Тулкасова. Ему было неприятно. Очень. Вышел наружу. Думал, что выйдет в ночь. Но нет – в утро, зловонное и желтое. Помочился в воду, стоя на краю плота. Одержимый маленький уродец пялился на него сквозь щели своего ящика и хохотал, так что аж давился слюнями и соплями.

С обоих сторон реку окружали темные, гогочущие голосами невиданных зверей джунгли. Кугину было гадко. Вспомнился деревенский дом его родителей. Зима. Выйдешь на мороз, взберешься на пригорочек. Справа сквозь снежные покровы проступает темная плоть пашни. Слева за голой рощицей худышек-осин чернеет крестами кладбище. Хорошо. Холодно. Чисто. В воспоминаниях — так вообще почти стерильно.

Проснулся доктор Роберт. Вышел, крякнул недовольно, вдохнув полную грудь серо-желтого речного зловония. Помочился, стараясь попасть струей в раскрытый рот плывущего за плотом трупа мартышки в украшенном вышивкой триарийском бурнусе.

И сказал:

- Эта мелкая тварь, которую вы вынашиваете в своей спине, управляет вами даже во сне. Внушает вам любовь к себе. Чтобы вы оберегали ее. Удивительный механизм выживания. Заставить вас любить ее. Наполнить ваши помыслы мечтами об уютном и комфортном доме. Где вы будете выращивать ее. До тех пор, пока не станете ей не нужны, – доктор Роберт заговорщически подмигнул моноклем. – Избавьтесь от нее. Я помогу вам.

- Нет. Спасибо за предложение, – ответил глобтроттер. На рациональном уровне он понимал, что доктор прав. Что это не его мысли. И не его сны. Обычно ему снились кошмары. Снились воспоминания о днях минувших: о детстве в деревне сектантов и жалкой нищей молодости в Бейертхольде. Снились сцены из ужасного настоящего – с дикарями, жестокими культами древних богов, рзянцами, невиданными зверями, насекомыми-кровососами и бесконечными кредитами, получаемыми в Банке Академии. От которых он не избавится никогда в жизни. Если только его репортажи не войдут в первую десятку по популярности. И он не начнет получать повышенный гонорар, Особый Глобтроттерский.

- Как знаете, – рассеянно откликнулся на его отказ доктор. – Покормлю моего питомца, потом позавтракаем сами.

Проснулись мухи. Их полчища черными тучами кружились над рекой. Опускались на аппетитные трупы. Чистили лапки, размножались. Откладывали яйца. Трапезничали. И глядя на это пиршество, Кугин осознал, что и сам тоже голоден.

Предмет №5. Мягкий гвоздь, выточенный из двуглавой мышцы мумии
триарийского суфия.

Позавтракали. Сухари, пальмовое вино, вяленое мясо, в котором Кугин по привычке заподозрил человечину.

- Скажите, – обратился он к усиленно работающему челюстями доктору Роберту. – Как вы, после стольких лет, проведенных в Триарии, среди дикарей-каннибалов, относитесь к поеданию себе подобных?

- Вы имеет в виду, не хотелось ли мне когда-нибудь сожрать другого доктора оргонологии, чтобы овладеть его познаниями? – уточнил доктор. И, не дождавшись ответа Кугина, добавил. – Нет. Никогда.

По тону и поспешности ответа глобтроттер понял, что доктор Роберт думает об этом. Часто. Возможно, постоянно. Кугин ничего не сказал на это. Не стал продолжать разговор. Отпил вина из своей тыквобутыли и провалился во тьму.

Когда он пришел в себя, то долго не мог понять, что не так с миром вокруг. Почему краски утратили привычную желтоватую яркость. Почему все стало тусклым, почти серым. И вообще, где это он.

Пропало бесконечное жужжание мушиных орд, стихавшие лишь с наступлением ночи. Он дышал воздухом, влажным и немного грибным, а не желтым речным зловонием. И под грязной циновкой, на которой он лежал, были не влажные бревна плота, а твердая, может даже излишне твердая, земля.

Болела спина. Куда-то пропала рубашка. Он дотронулся до больного места на спине – вместо привычного бугорка, под которым вызревало яйцо с его ребенком, пальцы нащупали заскорузлые от крови бинты и тонкие полоски лейкопластыря, удерживавшие эти бинты на его спине.

Он понял. Доктор опоил его. Снотворным. Притащил сюда, в это странное здание. Вырезал яйцо. Украл его Бурунг-Бурунг и бросил его здесь. А сам бежал, уплыл на своем плоту.

Обида и разочарованность эхом звенели в его костях.

Чье-то прикосновение вырвало его из потока хаотичных озлобленных мыслей. Вздрогнул. От неожиданности. Худая рука – с вздувшимися венами, старческими пятнами и длинными металлическими пластинами вместо ногтей – протягивала ему его рубашку. Кугин взглянул на владелицу руки – прямую, невероятно ровную, невероятно истощенную старуху. Древнюю. Провалы щек, провалы глаз, рваная линия зашитого рта. Длинные пряди редких седых волос, сквозь которые проглядывал пергаментный скальп.

Надел рубаху. И старуха протянула ему свернутый вдвое лист бумаги. Записка. Неужели от доктора?

«Мой друг, пишу эти слова с тяжелым сердцем. Едва познакомившись, мы вынуждены расстаться. Дальнейшие наши пути ведут в разные стороны. Вы встретите свою дозу невзгод, уготованных вам судьбой. Конечный пункт моего путешествия пусть останется для вас тайной.

Расстанемся мы в уникальном месте. Пребывание в нем могло бы послужить темой для интересного репортажа, достойного Особого Глобтроттерского.

Вам предстоит познакомиться с Илияс, хозяйкой легендарной в узких кругах Костяной Мастерской. Она не человек – удивительное существо, выросшее из гомункулуса, сотворенного мастером Джинеро, придворным алхимиком халифа Реталида. Обучалась искусству таксидермии, но после гибели своего хозяина ознакомилась с Мистериями Слепого, покинула двор халифа и занялась изготовлением ритуальных и магических предметов из человеческих останков.

Я не мог не заметить ваш интерес к инструментам из человеческой плоти. Надеюсь, пребывание в Костяной Мастерской будет поучительным и плодотворным.

Я должен извиниться перед вами. Я отнял у вас то, что недолго делало вашу жизнь осмысленной, превращало ее в Служение. Можете ненавидеть меня. Но подумайте сами, что такой жалкий человечишка, как вы, Кугин, мог бы предложить Ей, кроме существования в нищете и лишениях. Ее мечта о светлом доме-раковине на берегу океана осталась бы мечтой. Потому я извлек Ее из вашего тела. Пересадил с помощью Илияс в тело моего периодически одержимого питомца. Это будет великолепный опыт, блистательный эксперимент – посмотреть в кого сможет вырасти Она, если Ее созревание будет происходить в теле человека, периодически осеняемого присутствием существ из других планов реальности.

О Ее судьбе не тревожьтесь. Мой стряпчий вскоре озаботится покупкой земельного участка на берегу моря. И приобретением раковины гигантского аммонита, в которой будет обустроено наше грядущее жилье. Все как в Ее мечте, сегмент которой мы наблюдали в вашем сне.

Прощайте, мой друг. Искренне ваш, доктор Роберт».

Дочитав письмо, Кугин наконец удосужился осмотреться. Каменное здание. А может подземелье. Судя по сырым потекам в углах – последнее более верно. Освещено электрическими лампами, свисающими с грязного потолка на обросших паутиной проводах. Вдоль стены – рабочий верстак, на нем струбцины, ротационный наждак, винтовой пресс и огромным количеством приспособлений и инструментов, названий которых Кугин не знал. Ровная прямая старуха, видимо, та самая Илияс, обрабатывала заготовку из человеческой руки.

Внимание Кугина привлек сдавленный стон и шуршание в дальнем, плохо освещенном углу. Присмотрелся. То, что он изначально принял за беспорядочную груду тряпья, оказалось человеком, удерживаемом на месте полнейшим отсутствием конечностей. И ремнем, присоединенным к ошейнику на его шее. Рот бедолаги был заткнут кляпом.

Кугин позвал Илияс по имени, но та не обратила внимания. Глобтроттер попытался сделать несколько шагов в ее сторону, но к своему неприятному изумлению обнаружил, что к щиколотке его правой ноги привязана веревка, другой конец которой закреплен на кольце, вделанном в каменный пол.

Доктор Роберт был прав. Кугину выпал великолепный шанс ознакомиться с технологиями изготовления ритуальных предметов из человеческой плоти. А расходными материалами для этого станут составляющие его тела.

Кугин наблюдал за работой Илияс.

Сделала надрез, без видимых усилий сняла с руки кожу, словно перчатку. Отточенными движениями отделила от кости полоски мяса, которые аккуратно сложила в кастрюлю. Очищенные кости поместила в ведро, висящее на металлическом крюке над огнем слева от ее рабочего стола. Очистив кости от плоти, унесла кастрюлю со срезанным мясом. В другое помещение, за дверь. Вернулась. Взяла с полки банку с белым порошком. Мерной ложкой насыпала порошок в ведро с вывариваемыми костями.

Вытерла стол от крови. Насухо. Достала с полки над столом другое незавершенное изделие. Маску из человеческого лица. Расправила пальцами, полюбовалась результатом. Подвернула неровные края и зажала подвороты прищепками. Разметила с помощью циркуля. Пробила шилом отверстия в каждой метке. Вставила в отверстия металлические заклепки. Керном завальцевала их края, чтобы не выпадали. Примерила маску на стоящий в углу манекен. Довольно хмыкнула. Упаковала маску в коробку и подписала ее. Убрала коробку на полку с другими готовыми изделиями. Досыпала еще порошок в ведро с вывариваемыми костями. Не давая себе ни минуты отдыха, принялась за следующую работу. Достала с полки с заготовками крест из двух цельных берцовых костей, соединенных меж собой замысловатым креплением. Разъединила кости. Одну, ту, что более длинная, зажала в струбцине верстака. Протерла поверхность кости. Вставила в свою правую глазницу монокуляр. Разметила поверхность кости – в черновую, карандашом. Выбрала подходящего размера втиральник и начала наносить резьбу.

«Илияс!» – заорал Кугин. И продолжил на общем триарийском: «Ты – старая сухая щель, годная лишь для того, чтобы собирать в себя червивые нечистоты капуцинов, один из которых был твоим отцом, поскольку твоя мать была столь уродлива, что лишь капуцины соглашались оплодотворять ее гнилостное лоно, смердящее хуже, чем уборная в доме презренных из касты дерьмоедов, пожирающих то дерьмо капуцинов, которое не поместилось в твою смрадную сухую щель. Твоя мать купала тебя в моче капуцинов, потому что...»

Илияс с недоумением и явным отвращением посмотрела на беснующегося, сыплющего оскорблениями Кугина. Отложила инструмент для резьбы. Взяла деревянную киянку и направилась к глобтроттеру, с явным намерением проучить грубияна. Двигалась она при этом столь быстро, что Кугин еле успевал следить за ее движениями. Размахнулась и опустила деревянный молот туда, где только что была голова Кугина. Тот успел увернуться – неуклюже, нелепо размахивая руками. Еще один взмах. Еще один удар мимо цели. Старуха с невозмутимым видом продолжала размахивать молотом, а исторгавший из себя потоки оскорблений Кугин старался уворачиваться от ударов, столь быстрых и стремительных, что он едва успевал замечать их. Наконец, уклонившись от несущегося к его черепу деревянного молотка, он выбросил вперед свой правый кулак. Мощный удар утопил монокуляр в глазнице зловещей старухи. Она отшатнулась, но удержалась на ногах. Молоток вновь просвистел в воздухе – в сантиметре от кончика носа Кугина, который в свою очередь отвлек внимание старухи обманным ударом по корпусу и изловчился с силой ударить Илияс по горлу ребром ладони.

Да, он был неудачливым глобтроттером. Его репортажи не пользовались популярностью. Его слог тяжеловесен, а неуклюжая манера повествования делала скучными все истории о его приключениях. Но одного у него было не отнять: он знал толк в подлом и беспринципном искусстве фиитского бокса.

Он нанес еще один удар кулаком – в висок. Еще удар – под дых. Но Илияс словно не чувствовала боли. Швырнула в лицо Кугину свою киянку, а пока тот уворачивался, вцепилась ему в горло. Длинные металлические когти впились в кожу. Она была демонически сильна – ежедневная работа превратила старушечьи мускулы в стальные веревки. Задыхающемуся Кугину не оставалось ничего другого, как разорвать веревочный браслет, который сплел для него Мне, и направить на старуху заклятье мгновенной смерти.

Старушечьи пальцы обмякли. Она упала – голова ее с глухим стуком ударилась о камни очага, пряди редких седых волос загорелись. Кугин подтащил труп старухи поближе. И когда он принялся обшаривать многочисленные карманы ветхого одеяния, в надежде найти что-нибудь, чем можно перерезать веревку, кожа Илияс взбугрилась во многих местах, лопнула и из ее трупа начали выползать населявшие ее черви – дети Слепого.

Кугин отскочил в сторону, насколько позволила длина веревки. Он давил тех, кто подползал к нему слишком близко – подошвами ботинок и киянкой Илияс – пока черви не утратили к нему интерес и не устремились к лежавшему в углу безногому и безрукому бедолаге. Вгрызались в его плоть, буравили кровавые тоннели.

Освободившись, Кугин подошел к лежавшему напротив человеческому обрубку и с неким удивлением узнал в нем одного из своих ассистентов, Лазарева. Вытащил кляп и полюбопытствовал, как это тому удалось оказаться в столь незавидном положении.

Лазарев и Кутс возвращались в Фараджи. Написали репортаж, в котором поведали о побеге из Уула. Жабковский озвучил им сумму гонорара, ожидавшую их в филиале Банка Академии. Встретили доктора Роберта: он плыл на своем плоту, движимом с помощью загадочных сил против течения реки. Доктор причалил к берегу и пригласил их на борт: поужинать и выпить пальмового вина. После первого же стакана Лазарев потерял сознание, а пришел в себя уже в мастерской Илияс.

- Теперь у меня нет рук и ног.Черви жрут мои внутренности. Сжалься. Убей меня, – молил Кугина его бывший ассистент.

Глобтроттер отошел от хнычущего Лазарева. Нашел свои вещи. Свое симпатическое зеркало. Сохранил множество отражений – для иллюстраций к репортажу о приключении в мастерской по изготовлению ритуальных предметов из человеческой плоти. Отражения обезображенного трупа Илияс, обрубка, оставшегося от Лазарева, содержимого ящиков с ужасными изделиями. В одном из ящиков он нашел длинный гвоздь. Прочитал надпись на ящике. Гвоздь был сделан из двуглавой мышцы суфийского мудреца с непроизносимым именем. Кугин вбил гвоздь в глазницу Лазарева. И когда стих последний крик, сохранил его отражение с залитым кровью лицом и торчащем из глазницы мягким гвоздем.

Предмет №6. Омнископ из глаза юноши, страдавшего циклопизмом и судорогами.

Через неделю, в жаре своей комнатушки в Фарадже он написал свой репортаж. Подробно рассказал про свои злоключения при возвращении из Уула. Болезнь. Пребывание в селении Мне. Путешествие по реке с доктором Робертом. Сражение с Илияс в ее Костяной Мастерской. И последовавшее возвращение на поверхность – через тьму подземного лабиринта служителей Слепого.

В Фараджи Кугин вернулся не с пустыми руками. Он стал обладателем множества предметов из человеческой плоти.

Одним из таких инструментов был омнископ. При правильном использовании с его помощью можно увидеть все, что пожелаешь. Ограниченные желания Кугина свелись к тому, чтобы найти Кутса, своего второго ассистента. И может быть, отомстить за то, что тот бросил его подыхать на зловонном берегу Мбегге. И присвоил себе его репортаж.

К разочарованию Кугина, кто-то опередил его. В омнископ он увидел голову Кутса, нанизанную на кол перед святилищем в какой-то рзянской деревушке. Разочарованный, он попытался посмотреть, как дела у доктора Роберта. Но хитроумный докторишка как-то ускользнул от его взора.

Репортаж получил Особый Глобтроттерский. Гонорар полностью ушел на оплату его долгов Академии. Так что особой радости от его получения он не ощутил.

Жизнь казалось Кугину бессмысленной и никчемной. Чем-то отвратным, что хотелось прекратить, причем в ближайшее время. Он пил. Бродил по трущобным районам Фараджи; наблюдая за жалким бытом триарийских низов, он словно пытался убедить самого себя, что его жизнь не так уж и плоха.

Однажды ему приснился Мне, который поведал ему, что мстительный дух Илияс приходит к нему по ночам, требуя, чтобы колдун, чье заклятье послужило причиной ее гибели, помог в отмщении Кугину. Глобтроттер апатично выслушал Мне. И пожелал колдуну успехов в любых его начинаниях.