Третий день рождения

Юрий Эрикович Молчанов, психолог-криминалист, сидит в кресле и ждёт.

Это худой, сорокапятилетний мужчина с короткими русыми волосами и маленьким, безгубым ртом, одетый в стильный синий свитер, брюки и коричневые туфли. Часть правой туфли попадает в луч света из окна и кажется рыжей. Обычно Юрий Эрикович одевается на работу неярко, но вечером он приглашён в ресторан поблизости и собирается идти туда прямо из кабинета.

У Юрия Эриковича болит живот, и он гадает, из-за чего. Может быть, питьевой йогурт был просрочен?

Тихо постучавшись, в кабинет заходит девочка четырнадцати лет, Аня Мухина. За ней заглядывает её мать, обводит испуганным взглядом вокруг, одними губами шепчет Юрию Эриковичу: «Здравствуйте», и исчезает.

Юрий Эрикович тепло улыбается девочке.

— Здравствуй, Аня. Садись туда, где тебе удобней. Вот кресло, вот диван, вот мягкое кресло-мешок. – Голос у него глубокий, грудной, тон доверительный.

Аня выбирает кожаное кресло и садится в него.

Движения Ани плавные, танцевальные. У неё тонкая талия, длинные ноги и прелестное, но бледное лицо. Она смотрит на Юрия Эриковича тёмными глазами из-под полуопущенных век, и кажется, будто Аня не может открыть глаза шире —густые ресницы тяжелы и тянут веки вниз.

— Твоя мама рассказала мне, что ты теперь не разговариваешь. Я буду задавать простые вопросы, а ты кивай, если «да», и помотай головой, когда «нет». Хорошо?

Аня кивает.

— Пожар в кафе был ужасным, я искренне сочувствую. Ты дала понять, что ничего не помнишь о том вечере, и я тебе верю. Так случается, когда человек слишком напуган, не знает, как справиться с тем, что происходит. Психика блокирует воспоминания. Это защитная реакция, твой организм тебя оберегает. – Юрий Эрикович говорит спокойно и размеренно, будто читает с лица девочки. — Если всё оставить как есть, твои страхи не уйдут. Останутся и будут усиливаться панические атаки. Но я могу тебе помочь всё вспомнить и пережить, чтобы эти страшные события навсегда остались в прошлом. Ты хочешь этого?

Аня кивает и сжимает руки в замок.

— Есть такая методика лечения — гипноз. С греческого это слово переводится как «сон». Не все поддаются гипнозу, поэтому не удивляйся и не расстраивайся, если что-то не получится. Это один из многих способов, и мы начнём с него. — Юрий Эрикович улыбается, давая понять, что знает много способов и уверен, какой-то из них непременно сработает. — Расскажу, как всё будет происходить. Я попробую ввести тебя в транс, ты расслабишься и успокоишься, будто уснёшь, но твоё сознание будет работать. Тогда я включу диктофон – вот этот, — он достаёт из кармана серебристый диктофон, похожий на конфету в фольге, и показывает его Ане, — и стану задавать тебе вопросы. Возможно, ты будешь отвечать. Потом проснёшься, и мы всё обсудим. Это не страшно, я делал так много раз. Готова?

Девочка секунду смотрит на диктофон в руке Юрия Эриковича, и кивает со вздохом.

— Тогда приступим. Сядь поудобнее и расслабься… Расслабь руки и ноги. Закрой глаза… Почувствуй, как твоей спины касается спинка кресла…, расслабь шею. Тебе хорошо и спокойно…

Девочка сидит в напряжении, но, слушаясь психолога, расслабляется и оседает в кресле, немного сползает с него. Продолжая говорить, Юрий Эрикович включает диктофон. «Лишь бы, — думает он краем сознания, — не было слышно, как громко бурлит в моих кишках».

— Сейчас двадцатое мая, твой день рождения. Ты ждала этого дня. Ты стоишь у зеркала в новом платье, впереди прекрасный вечер, в который должно произойти только хорошее. Сегодня ты красивее, чем всегда… Отец забронировал кафе на вечер, и везёт тебя туда. Ты выходишь из машины. Чувствуешь тёплый летний ветерок?

Аня в кресле слабо улыбается. На её щеках уже лёгкий румянец. Она чувствует аромат сирени, в окружении которой стоит кафе. Слышит музыку.

— Ты заходишь в кафе, друзья ждут тебя в отдельном зале. Вот Мелисса, Диана, Ваня, Олег и Марк. Их лица обращены к тебе, все улыбаются, поздравляют, дарят подарки. Ты счастлива?

Аня кивает. Она счастлива.

— Прекрасный вечер, все в хорошем настроении. Официанты вам не мешают и заняты в другом зале. На столе угощения, твои любимые блюда. Друзья шутят и смеются, Олег пришел с фотоаппаратом и снимает всё. А теперь Дина и Мелисса несут торт. Он красивый?

— Да. – Шепчет Аня еле слышно. – Там золотые розы из мастики.

— И горит свеча. – Напоминает Юрий Эрикович, незаметно потирая живот. — Загадай желание, Аня. И задуй свечу.

— Хочу стать знаменитой фотомоделью. Хочу быть известной на весь мир. – Говорит Аня. И дует на свечу. Ей кажется, что торт с золотыми розами прямо перед ней. Аня дует снова и хмурится. – Она не гаснет. Дураки.

— Друзья решили подшутить над тобой?

— Ага. Свечка только сильнее горит. Ай! – Аня резко сжимается в кресле. — Это фейерверк, что ли? Олег фоткает, а у меня лицо перекосило. Что-то падает сверху на торт… Краска с потолка, или что-то такое. Отличный день рождения, весь потолок в огне! Теперь нас из огнетушителя польют?.. Марк ржёт, как дебил. Динка визжит, дёргает двери, а замок заело, не открывается. Дыма всё больше. Всё в дыму! – Аня кашляет и закрывает нос и рот руками. – Воняет!

— Что происходит? Что ты видишь?

— Начался пожар! Надо звонить ноль три, а у меня телефон на столе, и скатерть горит! Ванька, звони ноль три, придурок! А! Он разбивает стулом окно. Только там на окне решётка, ему не сломать, но он дёргает. Кричит: «На помощь, пожар! Дверь заклинило!» А вдруг мы сейчас умрём? Всё так быстро происходит! Что делать? Я не знаю, что делать! Динка, ты куда?

Аня дрожит и поджимает ноги.

— Ой! Кто-то берёт меня за руку и тянет. Какая-то женщина.

— Ты её знаешь? Видела раньше?

- Понятия не имею. Она меня тащит к двери, а я уже ничего толком не вижу. Там на полу вроде бы Динка сидит. Женщина с силой нажимает на дверь, вот так, плечом. Кажется, у неё что-то в руке… Открылось! Мы выходим, за нами такой дым! — Прояснившееся было лицо девочки искажается, — Эта тётка, она пихает Динку ногой и дверь закрывает... Все остальные внутри! И опять не могу открыть, почему?! Господи! Они стучат!

— Женщина куда-то тебя ведёт?

— Да. Я ей кричу, что надо выпустить остальных, а то погибнут, а она говорит – нельзя!.. Мы стоим во дворе позади кафешки. Она трясёт меня за плечи. – Анин голос звучит хрипло, как у простуженной. – Глаза режет, горло болит. Бешеная тётка, зачем она меня так трясёт?..

— Ты можешь её разглядеть? — Юрий Эрикович наклоняется вперёд и держит перед собой диктофон.

Аня замолкает, и слышно, как у неё стучат зубы.

— Ага, могу. Она старая, толстая и страшная! Всё лицо в шрамах, и губы еле шевелятся. Волос почти нет, одежда странная, как мешок из чёрной чешуи. — Аня всхлипывает.

— Эта страшная женщина что-то говорит тебе?

— Ещё как!

— Что она говорит?

Аня глотает слёзы.
— Какую-то чушь. Просит прощения. Говорит, что всё ради нас, для нашей счастливой жизни. Говорит, очень мало времени, что я пойму все сама, позже, когда вырасту. Пихает мне какую-то маленькую штуку…

— Что за штука? Как она выглядит?

— Кружочек. Мелкий, вроде пайетки, но тяжелый, холодный… В кафе Мелисса кричит!

— Ты выбросила эту штуку?

— Тётка говорит, я должна её сохранить. Должна через сорок лет передать это кому-то. Эта ненормальная заставляет меня повторять: две тысячи шестидесятый год, Москва, Курчатовский институт, Артур Осоргин. Это очень важно, очень важно. Какой-то стабилизатор, информация… Ничего не понимаю и хочу домой! Слышу сирены, пожарные едут! – Аня прерывисто выдыхает. — Наконец-то!

— Женщина убегает?

— Пока стоит. О-о-о!.. – Аня вжимается в спинку кресла. — Её лицо меняется! Я вижу, как исчезают шрамы, и рот стал другой… Она теперь не толстая, а стройная, и у неё густые волосы. Она обнимает меня, плавно поворачивается и уходит. Я вижу вспышки, будто её фотографируют, только беззвучно. Теперь всё исчезает, нет этой красивой женщины и вспышек. А я лезу на улицу через забор! Меня ловит мужик в белой футболке. И другие люди здесь собрались, вот официанты стоят в фартуках.

— А та штука всё ещё у тебя?

Аня опускает лицо к своей руке, глаза её закрыты. В маленькой ладони Юрий Эрикович вдруг видит блестящий кружок, который вспыхивает на свету, как блёстка.

— Да. Но она исчезает…

И на глазах Юрия Эриковича предмет в Аниной руке бледнеет и пропадает. От удивления он встаёт и подходит ближе. Ладонь девочки пуста.

— Пропала... Нет больше этой штуки. И скорая приехала. – Аня не замечает, что Юрий Эрикович стоит рядом. Она сидит, опустив голову, и дрожит. — Врач спрашивает, как меня зовут. Пожарные льют воду прямо в окна кафе, и двери ломают, какой грохот!... А теперь кого-то несут на носилках, но я не могу узнать, кого. Это кто-то из девочек. Платье мокрое и волос нет...

Аня плачет, и плач переходит в рыдания. Она хочет говорить, но не может.

Юрий Эрикович приходит в себя. Он потирает лицо свободной рукой, давит на переносицу.

— Теперь это позади. Ты ни в чём не виновата, ты освобождена от страха. Родители очень тебя любят. Впереди долгая и счастливая жизнь, и ты проживёшь её, как захочешь. После пожара прошло много времени, сегодня второе сентября.

Почти не думая о том, что говорит, полагаясь на опыт, Юрий Эрикович выводит Аню из транса и даёт ей коробку с салфетками. Аня сморкается и вытирает глаза. Она выглядит усталой и удивлённо улыбается.

— Как ты себя чувствуешь, Аня?

— Ничего... Вроде полегче.

— Ты помнишь, о чём мы говорили?

Девочка задумывается и отрицательно качает головой.

— Наверное, про пожар? Я рассказала, как было дело?

Юрий Эрикович улыбается ей.

— Мы с тобой это обсудим при следующей встрече. Сейчас главное, что тебе стало легче. Сфокусируйся на этом ощущении и знай, что ты не виновата. Я говорю тебе это с полной уверенностью.

Аня промокает глаза салфеткой.

— Мне можно пойти к маме?

— Конечно. Спасибо тебе за встречу. Увидимся в пятницу.

— И вам спасибо. До свидания.

Девочка кладет коробку салфеток в кресло, из которого встала, и выходит из кабинета уверенной и лёгкой походкой. Совсем не так она входила в кабинет. Есть что-то особенное в развороте узких плеч и в том, как гордо Аня держит голову. Юрию Эриковичу кажется, что он глядит вслед Ане, а видит ту женщину из её рассказа, не хватает только вспышек тут и там.

Свет на улице потускнел, зато лампа в глубине комнаты горит ровным жёлтым светом. Эрик Юрьевич спохватывается и выключает диктофон. С минуту он неподвижно стоит у стола, надеясь, что мама Ани не станет заходить к нему попрощаться. И правда, никто не заходит.

Тогда он выводит ноутбук из спящего режима. В папке под Аниным именем текстовые документы, фотографии, свидетельства очевидцев, экспертиза дверного замка. Юрий Эрикович читает, что замок признан сломанным с самого начала, изнутри открыть дверь нельзя. И, конечно, ни о каких посторонних женщинах, которые бы превратились из уродливой толстухи в красавицу, никто не знает.

Потом он выгружает в папку записанный на диктофон разговор, хочет прослушать, но вспоминает про встречу. Тогда он вынимает из ящика лист бумаги и ручку, быстро пишет: «Ложные воспоминания, ПТСР». Потом пишет: «маленький предмет в виде кружка» и зачёркивает это несколько раз.

Выходит из кабинета, но сразу возвращается, чтобы выпить «Смекту».

В начале сентября на улице ещё по-летнему тепло, листья пока не начали желтеть, но прежней весёлой зелени нет. Шумят автомобили, мигает светофор, и люди спешат по своим делам.

Спешит и Юрий Эрикович. Он выпрыгивает из такси и забегает в торговый центр, поднимается на эскалаторе к фудкорту. От дамы впереди крепко пахнет сладкими духами, Юрий Эрикович старается дышать реже и вдыхает ртом, незаметно приоткрыв губы. Взгляд у него рассеянный и мысленно он ещё у себя на работе.

Друг встречает его наверху, у входа в ресторан, и лезет обниматься. Он уже слегка пьяненький, и сияет от счастья.
— Юрка, сын у меня! – кричит он вместо приветствия. – Назвали Артуром. Артур – королевское имя, король родился! Послушай, как звучит – Артур Викторович Осоргин! Аж трясусь от радости! Невероятно!

— Невероятно. – Бормочет Юрий Эрикович. Он задумчив и долго не может включиться в разговор, только улыбается и произносит «о!» и «а!», чтобы не обидеть друга. Позже бокал вина возвращает ему бодрость.