Пирожки с капустой

– …жется, что у меня мания: я боюсь не успеть.

– Это не мания, сударь. Первый день продаж. Только сегодня скидки пятьдесят процентов! Бегите, а то не успеете!

*

он выбрался из давки, полузадушенный, сдавленно матеря весь этот бедлам, прислонился к стене, чувствуя сквозь тонкий свитер, как её прохлада унимает боль в рёбрах – мало того, что в толпе его придавили к косяку двери, так ещё и несколько раз двинули локтями в рёбра. Наконец стало полегче, в грудь потёк пусть и стерильный, кондиционированный, но дарящий жизнь воздух, лёгкие развернулись, задышали, на миг показалось, что он весь – лёгкий, невесомый воздушный шарик.

В проёме голографического рекламного экрана, словно приветствуя друга, появился призрачный Пушкин, с едва заметным французским грассированием произнёс:

– Для вас, души моей царицы…

Он отмахнулся от виртуального поэта, направился к выходу из магазина. Позади, за распахнутыми дверями отдела новинок, раздавались приглушённые крики и ругань, иногда перекрываемые голосами продавцов: «Осталось двести экземпляров! Осталось сто восемьдесят экземпляров! Одна коробка в одни руки!»

«В этом году отмечается двести лет со дня гибели великого русского поэта, – негромко обратился к нему спрятанный за полками динамик. – Наша новая модель умной куклы «Людмила" – дань уважения Александру Сергеевичу Пушкину. Искусственный интеллект, поиск ответов на любые вопросы, внимательная, нежная собеседница, двенадцать часов автономной работы; наша "Людмила" – лучший подарок вашим подругам, сёстрам, дочерям! В комплект входит гардероб из пяти нарядов: "Царевна-лебедь", "Людмила", "Барышня-крестьянка", "Татьяна Ларина" и "Капитанская дочка". Спешите купить! Никаких предзаказов и электронных продаж: товары компании "Русский мир" можно приобрести только в фирменных магазинах. Русская душа выбирает "Русский мир" и Пушкина!»

В отделе серийных товаров людей почти не было, только бесконечные ряды розовых, голубых, белых коробок, из пластиковых окошек которых на него смотрели позапрошлогодние модели кукол – когда-то такие же модные, как те, из-за которых в отделе новинок сейчас едва ли не дерутся покупательницы и редкие покупатели-мужчины. Он шёл мимо сотен одинаковых лиц, мимо одинаковых фигурок в джинсовых, шёлковых, кружевных нарядах, мимо одинаковых волос, уложенных в косы, хвосты и короны, мимо крохотных ножек в кроссовочках и туфельках, опиравшихся на серебристые, золотистые, розовые и классические чёрные подставки-базы. Сотни кукол – достаточно дорогих, чтобы их не раскупили сразу же, но и достаточно дешёвых, чтобы не остаться престижной игрушкой для богачей.

«Куклы, всего лишь куклы, мрачно думал он, идя вдоль бесконечных полок. – Просто помесь куклы и умной колонки, а крику! Нет, найду Светке другой подарок, ну их к чёрту, этих "Людмил! У неё жених есть, пусть и совершает подвиги!»

Прерывая увертюру к «Руслану и Людмиле», зазвучал диалог:

«– …Порадовать сестру, ей-ей, пора; но что мне делать с ней?

– Что ж, душенька? за чем же стало? В Москву, на ярманку невест!

– Зачем в Москву? Идите лучше В наш «Русский мир»…»

Он взглянул на полки, усмехнувшись внезапной мысли: «Раньше невест продавали на ярмарках, поштучно, а теперь – в торговых центрах: серийные модели тысячами штук, эксклюзивные – ограниченным тиражом по сотне за раз».

у выхода стояли решётчатые камеры хранения для верхней одежды: компания гордилась политикой «традиционного магазина» и не запирала товары в прозрачных боксах, но боялась, что покупатели могут спрятать дорогие гаджеты под зимними куртками и пальто. Он забрал свою куртку, вышел на улицу, вдохнул морозный воздух. Конец января в этом году был настоящей зимой, без слякоти, низких туч и разъедающей душу серости; в высоком, прозрачно-синем небе, не грея, светило беловатое солнце, под ногами похрустывал выжатый морозом из воздуха слой инея, меховая опушка капюшона быстро обросла серебристой «сединой». Делать было нечего – выпрошенный у начальства для покупки подарка троюродной сестре отгул оказался испорчен. Он снова поморщился, вспомнив давку в узковатом проходе к отделу новинок. И ведь знал, что будет эта давка, остерёгся, не лез в середину толпы.

«Ну их к чёрту, эти куклы! – снова подумал он, шагая по улице. – А зима-то хороша! Давно такой не было».

свернув в один из полузнакомых переулков – в этом районе города он бывал редко, – он остановился, разглядывая вывеску над входом в магазинчик: «ЗОЛОТЫЕ ШАРЫ. Товары для души». По бокам названия желтели стилизованные рисунки, в которых угадывались старомодные садовые цветы.

«Зайти, что ли?»

Деревянная дверь негромко скрипнула, пропуская его в темноватое помещение, пахнуло теплом, полузабытым запахом книг, плюшевых игрушек, лакированного дерева.

После солнечного дня глаза не сразу привыкли к тусклому освещению магазинчика, но вот полутьма отступила, в шедшем из окон неярком свете стали видны книжные полки и заваленный книгами же стол справа, в узком букинистическом отдельчике, и деревянные стеллажи с самыми разными вещами – слева, в основном отделе.

Он стоял, рассматривая полки. Книги казались знакомыми, словно бы он когда-то давно держал их в руках, перелистывал, но почему-то не прочитал. Может, окликнули, и пришлось вернуть этот вот томик серии «рамочка» на полку детской библиотеки? А может, он видел этот потёртый томик лирики Маршака у кого-то из старых родственников? Подумалось, что здесь, в кажущемся беспорядке томов и томиков, прячется и та самая книга, которую он искал всю жизнь?

Но он пришёл за другим – ему нужен подарок для Светки, а она не любит читать.

Он пошёл вдоль полок. Вот крохотный отдел домашней техники – старая электровафельница (во рту словно бы хрустнула ещё тёплая, сладкая вафля с тиснёным узором длинных овальчиков), радиола, на кругу которой лежала виниловая пластинка с белой этикеткой фирмы «Мелодия», тускло отражали свет мелкие грани на коробке цветомузыки – кто сейчас вспомнит о такой древности? В отделе посуды аккуратными горками стояли фарфоровые чашки, соседствуя с огромной, чуть не литровой, пенковой, с цветными каплями поливы, чайной же кружкой, расцветали пионы на чёрном жостовском подносе. На соседних стеллажах тёплым золотом отсвечивали резные деревянные вазы, наборы шахмат, шкатулки – на некоторых из них были наклеены старые, а может, и старинные фотографии с морскими и горными пейзажами и светло золотилась мозаика из соломки.

Но всё было не то, не то.

Слева, У торцевой стены, за то ли просто высоким столом, то ли стойкой для продавца, которого в магазине почему-то не было видно, стоял ещё один стеллаж. Он зашёл за стойку, напряжённо ожидая, что раздастся окрик: «Туда нельзя!», но всё было тихо.

На полках сидели и лежали игрушки – куклы, плюшевые и пластиковые звери, на полу краснела большая пластмассовая лошадка, на которой, поблёскивая карими глазами, весело улыбался полуметровый Буратино. Запахи старого плюша, пластмассы и ещё чего-то забытого, неуловимого, усилились, но не раздражали.

Он скользил взглядом по полкам, понимая, что не найдёт ничего подходящего. Просто старые, потёртые игрушки, кем-то старательно отмытые, причёсанные, в выцветших фабричных или разномастных самодельных одёжках – советские, немецкие, китайские куклы. Рядом с ними сидел наверняка самодельный Петрушка, упёрла руки в боки кукла-грелка, грустила одинокая крохотная матрёшка, укачивала младенца расписная дымковская Кормилица.

«Зачем это здесь? Мусор, даже не винтажная редкость, просто старые вещи. Ни в комнату как украшение не посадишь, ни ребёнку не дашь – детям такое неинтересно, никакой электроники».

На одной из полок сидела тряпичная кукла: круглая аккуратная головка, тонко вышитое лицо с серыми глазами и даже пипочкой носа – под ткань наверняка подложили что-то плотное, – и с едва заметной штопкой на левой щеке, почти у намеченного несколькими стежками уха, туго набитое крепенькое тело, волосы из светло-коричневой, под русый цвет, шерсти заплетены в короткую толстую косу; одета кукла была в пёстрый сарафанчик на широких лямках с воланом по подолу, короткую кофточку поверх него, на ногах – вязаные из серой шерсти носочки.

Рука сама потянулась к кукле, ощутила упругость ватного тельца, шелковистость плотной хлопковой ткани, лёгкость сарафанного ситца.

– Вам нравится Уля? – раздался негромкий хрипловатый голос.

Он резко обернулся:

– Простите, я…

– Вам нравится Уля? – повторил вопрос довольно высокий сухощавый и очень пожилой мужчина, похожий не на продавца, а на старого учителя или букиниста.

– Да, – неожиданно для себя ответил он. – Сколько она стоит?

– Пятьсот рублей. Если дорого….

– Нет. Сейчас. – Он полез в карман: пятьсот рублей теперь почти что не деньги, даже в кошельке нет смысла держать.

Мужчина улыбнулся, подошёл к столу – он вспомнил, что такие были когда-то в магазинах тканей, вот и деревянный метр лежит, – взял растрёпанную общую тетрадь в клеёнчатой обложке, пролистал до чистой, аккуратно разлинованной простым карандашом страницы, указал на строчку:

– Вы распишитесь, хорошо? У нас отчётность, надо отмечать покупателей. Сейчас я её упакую.

Пока мужчина шелестел желтоватой крафтовой бумагой, он нагнулся над тетрадью, с лёгким удивлением прочитал: «Ульяна Селина. Документы прилагаются», – и расписался в ячейке с едва заметной галочкой в верхнем углу.

– Вот, возьмите. Удачи вам! – всё также негромко и хрипловато сказал мужчина, протягивая ему пластиковый пакет с тугим бумажным свёртком внутри. – И Ульяне удачи!

Возвращаясь домой он пытался понять, зачем купил эту старую куклу? Светке он её точно не подарит – жалко, ведь Светка её тут же выбросит, – а ему куклы тем более не нужны. У родных и знакомых дочек нет, так что остаётся посадить Улю на шкаф и говорить приятелям, что это интерьерная кукла, эксклюзив. Но настроение было хорошее, помятые в давке рёбра перестали ныть, отражённые автомобильными стёклами и снегом колючие лучи солнца вызывали невольную улыбку.

Дома он, поставив кипяток на пельмени, занялся нежданной покупкой. В свёртке вместе с куклой лежали несколько листов бумаги и самодельных книжечек; он с улыбкой прочитал написанные детским почерком слова «паспорт», «диплом» и «СНИЛС, узнал, что куклу и правда зовут Ульяной, что она «родилась» в 2010 году и даже имеет профессию «архитектор», рассмотрел маленькую, распечатанную на простеньком струйном принтере фотографию совсем новой, в синей блузочке, куклы.

– Ну и куда мне тебя посадить? – спросил он, оглядывая крохотную двухкомнатную квартирку. – На шкаф в зале? Или хочешь на диван?

Подумалось было, что лучше бы убрать куклу в спальню, подальше от насмешливых взглядов приятелей, но почему-то стало стыдно царившего там бардака, и он устроил Улю в зале, рядом с монитором:

– Вот и живи тут, Уля. Добро пожаловать домой!

***

– Владя, спасибо! – восторженно ахнула Светка, получив в подарок букет мелких красных – сестре можно – роз и фарфоровую банку с японским жасминовым чаем, ароматным и жутко дорогим. – Ладушек, какой ты молодец! Представляешь, никто из этих горе-рыцарей не вспомнил про цветы! Хорошо, хоть брат догадался. Дайте вазу, мобы недописанные! Вон ту, со шкафа! Ну да, крюшонница, и что? Для меня это ваза!

– Ладя, привет! –

– О, Ладомир пожаловал!

– Дарова, Ладо́!

Он кивал, приветствовал, хлопал по плечам, пожимал руки гостей – в основном парней, потому что Светка, хотя и была модной, «прям как фотомодель», девушкой, работала в компании, где всего женского пола только уборщица да пожилая секретарь, ну а верных подруг детства, как у большинства людей, давно раскидало по другим городам, так что из десяти гостей восемь были представителями сильной половины человечества.

– Пиццу будешь? – деловито спросил темноволосый, высокий и спортивный Борис, пожав Владе руку. – Мы семь штук заказали. Тебе с чем? Морепродукты или мясную?

Он взял ломоть пиццы, коробку с куриным филе и лоточек фирменного соуса, протолкался к компьютерному столу – больше приткнуться было некуда.

– Ладя, измажешь мою Людочку – убью! – полушутливо пригрозила Светка. – Борька из Москвы привёз, еле достал, у нас их нет!

– Были, – невнятно пробурчал он, жуя пиццу. – Я пытался вчера купить, но чуть жизни не лишился.

– Если измажешь – точно лишишься, – расхохотался Борис. – Спортом не пробовал заниматься? Постоять в очереди – и уже устал?

– Там не очередь была, а мясорубка, чуть рёбра мне не переломали. Еле ноги от этих «нежных созданий» унёс. В Москве также? Или у них там по спискам пускают? Светок, а где твоя Настасья?

– На руках пишут, фирменным маркером, – Борис показал трёхзначный номер на тыльной стороне ладони.

– Гатьке отдала, – одновременно с ним ответила Светка, откинув со лба почти белые волосы. – Та давно умную куклу просит, пусть играется.

– Не жалко? На запчасти же разберёт.

– Так Настасья старая, третий год. Разберёт – будет знать, как устроена… Дайте хозяйке мяса! Кто вчера мне продул в «Защитниках Ётунхейма»? Вот теперь платите, мясом. Женька, умертвие ходячее, не вой, всё равно песней это не назовут, а вина имениннице налей! Юлька, плюй ты на эту диету! Завтра поголодаешь, бери пиццу.

Разговор перешёл на вчерашнюю игру, затем на вопросы 3d-печати, на надоевшую всем за последние годы голографическую рекламу, снова на пиццу.

Владе было весело, но иногда, глядя на новую, в ещё похрустывающем платье с фижмами, Людмилу, он ловил себя на непонятной грусти по Настасье – недавней любимице Светки.

***

Войдя в освещённый голубоватыми фонарями двор, он увидел два почти одинаковых силуэта – крепкие, круглоголовые, широкогрудые, крепкозадые, со странным сочетанием спортивной подтянутости и откровенно намекавшей на любовь к еде рыхловатости. Только и разницы, что один силуэт был двуногим, а второй носился вокруг первого на четырёх ногах, уткнув морду в размятый пешеходами снег.

– Ладо́ха, привет! – гаркнул двуногий силуэт. – Как жизня́? Чё мутите?

– Привет, Му́тя, – Он пожал руку соседу по подъезду и бывшему детсадовскому одногруппнику. – Гуляете?

– Дык! Тайчик, фу!

Четвероногий силуэт поднял башку от сугроба, взглянул на хозяина и, показывая, что сугроб ему неинтересен, задрал окорокастую лапу.

– У тебя как дела? – соблюдая правила соседской вежливости, спросил Владя.

– Предкам морозилку купил, – похвастался Мутя, они хотят летом замутить мороженые ягоды-помидоры, ну, сам понимашь. Щас с Тайчиком дождёмся подружки – такая красотка, вся грудь в медаля́х, – и к родне, на борщи с пирогами. Ты с работы? Чё так поздно-та? Мутите чё?

– Отгул отрабатывал. Пойду, а то ещё ужин готовить надо. – Он демонстративно махнул пакетом с покупками.

– Ну лады… Опять он чё-та спёр! Тайчик, фу! Тайчик, ты куда? Тайчик! АЛТАЙ, твою мать!

Уже входя в подъезд, он услышал доносившийся из-за гаражей голос Мути: «Сколько? На! Алтай, фу!»

«Опять у кого-то варежки сожрал», – улыбнулся Владя.

Мутя обладал редким талантом – он делал деньги; не зарабатывал, не воровал, не устраивал махинации – для этого он был слишком глуп, – он их делал. Иногда бывает такое – за что человек ни возьмётся, всё приносит ему прибыль. Но, несмотря на обывательские представления, талант не так уж часто сочетается с умом и другими человеческими достоинствами, поэтому Мутя был дурак, что и сам отлично понимал.

Вторым его талантом было качество врождённого добряка – не доброго человека, а именно добряка. Он зашибал, или, как любил говорить, «мутил» большие деньги и мог бы отгрохать себе многоэтажный особняк, но вместо этого построил по особнячку родителям и сестре, сам же предпочитал жить в пятикомнатной квартире, честно, по всем техническим правилам объединённой из двух. На вопросы, почему он живёт в обычной пятиэтажке, Мутя пожимал широкими накачанными плечами: «Чё мутить-та? Мне с Тайчиком хватает, и лады». Никогда не скандалил, не мстил за мелкие, неизбежные между соседями обиды, даже в детстве не любил драки, хотя и увлекался «качалкой». Одинаково дружелюбно общался и с официальными и теневыми хозяевами города, и с бомжеватыми соседями из «нехороших» квартир, без вопросов давал деньги на любые ремонты и благоустройства дома и двора, раза два по просьбе родителей помогал соседям с платным лечением, никогда не требуя возврата: «Ещё замучу». И ещё Мутя коллекционировал любовниц, каждые два-три месяца меняя одну длинноногую красотку на другую. Изредка возникали небольшие недоразумения, разрешавшиеся традиционным для Мути способом: «Сколько? Держи и не мути!»

Тайчик, породистый и многажды омедаленный ротвейлер приличных размеров, тоже был дурак и добряк, поэтому во дворе никто даже не задумывался, что этот откормленный зубастый кобелина гуляет без положенного поводка и намордника. Он не обращал внимания ни на кошек, ни на других собак, ни разу ни на кого не гавкнул, хотя иногда по приказу Мути мог рявкнуть так, что вороны с шумом взлетали с деревьев, а за гаражами надолго застревало рокочущее эхо, иногда даже позволял детям садиться себе на спину, правда, такое было всего два или три раза. Как и хозяин, он был избалован женским вниманием, потому что считался отличным производителем, так что раза два-три в месяц принимал в личной комнате породистых «дам» не только из города, но и из соседних областей. Жил он в отдельной комнате, отлично питался, что уже начало сказываться на прираставших окороках, и был счастлив.

Единственной слабостью Тайчика были тряпки, причём не все – он отлично понимал, что лежащие на диване или стуле вещи трогать нельзя. Но всё, что находилось на полу или земле, считал своей добычей. Говорили, что из-за этой особенности Тайчика в «хате» Мути на полу не было даже носков, иногда из обычно тихой (Мутя не любил шума) квартиры доносились возмущённые женские крики на тему порванных платьев, а то и шубок, прерываемые спокойным «сколько?». Но главной добычей Тайчика были детские шапки, шарфики и варежки, иногда и забытые в игровой горячке куртки и кофты, а то и одежда взрослых. Увидев «тряпку», Тайчик ненадолго замирал, в глазах разгорался огонь, он словно бы гуляя проходил мимо вещи и уносил её в необъятной пасти. По молодости Тайчик раздербанивал вещь тут же, на глазах хозяина, но после нескольких болезненных внушений от Мути понял, что к чему, и теперь, схватив добычу, нёсся к щели между гаражами, где с наслаждением превращал сворованное в кучку неопознаваемых ошмётков. На крики хозяина Мутя привычно пожимал плечами и спрашивал: «Сколько? На и не мути!» Денег хватало на покупку намного более дорогих вещей; некоторые соседи этим пользовались, специально «забывая» на детской площадке или у лавочки что-нибудь старое, но особо не наглели, понимая, что, хоть Мутя и добряк, слишком уж рисковать не стоит.

Вот и сейчас, видать, Тайчик стащил что-то и наслаждался в своём закутке, а Мутя равнодушно отсчитывал хозяину погибшей вещи новые шелестящие купюры. Владя улыбнулся, представив эту картинку, и зашагал по чистой (спасибо Муте) лестнице. Настроение после тяжёлого рабочего дня улучшилось, но впереди ждала гора немытой посуды и возня с ужином: на пельменях не проживёшь, надо нормальную еду готовить.

К удивлению Влади, посуду мыть не пришлось – на кухне были порядок и чистота. «Вот уработался, даже не помню, что посуду вымыл», – устало подумал он и занялся ужином.

Отбивные и овощи доходили в сковородках, в заварочнике настаивался чай – Владя любил юньнаньский крупнолистовой, – и он решил, что может спокойно посидеть за компом, посмотреть недавно найденную в инете короткометражку.

– Привет, Уля, – привычно поздоровался он с сидящей у монитора куклой. – Хочешь комедюшку глянуть?

За прошедшую неделю этот разговор стал привычным, даже необходимым, и Владя посмеивался над собой: «Старею, видать, скоро не с куклами, а сам с собой говорить начну, а там и деменция с Альцгеймером пожалуют». Мысль эта была шуточной, даже кокетливой, да и приятели Влади частенько так подшучивали то друг над другом, то сами над собой, отлично понимая, что в тридцать с небольшим ни о какой старости и думать не стоит.

Уля сидела в свёрнутом из шарфа креслице и с лёгкой улыбкой на круглом белом личике смотрела на экран, где герой старой короткометражки пытался обмануть чёрта, прячась от него то на Луну, то за Юпитером.

***

Промозглый мартовский ветер гнул отсыревшие, чёрные ветви кустов и деревьев, бил в лицо мелкой ледяной моросью, под ногами хлюпала серая снежная «каша», вокруг тусклых фонарей словно бы клубился туман, отчего вечерняя улица казалась декорацией к фильму ужасов. В ещё более мрачном дворе, подняв не только капюшон, но и крутые плечи, стоял нахохлившийся Мутя, дожидаясь, пока такой же недовольный погодой Тайчик сделает свои вечерние дела.

– Привет, Ладоха, – вяло поздоровался Мутя и равнодушно спросил: – Простыл, чё ли?

– Кажется, – выдавил Владя, стараясь сдержать озноб.

– Лекарства купи, – также равнодушно посоветовал Мутя. – Аспирину там, чайку травяного.

– Купил, – кивнул Владя, и вжался в капюшон, чувствуя, как ветер пробрался за шиворот. Но от ледяной мороси почему-то бросило в жар.

– Иди, лечись, – кивнул Мутя. – Я вот Тайчика выгуляю, и тоже в хату. Завтра с утра к предкам надо – батя приболел, лекарства повезу. Бывай!

Владя с трудом поднялся на свой этаж, открыл дверь, шагнул в прихожую… И замер, жмурясь от бившего из кухни яркого, до слёз, света. В следующее мгновение он понял, что свет обычный, просто от простуды болели глаза. И тут же дошло, что свет – не главное.

В проёме кухонной двери стояла незнакомая круглолицая девушка в старомодном летнем сарафане.

– Ой!.. – Голос у неё был одновременно звонкий и мягкий, с тёплыми, уютными нотками.

– Ты кто?.. – выдавил он. Сил на настоящее удивление и тем более возмущение не оставалось. Выпутавшись из куртки, он свалился на пуфик, стянул промокшие ботинки. И повторил: – Ты кто?

– Уля…

Он кивнул, делая вид, что понял. «Уля так Уля. Видать, мерещится…»

– Давай помогу, – осмелела девушка. – Обопрись.

– В сумке лекарства… – выдавил он, опираясь на девичье плечо, и позволил довести себя до кровати.

Эту ночь он помнил урывками. Тёплые руки поддерживали его голову, подносили к губам то стакан с шипучим лекарством, то кружку с липовым отваром на меду, то снова стакан, но теперь уже с обычной водой, меняли на его лбу мокрые полотенца, укрывали одеялом, потом раскрывали и растирали холодной, остро пахнущей водкой, отчего жар спадал, становилось холодно, и те же руки снова укутывали его в одеяло. Жар, холод, темнота – всё перемешалось, казалось нереальным, будто он совсем маленький, плывёт куда-то в мерно покачивающейся кровати, а вокруг то воет ураган, то кто-то напевает колыбельную без слов.

…Полузнакомый голос где-то рядом, обрывки слов: «врач… жар… соседка…».

Он попытался открыть глаза, но по ним резанул яркий свет, настолько сильный, что он застонал от боли.

– Ты проснулся? Пить хочешь? – раздался тот же полузнакомый мягкий голос. – Я врача вызвала, скоро приедет…

В прихожей раздалась трель домофона, по полу быстро прошлёпали босые ноги, скрипнула входная дверь. – Входите. Он в спальне. Я соседка. Ульяна. Как его зовут? Лад… Ладомир. Нет, не Владимир – Ладомир.

В комнату кто-то вошёл, громкий, с резким голосом. Женщина. Что-то сказала, сдёрнула с него одеяло, прижала к груди ледяной кружок стетоскопа, снова что-то сказала. Наконец стало тихо.

– Я тебе лекарство принесла, – раздался уже совсем знакомый голос. – Давай помогу. Врач сказала, что ты правильно лекарства купил. Говорит, что обычная простуда, только надо жар сбить. Ты попей.

Он, не открывая глаз, приподнял голову, сделал несколько глотков и снова упал на влажную, продавленную подушку.

***

Утро, солнечный свет скользит по лицу, греет холодный лоб; невдалеке каркнула ворона – громко, даже через закрытое окно слышно.

«Ворона… Весна пришла… Солнце…» – вяло думал он, стараясь понять, реальность это или всё тот же странный сон.

На кухне кто-то возился, слышались шум воды, позвякивание посуды, негромко хлопнула дверь холодильника.

Он понял, что нужно встать. Сил не было, но надо. С трудом сел, спустил ноги на прохладный линолеумный пол, поднялся, опираясь на спинку кровати, дотянулся до близкого косяка, сделал шаг, другой. По стеночке добрался до близкого, всего в полтора метра, угла, словно прыгая с парашютом, шагнул через коридорчик к двери санузла. Нажал кнопку слива, открыл кран, взглянул в зеркальную дверцу шкафчика.

Обычно круглое лицо вытянулось, щёки с едва заметной щетиной – борода у него росла медленно, хватало одного бритья в пять дней, ввалились, словно у мертвеца, пряди русых волос потемнели от пота и прилипли к бледному лбу, окаймлённые тёмным глаза казались чёрными провалами.

«Красавец! Кощея без грима играть можно…»

– Ты встал? – Знакомый встревоженный голос окликнул его, едва он, держась за стену, закрыл дверь санузла. – Тебе лежать надо. Давай помогу, а потом чаю выпьешь, липового. Или бульона хочешь? Я сварила, куриный.

Он, ничему не удивляясь – «Долгий сон… Хорошо…» – позволил довести себя до спальни, свалился на стул, девушка быстро перестелила кровать, поменяв пропотевшее, смятое бельё на свежее, уложила его, приподняла подушку, чтобы было удобнее полусидеть, принесла тёплого бульона.

Он прихлёбывал бульон, рассматривая сидевшую на стуле девушку. Круглое лицо, слегка курносый нос, внимательные серые глаза, небольшой рот с пухлыми губами, едва заметный шрамик на левой скуле, почти у уха. Шрамик…

– Уля? – не веря, спросил он. – Уля? Ты?..

– Да. Не успела позавчера, думала, ты позже придёшь, не слышала, как ты дверь открыл.

Он смотрел на девушку, не в силах осознать, но веря – так, как верят дети. И спросил совсем по-детски:

– Почему Уля?

– Марьяна маленькая была, не умела говорить «кукла», получалось «куля», вот и назвали меня так, – с теплом в голосе объяснила девушка. – Она добрая была, и мама тоже – наша мама. Она, когда меня шила, песенки Марьяне пела, сказку обо мне рассказывала, что будет у неё сестричка. Они меня любили.

– И бросили? – вырвалось у него.

– Нет. Марьяна уже выросла, учиться уехала. Я в её спальне сидела, она как твоя почти, мама со мной часто говорила. Три года назад… Дом старый… Подъезд начал валиться, они едва успели документы схватить, куда было обо мне вспоминать?.. Я слышала, они потом ходили, вещи собирали, но до меня не докопались. Меня потом нашли, другие люди, принесли в лавку, помыли, полечили – меня штырём поранило, – она дотронулась до шрамика. – Хорошо, у меня сумка с документами была – Марьяна делала, – так что они знали, кто я и откуда. Но как людей найти, если они из города уехали? Наверное, Марьяна их к себе позвала, туда, где училась.

Он слушал, прикрыв глаза и чувствуя под затылком мягкость подушки. Голова слегка кружилась, навалилась слабость, казалось, что это он – ватная кукла, которую баюкают ласковые руки.

– Ты поспи, тебе сил надо набираться… – услышал он затихающий голос и провалился в сон.

***

Через два дня он уже достаточно окреп для того, чтобы выйти с мобильника в инет и заказать несколько свободных длинных туник и кое-какие ткани. Заказ обещали привезти в течение суток, и он улыбался про себя, радуясь придуманному для Ули подарку. Всё это время она ходила в своём ситцевом сарафане, слишком лёгком и порядком обветшавшем.

На телефон упало сообщение, что курьер уже около дома, и он, встав на всё ещё плохо державшие ноги, выбрался в коридор. Звякнул домофон.

– Уля, открой дверь? Там тебе подарок, – негромко позвал он.

Девушка приняла от пожилого невысокого курьера огромный мягкий пакет, вопросительно взглянула на Владю.

– Идём в комнату, – поднялся он. – Посмотришь. Надеюсь, тебе подойдёт.

Она сначала с недоумением, а потом с всё возраставшей радостью разбирала вещи – трикотажные туники, несколько пар пушистых носочков и гольф, свёртки с тонкой, «под джинсу», тканью и шелковистым однотонным льном.

– Спасибо… – Уля села на диван, опустила голову, слегка вьющиеся русые пряди прикрыли её лицо, но он по голосу понял, что она еле сдерживает слёзы. – Спасибо, Владя. Спасибо.

– Я уже почти оклемался, – хрипловато от смущения сказал он. – Переберусь сюда, тут и работать можно, чтобы тебе не мешать, а ты в спальне живи, хорошо? тебе там удобнее, чем тут…

Он сбился, едва не брякнув «на шарфике», но вовремя замолчал, отвернулся к окну, чтобы тоже не показать смущения.

***

Болезнь отступала медленно, то и дело накатывала слабость, но работать-то надо, поэтому к концу недели он договорился с начальником, что пока посидит на удалёнке, поработает с чертежами, которые вообще-то нужно было сделать ещё с год назад, но они, что называется, «не горели», и начальство его не дёргало – более срочных вопросов хватало. Теперь же Владя пересматривал схемы электропитания в их офисе, уточнял, где что можно улучшить, какие линии стоит вообще убрать, а какие усилить. Электрики будут ворчать, но он знал – ему доверяют, ведь, будучи инженером, он никогда не гнушался «чёрной» работы, при необходимости таскал на объектах катушки проводов и генераторы, а то и подменял приболевших электриков на выездах.

Он работал над чертежами, слыша, как за стенкой мерно стрекочет старенькая, ещё бабушкина «Чайка» – Уля шила себе одежду. Теперь она ходила по дому в лёгком джинсовом полукомбинезончике и свободной рубашке – он отдал свою, великоватую, но хорошо сочетавшуюся с джинсовой тканью.

В ванной появились ещё одна мочалка и зубная щётка, в спальне вместо привычного мужского бардака – Владя не был лентяем, но и паталогическим стремлением к порядку не страдал, – установился скромный девичий уют, по кухне плыли ароматы домашних блюд и печёной сдобы.

Один раз, обеспокоенная его болезнью, прибегала Светка, сообщила, что свадьба с Борисом намечена на июнь: «Весной у нас работы много, а в мае нельзя» – и что Борис передаёт ему привет.

– Светлана, душенька, тебе два письма, – сообщила сидевшая на столе Людмила, в этот раз наряженная в ампирное кисейное платье. – От Бориса Анатольевича и от Юлии Николаевны. Прочитать?

– Нет, Людочка, спасибо, я сама посмотрю. Какая завтра будет погода, не знаешь?

Он слушал нежный электронный голосок и вспоминал Настасью – та точно так же, как теперь Людмила, сообщала о письмах, болтала о погоде и новых модах, только и разницы, что немного другое личико и наряд.

Звонили приятели, один раз заглянул Мутя, принёс пакет с дорогущими мясными деликатесами и бутылку коньяка: «Лечись, Ладоха, лечись. Батя у меня вот тоже свалился, с пневмонией. К нему счас рвану, вместе с Тайчиком».

За окном заканчивался март – снова холодный и ветреный, с то дождевыми, то снежными шквалами, после которых улицы блестели, словно покрытые стеклом, а водители в соцсетях обсуждали качество дорог, адреса автомастерских и цены на ремонт и запчасти. Всё было обычно, только на улицу он не выходил – болезнь не отпускала, временами накатывала слабость, и он просил:

– Уля, испеки пирожков, а? С капустой. И чаю липового сделай?

***

Возвращаться на работу после долгой болезни странно и даже неприятно: кажется, что на тебя все таращатся, что ты лишний и только мешаешь. К счастью, все в эти дни были заняты сдачей проекта, коллегам было не до возвращения Влади, и он, облегчённо вздохнув, принялся разбираться в накопившихся офисных делах – по удалёнке всего не сделать, тем более когда ты инженер-электрик. Вокруг стоял шум, где-то на кофе-пойнте играла музыка (вообще-то запрещено, но на такое нарушение правил смотрели сквозь пальцы), звонили телефоны, за окном шумела одна из городских магистралей. После домашней тишины и уюта эти суматоха и шум казались Владе маленькой копией если не ада, то уж точно чистилища, тянуло домой, к ароматному чаю, читающей книгу Уле, к спокойным разговорам и весенним сумеркам за окном. И одновременно с этим – хотелось жить, работать, с головой окунуться в эту суматоху, в обычную жизнь, от которой он был оторван почти месяц. «А сколько лет Уля сидит взаперти? – вновь и вновь всплывала неожиданная мысль. – Как ей хочется гулять?»

За ужином он осторожно спросил:

– Тебя никто не должен видеть такой? Или ты можешь выйти из дома? Тебе ведь скучно всё время одной…

Уля задумчиво повертела чашку, помолчала, после ответила:

– Если вечером, когда людей мало, то можно… Только на некоторые улицы, не всюду. Я давно не гуляла…

Он выглянул в окно. Начало апреля было тёплым, а у него в шкафу хранятся старые, ещё школьных времён, вещи, кое-что может подойти Уле… Ну хотя бы тот свитер – его тогда и Светка таскала, за что иногда бывала им шуточно бита. И кроссовки светкины где-то лежат, она их как-то забыла, купив что-то модное и ускакав домой в обновке.

– Сейчас. – Он встал из-за стола, полез в крохотный встроенный шкаф в прихожей. – Ага, вот. Посмотри, может, подойдёт?

Свитер оказался впору, кроссовки были великоваты, но это ничего – главное, что не малы, а шнуровку и подтянуть можно.

Пойдём? – он протянул руку смущённой и немного испуганной Уле, выглядевшей в этих старых, но всё-таки обновках стройнее и современнее, чем обычно.

В освещённом голубоватыми фонарями дворе никого не было. Уля остановилась на крыльце, слегка побледнела – он заметил это даже при неярком свете, – вдохнула влажный вечерний воздух с ароматами оттаивающей земли и сырой коры просыпающихся после зимнего сна деревьев, радостно улыбнулась:

– Хорошо как! Спасибо!

– Куда пойдём? – спросил он, понимая, что Уля города не знает, а значит, ему, как проводнику, нужно выбирать самые малолюдные и тихие улицы.

– Я знаю, куда! – с неожиданной уверенностью ответила девушка. – Пойдём, покажу. Мы там раньше гуляли.

Они шли по странно знакомым и одновременно незнакомым улицам – нешироким, со старыми домами всего в несколько этажей, с неяркими фонарями, словно бы прятавшимися рядом с ещё по-весеннему голыми деревьями, по улицам совсем без машин, с редкими, никуда не спешащими людьми. Владе казалось, что он видел этот город во сне – родной и одновременно странный, сказочно-таинственный? Или таким он был для него, Влади, в детстве? Может, города больше раскрываются детям, пряча от суматошных взрослых своё истинное лицо?

– Здравствуйте? – Уля радостно поздоровалась с полноватой, статной и широкобёдрой женщиной, рядом с которой шёл немолодой седоватый мужчина. – Здравствуйте, Марфа!

– Уля, какая ты модная, – низким, грудным голосом произнесла женщина. – Да, мы вот тоже погулять выбрались.

Владя смотрел на Марфу, стараясь понять, кажется ли ему, или и впрямь в ней сливались два разных образа – живой круглолицей и румяной женщины и виденной им в магазинчике чайной грелки-«бабы». Женщина была реальной, объёмной, живой, но вокруг неё словно бы едва видимым контуром проступал силуэт той куклы.

Они раскланялись с Марфой и её спутником, но вскоре Уля также радостно приветствовала девочку лет трёх с щекастой мордашкой и огромными синими – это было видно даже в свете фонарей – глазами с длинными ресницами. Девочка забавно семенила, обеими ладошками держась за руки папы и мамы, вокруг неё снова едва заметным силуэтом проступал контур крохотной одинокой матрёшки.

Владя присматривался к людям, стараясь угадать, кто из них находится в одной единственной реальности, а кто – в обеих реальностях, в двух мирах одновременно. Но понять это ему не удавалось, может, потому, что тех двух кукол он видел в их первой (или второй?) ипостаси, а остальных – нет?

***

Вечерние прогулки открывали Уле и Владе всё новые и новые места. Вот вроде бы Владя сколько раз пробегал мимо одной улочки в центре города, сколько раз бросал рассеянный взгляд на невысокие кирпичные дома, наверное, ещё дореволюционной постройки, но только теперь понял, что дома эти с неприметным, но затейливым кирпичным орнаментом – у каждого дома свой узор, – и что ведёт эта улочка в небольшой сквер, обычно пустой, но однажды Владя заметил сидевшую на скамейке полноватую девушку с короткими волосами, которой протягивал мороженое высокий узколицый парень с редкими золотыми искорками в почти чёрных волосах. Впрочем, и относительно новые кварталы девятиэтажек неуловимо менялись, и казалось, что дальше, за следующим поворотом, откроется что-то таинственное, может, дорога в сказку? Или… В будущее?

Иногда на этих тихих, малолюдных улицах, теперь уже освещаемых не фонарями, а закатным солнцем, слышались старые мелодии – видимо, кто-то включал то ли запись на компьютере, то ли и впрямь проигрыватели и магнитофоны, и казалось, что звучит сам город, играет странную, едва слышную симфонию.

В один из таких уютных вечеров Уля попросила:

– Может, сходим в одно место? Я туда давно хочу, но одной там сложно…

Владя молча кивнул, поняв, что эта просьба не об обычной прогулке, а о чём-то важном.

Они шли к окраине города – Владя в том районе никогда не бывал, даже понятия не имел, что там расположено. Было пасмурно – тёплая апрельская погода обещала смениться похолоданием и дождём, – в частных домах уютно светились окна, фонари подсвечивали едва заметную зелёную дымку на деревьях.

Вскоре Владя понял, что улица изменилась. Под ногами рос слой непонятного, сухого и хрусткого сора, обжитых домов становилось всё меньше, деревья исчезли, только кое-где из слежавшегося мусора торчали пни когда-то неохватных тополей. В окнах старых домов не виднелось света, даже отблески от фонарей словно бы терялись в глубине тёмных стёкол или бессильно бились в белёсые закрытые ставни с облупленной краской. В некоторых домах свет был – то пробивался сквозь плотные, защищавшие дом от внешнего мира, шторы, то едва заметно мелькал где-то в глубине, в обращённых во двор комнатах. Пасмурная погода скорее напоминала октябрь, чем апрель, не слышалось ни одного звука – только тихий хруст под ногами. Лишь в одном, даже не домике, а крохотном флигельке на одно окошко, горел свет, бросая на поднявшийся почти до подоконника слой мусора жёлтый прямоугольник, в котором проступали из сора тусклые пятна раздробленных гаджетов, домашней техники, пластиковых фирменных сумок, торчал кусок автомобильного руля.

Метров через сто от этого флигелька вал мусора поднялся подобием баррикады, раскинувшись через всю улицу – от забора до забора.

– Не пройти… – тихо сказала Уля. – Я думала, может, получится… Но правду говорили – не пройти… Может, когда-нибудь завал поменьше станет… Пойдём домой?

Они медленно зашагали обратно. Вот и окошко флигелька, на удивление не закрытое шторой, так что можно было увидеть часть комнатки: слева, у стены, высокий деревянный верстак, за ним сидит человек – видны только широкая, обтянутая коричневатым свитером крупной вязки, спина, обветренная щека, седые короткие волосы и седоватая, плотная, коротко подстриженная борода, крупные старческие, но сильные ладони. Владя подумал, что так должен выглядеть делающий модели парусников мастер, может, сам бывший моряк, но на верстаке был не кораблик. На сероватой комкастой вате лежали старые, с почерневшей амальгамой и облупившейся краской ёлочные украшения, рядом – отмытые невесомо-прозрачные, тут же горка сияющих свежим серебрением игрушек. Мужчина взял одну из них, коснулся кистью, восстанавливая роспись, присыпал искристым «инеем». Мастер работал, словно не зная, что происходит за стенами его флигелька, работал спокойно, неспешно, уверенными, точными движениями восстанавливая тонкую красоту. Рядом с мужчиной, почти у самого окна, стояла большая картонная коробка, в ней, переложенные деревянной стружкой, сияли хрупкие, как надежда на счастье, как неумирающая вера в добро, цветные шарики, белочки, фигурки румяных детей, золотые совы.

Владя понял: мужчина знает, что происходит вне флигеля – знает много лучше и него, Влади, и даже Ули.

– Пойдём домой, – повторила Уля, но в этот раз голос её прозвучал иначе. – Пойдём домой.

Они шли по хрусткому мусору. Сзади, освещая улицу неярким желтоватым светом, светилось окно флигелька.

***

Он сидел на полке – знакомой, опостылевшей полке в сумраке магазинчика. Рядом, в старом театральном кресле, удобно устроилась пожилая женщина, в её руках позвякивали спицы, едва слышно постукивал о стенки коробки рвавшийся на волю клубок.

Дверь тихо скрипнула, впуская девушку в потёртой курточке и белой вязаной шапочке на заплетённых в короткую косу волосах.

– Ой, простите… Я думала, это цветочный…

Она остановилась, затем осмелела, пошла вдоль полок, пролистала несколько книг, легко дотронулась до чуть зазвеневшей фарфоровой чашки, подошла к его стеллажу. Круглолицая, улыбчивая, с крохотным шрамиком у левого уха. С любопытством рассматривала игрушки, но ничем не заинтересовалась. Он видел, как беспомощно протянул к ней лапы потёртый плюшевый медведь, как грустно опустился нос улыбчивого Буратино, когда она отвернулась от него, рассматривая что-то за окном.

Девушка опять взглянула на стеллаж. И протянула руку к нему.

– Смешной. И добрый.

– Да? Подняла голову от вязания продавщица. – Да, Владя добрый. Он вам нравится?

– Да! Можно?

– Да, только… – Женщина придвинула к себе растрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке…

Сон исчез, спугнутый звоном будильника…

***

– Владя, привет! – раздалось в динамике телефона. – Ты где, мы же договаривались…

– Свет, мы на завтра договаривались, – ответил он, одновременно пытаясь разобраться в присланном заказчиком корявом чертеже.

– Да? А мы уже тут. Тогда я за хозяйку, да? Ты когда будешь?

– Скоро»

Он вовремя вспомнил, что надо сохранить файл, отрубил комп, рванулся из-за стола:

– Мне домой надо, простите!

Никто не обратил внимания – уже почти пять вечера, работают они до шести, так что можно и убежать, если что-то срочное.

Он, не обращая внимания на мокрые от дождя волосы, ворвался в полную шума и смеха квартиру.

– Ты что, серьёзно? – вопрошала Светка.

– Да, выставил… – Голос её подруги Юльки. – Я не верила, но он правда нас коллекционирует… Теперь у него новая…

– Борь, что там с чаем? – это уже Женька, давно и безответно влюблённый в Юльку.

– Кис-кис, -– нёсся из спальни детский голосок. Гатька! – Кис-кис, лови, кис-кис.

На пуфике в прихожей валялась полуголая, с обкорнатыми волосами и дырой от выдранного из спины аккумулятора Настасья.

– Ладо, привет! – Борис выглянул из кухни. – Как раз к чаю…

Владя рванулся в спальню. Восьмилетняя племяшка Бориса Гатька сидела на подоконнике и то спускала, то поднимала вверх что-то, привязанное к бельевой верёвке.

– Кис-кис, лови… Владя, привет! Ой, развязалась…

Она втянула пустую верёвку, внизу раздался едва слышный мягкий удар.

–Уля!

Он споткнулся о какие-то тряпки на пороге, ухватился за косяк. Подоспевший Борис схватил его за плечо:

– Ладя, ты что?! Она же ребёнок!

Он резко обернулся, скидывая руку Бориса, в появившуюся щель скользнула перепуганная Агафья, плача кинулась в зал: «Чего он? Она же старая!»

Ладомир понял: Борис боится, что он ударит Гатьку, поэтому и стоит на пороге, перекрывая выход. И одновременно с этим пришло понимание: а ведь он не ниже Бориса, да и в плечах пошире. Но время, время!

Он бросился к окну, дёрнул полураскрытую фрамугу, вскочил на подоконник.

– Ладя!.. – ахнули сзади. Но он уже прыгнул вниз.

Второй этаж – не особо большая высота, да и раскисший от дождя газон смягчил удар, но боль прошла от пяток до темечка.

«Ноги целы.. Где?..»

На расстоянии вытянутой руки, виляя крохотным обрубком хвоста, стоял поймавший новую добычу Тайчик. Взглянул на Владю карими дурашливыми глазами и рванул за гаражи. Для него это была всего лишь игра.

Владя, не чувствуя всё ещё жгущей ноги боли, бросился за ним.

«Уля… Порвёт… Надо успеть до гаражей…»

Первый раз в жизни Тайчика человек его опередил. И встал у заветной щели, не злой, не играющий, а… Тайчик не знал, что появилось вокруг всегда бывшего для него пустым местом Влади. Может, будь он человеком, то смог бы назвать это – не злостью, не яростью, а решимостью – той, с которой идут на смерть.

Владя схватил его за морду, попытался разжать зубы. Тайчик обалдел и сначала поддался, почти выпустив добычу. Но тут сработали полученные на тренировках в его щенячьей молодости рефлексы, и он рванул руку Влади. И опять рефлексы: «Не кусать сильно, только сжать» – говорила собачья память. Поэтому руку Влади он не прокусил, громадные клыки только содрали кожу с тыльной стороны ладони.

Тайчик совсем опешил – он никогда не вредил людям, – и, выплюнув добычу, рванул во двор.

Владя без сил и без надежды свалился на мокрую землю. По волосам текли струйки дождя, было холодно, но он ничего не чувствовал. Уля – его Уля! – измазанная его кровью, разорванная на две части, лежала в луже, в россыпи серых комочков ваты,

«»Сколько?» – вспомнился ему вопрос Мути. В висках билась мысль: «Сколько стоит убийство?.. Сколько стоит жизнь, радость, счастье? Сколько стоит мир?..»

– Владя?.. – Кто-то осторожно коснулся его плеча. – Владя, ты цел? Владя, что с рукой?

Он поднял взгляд.

Уля – грязная, в с полуоторванной лямкой комбинезончика и драным рукавом рубашки, растрёпанная, заплаканная, сидела рядом с ним.

– Владя, ты цел?

– Уля! – Он молча плакал, держа в руках обрывки куклы и глядя на живую, бледную, плачущую Улю. – Уля!..

– Тайчик опять мутит? – чуть ли не громовым весёлым голосом гаркнул Мутя. – Ско?..

Владя встал, сжимая в руках порванную куклу, рядом, прижавшись щекой к его плечу, встала Уля.

Мутя замолк, с его всегда беззаботно-весёлого лица смыло улыбку.

– Простите, ребята… – тихо сказал он. Владя увидел в глазах Мути невыносимую тоску и одиночество и понял, что не такой уж он дурак, этот Мутя.

– Простите, ребят, – повторил он и повернулся, чтобы уйти.

– Матвей, удачи тебе, – неожиданно для самого себя сказал Владя. – Удачи!

– Пойдём домой, – попросила Уля. – Я чаю поставлю.

– И пирожки сделай? С капустой? – слабо улыбнулся ей Владя, пошатываясь и придерживая на весу раненую руку.

***

октябрь залил окраинную улочку червонным и бледно-жёлтым золотом, под ногами шелестели сухие кленовые листья.

Уля кивнула на неожиданно знакомую вывеску:

– Зайдём?

На вывеске желтели стилизованные цветы, знакомо темнели слова «ЗОЛОТЫЕ ШАРЫ».

Владя кивнул с лёгким удивлением, подумав про себя: «Наверно, переехали».

Но нет, магазинчик был тот же. В знакомом тускловатом свете всё также высились стопки книг, правда, с полки исчезли вафельница и радиола, их место заняли допотопный системник и коробка с DVD-дисками.

– Вам что-то нужно?.. – выскочил из-за двери в служебное помещение тощий встрёпанный мальчишка-подросток в тёплой клетчатой рубашке и с чёрными полосами велосипедной смазки на джинсах. – Ой, Уля! Привет! Здрасьте!

Дедушка тут?

– Не-а, он к тётке поехал, в Калугу, а Шурка – в Сургут, там старые кварталы сносят. Я сёдня за главного.

– Передавай им привет, – улыбнулась Уля. – Скажи, что у меня всё хорошо.

– Ага… Телефон, я побежал!

Он рванулся к двери, за которой раздавалось треньканье старого проводного телефона.

Они вышли, Уля грустно вздохнула:

– Редко удаётся сюда попасть, может, больше и не получится. Жаль, с дедушкой не увиделась, только с Юркой.

входя в свой двор, они увидели разговаривающих у подъезда людей, вокруг которых носился неугомонный Тайчик – он то и дело подбегал к невысокой детской коляске и ласково лизал ручку сидевшего в ней малыша.

– Ладо, Уля, привет! – обрадовался им Матвей. – Познакомьтесь, это Лина.

В его голосе слышались непривычно счастливые ноты.

Стоявшая у коляски коренастая женщина в длинном, с широким подолом, плаще, улыбнулась им, и Владя вспомнил виденную им почти год назад краснощёкую дымковскую Кормилицу.

Собеседниками Матвея были помятый жизнью, но наверняка выкарабкавшийся из бед нерусский мужчина и стройная, с короткой стрижкой женщина, на лице которой тоже едва заметно проступали следы перенесённых испытаний. Владя совсем не удивился, услышав её имя – Настасья.

– Я вон чё купил! – похвастался Матвей. – Электровафельница! У бабушки моей такая же была. Лина вечером вафель замутит. Приходите в гости, на чай, а?

Уля весело рассмеялась:

– Придём! С пирожками!