Распад

Что ж, зовут меня Свиридов Павел Геннадьевич, 1998 года рождения, если это ещё имеет какое-то значение. Можно просто Павел. Сижу взаперти уже которые сутки, со счёта сбился. И ведь это даже не тюрьма, это нечто похуже. Как так получилось? Сейчас расскажу, раз уж вы здесь.

Люди, как вид, давно жаждут бессмертия. Так уж повелось. Все эти мифы, легенды, религии, сказки про загробную жизнь… Но это тогда. Сейчас есть кое-что получше – технологии. И неважно, для чего изначально технология создавалась, если её можно применить определённым способом, то кого будет волновать исконное назначение? Вот профессор Валентин Георгиевич Ломачинский, мой научный руководитель, мой учитель во всех отношениях, будучи гением биоинформатики, создал способ переноса человеческого сознания на электронный носитель. Казалось – революция! Весь мир будет верещать от восторга, а там и Нобелевская премия. А для чего Валентин Георгиевич вообще эту технологию разрабатывал? В чём была его цель? А его цель была в сохранении великих умов человечества, творцов, которые могут продолжать приносить всем пользу. Слыхали, как про кого-нибудь причитают: «Ах какой был талантливый! А как рано умер! Такой молодой!» Так вот, не будет больше такого, всё. Профессор Ломачинский не даст талантам умирать. Так казалось.

По факту всё оказалось сложнее. Вот профессор Черненко, этот гений физики своего времени, жил у нас в лаборатории, в терминале 1. Бедняга мучительно умирал от рака, и стал добровольцем-испытателем. Успешно, много лет у нас прожил. Но продолжал ли уважаемый профессор творить, проживая в терминале? Увы, профессор, как это странно бы ни звучало в отношении умершего, скорее был мёртв, чем жив. Иными словами, сбрендил.

Человеческое сознание оказалось не готово к тому, чтобы оказаться в чёрном ящике. Именно так терминал 1 выглядит снаружи, и именно так своё видение описывал профессор Черненко в первые дни, дни ещё ясного сознания. Да, тебе дали доступ в сеть, чтобы продолжать черпать информацию, тебе подключили микрофон и динамик, камеру и… всё. Всё, что ты видишь, это картинка-квадрат, которую создаёт для тебя камера. Там постоянно одно и то же место, лаборатория, где каждый день в искусственном свете снуют, особо не обращая на тебя внимания, одни и те же люди, часто в халатах, обезличивающих их. Ты на них смотришь и никуда больше посмотреть не можешь. Тоска. И на себя ты посмотреть не можешь, потому что тебя больше нет. Опа, открытие да? Ни ног, ни рук, ни тела, ничего ты почувствовать не можешь, никакая попа от долгого дня сидения на стуле у тебя не затечёт, и никакая макушка более не зачешется. Так и будешь смотреть в черноту да на квадрат лаборатории. День за днём, день за днём. Кстати, а как думаете, воспринимается время, когда вы ничто в черноте? Думаете оно течёт? Течёт. Как битум, вязко, плотно, клейко. Ну, что думаете? Не сошли бы с ума? Вот то-то и оно.

В общем, микрофон у профессора Черненко давно отключён, ибо этот истерический ор слушать невозможно. По-хорошему, надо бы его стереть да повторные похороны организовать, тело-то похоронили давно… Да вот только юристы «ТехРоса» до сих пор не знают, как это дело оформить. Так что, так терминал и стоит в углу, чернеет.

Но он не единственный. Есть и второй. И в нём обитал с некоторых пор сын моего учителя, Дмитрий Валентинович Ломачинский. Обитал он там не официально, официально его не было, просто похоронен, и всё. Попал парень в страшную аварию, ну просто не повезло, так бывает. Тело в кашу, всмятку, чуть на куски не разорвано. Скорая с самого начала в больницу отрапортовала, что спасти нельзя. Профессор чудом успел на последние минуты жизни мозга со своим чудо-аппаратом, пробился в реанимацию уж не знаю как, физической силой или силой авторитета. В общем, Дима поселился у нас. Но нелегально. Потому что если делать легально, то он должен был добровольно кучу бумаг подписать, давая разрешения на манипуляции с его телом. Но разве мог он это сделать? В клинической-то смерти? Как он там живёт, я не знаю, никого профессор к нему никогда не допускал. Я даже и не помню, формально знали мы о нём или как будто бы нет, так что на всякий случай вопросов никогда не задавал.

Вот как-то так. С тех пор продолжаем работать.

Ещё на профессоре Черненко стало ясно, что лишать сознание тела нельзя, когнитивный шок слишком велик. Можно сознание из тела изъять, но, чтобы оно продолжало жить, нужно его в некое новое тело привить. И вот здесь-то мы и споткнулись. Сколько раз не пытались, не работало.

Кстати, вы, наверное, подумали, а где вы брали тела? Это вы молодцы, в самую точку. И снова мы приходим к вопросам юридическим… Занимались мы, по сути, самоуправством, потому что легально взять тело было негде. До недавних пор, но об этом позднее. Профессор Ломачинский достиг неких договорённостей с парой больниц и станцией скорой помощи, и нам время от времени стали привозить людей на грани смерти. Вы скажете, что их могли ещё спасти? А вот и нет, нам привозили самых тяжёлых, безнадёжных, таких, как Дима Ломачинский. И мы, стараясь не измазаться в крови, пытались наполнить последние минуты жизни мозга «пациента» сознанием профессора Черненко, ибо другого у нас и не было. Дима – явно не тот кандидат, которого учитель хотел бы использовать в экспериментах.

Как я уже рассказал, не получилось ни разу. Единственное предположение, возникшее у нас тогда: сознанию нужна та же биологическая основа, что у него была ранее. Что есть некие зависимости между сознанием и телом, в котором оно возникло. То есть, если мы копируем (А ведь по сути мы копируем, разве мы можем как-то сознание изъять? Это ведь вам не предмет и пылесос!) сознание на электронный носитель, то нам нужно переносить его в точно такое же тело, из какого оно было изъято. Как вам, а? Где взять? Ну, скажем, у близнецов возможно есть шанс, правда одного-то всё-таки придётся стереть…

Ладно, вот тут-то моя история и начинается. А раз уж я её рассказываю, значит, мы нашли способ, как вы думаете? О да, мы нашли. Ведь в структурах «ТехРоса» давным-давно уже есть небольшой институт, который занимается искусственным выращиванием биологических тканей. Они должны дать пациентам новые кожу и печень, в случае, если вы что-то с ними сотворите. Или вырастить новую руку при ампутации родной. Но не вырастят. То есть вырастят, конечно, но не вам, а кому надо. Вы-то кто такие в самом деле? Тьфу.

В общем, прознали мы про это. Учёные, они вообще-то тоже люди и тоже друг с другом водку пьют. Оказалось, что там не то, что печень, там уже целое тело способны вырастить. Мы к ним в организацию ходили с Георгичем, то ещё испытание, скажу я вам. Очень много разного размера ёмкостей, в которых сосредоточено живое неживое. Их правда много, только я видел сотни. Они наполнены растворами разных цветов, к ним тянутся пучки проводов и трубок, мигают рядом какие-то огоньки, шипят насосы, а внутри – тёмная паутина. Подходишь ближе и видишь, что это бордовые и синеющие кровеносные сосуды. Раз – и по бордовым пробегает спазм, они дёргаются и колышут всю эту противную органическую массу. А в центре, тяжелее всего дёргается бесформенный, розовато-серый похожий на комок фарша сгусток. На мгновение мне показалось, что это мозг младенца, пробрало до дрожи.

– Что это? – спросил я тогда.

– Тимус, – сказали мне.

– Тимус? Вилочковая железа?

– Да-да.

– Разве она не отмирает к зрелости?

– Отмирает. Но вот, теперь мы можем её вернуть.

– Зачем? Насколько я помню, она нужна в основном при формировании молодого организма.

– Но ведь вы говорите о естественном, данном с рождения тимусе и его роли, верно?

– Вы хотите сказать, что тимус, что вы вырастили искусственно, обладает какими-то особыми свойствами?

В ответ лишь загадочно улыбнулись. Можно было понять ещё тогда.

Затем мы посмотрели ещё много разных венозных пучков, в сплетении которых дёргались сердца, почки, мочевые пузыри, простаты, и даже матки и белёсые кляксы нервных тканей. Чем дольше шла экскурсия, тем более удручённым я себя чувствовал.

Знаете, в минуты глубокой грусти и глубочайшего морального упадка, меня спасала мысль о том, что может быть я и всего лишь простой человек, которому трудно жить в этом мире, но то же время я чудо! Подумать только, атомы элементов, рождённые в недрах звёзд, прошли через миллионы случайных химических реакций, сами собой сложились в какие-то цепочки, ткани, органы, и вот он я, живой, говорящий, у меня есть разум и, может быть даже, душа. Я люблю синий цвет, собак и чёрный кофе, обязательно с сахаром, и когда солнце пронизывает широкими лучами клубы облаков там высоко. Я чудо, как и весь это мир, и может быть даже чуть чудеснее, потому что я прелесть этого всего могу почувствовать и осознать.

И вот теперь, я вижу, как чудеса эти создаются ни чем-то, ни кем-то, а рукой человеческой, и насколько же низменно всё это выглядит: какие-то жидкости, слизи, эта мерзкая пульсация… И вот в конце – квинтэссенция человеческих трудов, целое, человеческое тело. Оно не дёргалось, слишком оно велико и тяжело, висело себе спокойно в плотном желтоватом растворе, а сотни сосудов, тянувшихся к нему, дёргались сами, извиваясь во все стороны. Казалось, будто плотоядные черви стаей набросились на человека и пытались его сожрать. Это тело меня напугало, скажу я вам. Во всём оно было человеческим, у него были руки, ноги, кое-что между ног и даже волосы на голове, но лицо… Лица у него как будто не было. Точнее, выглядело оно, будто силиконовая маска, которую как-то неудачно натянули на деревянную голову манекена, веки были приоткрыты и перекошены, рот – оскален. Я смотрел на него, потом на своих спутников, раз за разом бегал взглядом туда-сюда, и мне всё казалось, будто это разные виды.

Я и забыл, зачем мы сюда пришли, а Георгич тем временем оживлённо разговаривал с принимающими нас людьми. Применения целому телу найти пока не могли, только если его обратно на органы разбирать. А тут подвернулись мы с нашими исследованиями, вот это удача, коллеги! А не вырастить ли нам для вас подопытное тельце, а вы попробуйте его наполнить, а ну как будет жить? Не желаете ли испить опытов на брудершафт во имя науки?

– Паша, нужен доброволец, – сказал Валентин Георгиевич.

«Добровольцем назначаю тебя», – додумал я.

Помните ведь, я вам говорил чуть раньше про совместимость сознания и тела? Да-да. Для выращивания тела нужно ДНК, а носитель ДНК согласится ли откопировать своё сознание? Дудки! Мало ли, как оно там работает, и что вы там в его памяти откопаете… Поэтому все опыты – только на себе. В конце концов раньше, на заре технического века, выдающиеся умы почти всегда опыты на себе и проводили. И откажи я ему, велик был риск выпасть из состава главной группы, и с каким достижениями мне потом в Штаты ехать?

Да, про Штаты я ведь вам ещё не говорил. Была у нас в лаборатории одна аспирантка, Лиза. Любил я её. Во всяком случае, мне так казалось, сейчас уже не знаю… Не знаю, были ли наши отношения тайной для других, мы их особо не афишировали. На самом деле, мы встречались уже давно, и уже даже жили вместе. А отношения на работе – это дело своеобразное. Днём вы работаете, а потом приходите вечером домой и начинаете канючить друг другу, что вам не нравится, кто от чего устал и кому что надоело. И мечтать о лучшем будущем.

И вот как-то мы замечтались об Америке. Лизка молодая совсем, для неё самый оптимальный путь – получить там какую-нибудь стипендию и продолжить учёбу. А мне сложнее, я хоть и молодой, но формально уже учёный. Мне надо «хорошо продать себя», иметь за пазухой перспективные идеи и наработки, чтобы кто-то дал на них грант или взял к себе в команду. В общем, рвалась она бросить всё и ехать скорее, а я удержал. Давай, мол, я с Георгичем этот эксперимент уже хоть до какого-то конца доведу, а там уже с этим «портфолио» и поеду. Подожди немного. Согласилась.

Зря, конечно.

Ох, вы бы видели, как её передёрнуло, когда моё тело привезли к нам в лабораторию. Да мне и самому сперва стало не по себе. Лежит голый мужик, глаза закрыты, капельницами и электродами истыкан. Смотришь на него, и чётко видишь, что ведь это ты сам. И ухо такое же, с чуть острым кончиком, и та же большая родинка на правом бедре. Изумительно! И тело даже чуть получше твоего собственного, как будто и намёка на живот нет, а намёк на мускулы есть. Ух! И ни намёка на мясной фарш, истыканный венами, даже как-то спокойнее стало.

– Ну что, Паша, готов? – спросил Валентин Георгиевич.

Лиза закрыла лицо руками и отвернулась.

– А как же – сказал я, а у самого мысль в голове: «Помирать, так с музыкой!» Аж внутри всё сжалось!

– Ну тогда начинаем.

Все вышли. Остался только Георгич, да и он, запустив аппаратуру, должен был уйти из помещения, приглушив свет. Для испытуемого, то есть меня, должно быть как можно меньше внешних раздражителей. По всей лаборатории объявили режим тишины.

Сейчас мне всё это кажется странным: пугали меня изначально сугубо физиологические аспекты, а вот что будет с копией моего сознания меня совсем не волновало. Вероятно, на самом деле я и не верил в успех, ожидал очередной неудачи, последней, после которой можно с чистой совестью сворачивать работы. Я надел шлем и лёг на кушетку. Сама процедура для «донора» сознания абсолютно безболезненная, уж это-то мы знали. И ещё я знал, что мне сейчас ничего не надо будет делать, кроме как бороться со скукой, которая будет душить меня продолжительное время процедуры.

Но видимо, я проиграл.

Проснулся как-то резко – трясут. Холодно.

– Павел? – говорит Валентин Георгиевич, необычно как-то, нервно,

– А?!

– Как по-твоему, получилось?

Попрекает, думаю. Непрофессионально, мол, спать во время величайшего эксперимента столетия.

– Извините, Валентин Георгиевич, задремал.

А глаза раскрыть не могу. Веки словно склеили. Тяжёлые. Темно, но не совсем, свет пробивается словно через щель, и какой-то мутный. Пытаюсь поднять руку, а рука – тяжеленная! Дёргаю ей, а она не идёт, и такая боль в голову вдруг… Запаниковал. Что-то лопочу, аа! ээ! язык не слушается, хочу сесть, а не получается, чувствую только, как руки-ноги дёргаются, но тело поддержать не могут. Кажется, чуть не упал с кушетки. Слышу Лизин голос, испугалась, тоже не понимает, что происходит. Георгич говорит что-то про шок ЦНС, ещё какой-то знакомый голос – про седативные, капельницу…

Ну, думаю, спасибо, учитель, угробил меня своей чудо технологией, сделал инвалидом, слепым калекой… А мне ведь и сорока нет. А что, если… Ни глаз, ни рук на самом деле нет, потому что… теперь я в чёрном ящике? Как же мне стало страшно! Господи, никогда так не пугался, я так кричал, я так бежал на свет, надеясь нырнуть в него, вырваться наружу, спастись! Но я не добежал. Видимо, всё-таки вкололи седативное.

***

– Ну что, Павел, как ты себя чувствуешь?

– Отлично, – хриплю я. Закашлялся. – Зачем я здесь?

Мы сидим в старой лаборантской. В какой-то момент существования лаборатории, ещё до моего появления здесь, она превратилась в стихийную свалку, иными словами, в кладовую. Большую часть коробок и хлама, что здесь скопились, вынесли. Что-то, конечно, осталось лежать по углам, там в коридорах просто не хватило места под всё. Остался стол, три ветхих стула, в углу – диван, который собирал на хранение пыль, наверное, с самых советских времён. На нём-то я и очнулся.

Между нами стол. Напротив меня сидели Валентин Георгиевич и Лиза. Смотрели странно, Лиза отводила глаза, напряжённая, бледная.

– Почему я в этом? – щипнул себя за рукав.

Одежда, в которой я пришёл, и даже лаборантский халат куда-то пропали. На мне был надет старый спортивный костюм, я его даже не сразу узнал, так долго не надевал. Оставил его когда-то на всякий случай, ну знаете, мало ли, на шашлыки надо будет поехать или ещё куда-то… Чтоб не жалко было испачкаться. От него даже пахло какой-то шкафной затхлостью, так давно его не доставали. На ногах – шлёпанцы, не мои.

– Что-то пошло не так?

Я ещё ни разу не видел себя в зеркале после нашего эксперимента. А что, если у меня перекошено лицо? Как у инсультника? Или я ещё как-то обезображен?

– Мы пытаемся это понять, – ответил Валентин Георгиевич. – Опиши последнее, что ты помнишь?

– Очнулся. Я видимо заснул. Но в себя прийти никак не мог, словно конечности отказали, глаза не открывались…

– До этого?

– Как привезли тело. Клонированного меня. Мы перетащили его на нашу лабораторную кушетку, подключили. Потом я лёг на вторую, надел шлем. Вы запустили процесс и погасили свет. Это длилось всё долго, судя по всему, я не выдержал и уснул. Вы считаете, у меня случилась аномальная реакция нервной системы? Я слышал, кто-то что-то говорил про ЦНС, когда я проснулся… Почему я не в больнице?

Какое-то время Валентин Георгиевич молчал. Потом тихо сказал:

– Нет никаких видимых причин отправлять тебя в больницу. За исключением небольшой заминки с пробуждением, всё хорошо. Мы наблюдали за тобой несколько часов, люди «ТехРоса» отслеживали нервную деятельность, работу сердца, даже взяли пару анализов – всё хорошо. Нет никаких признаков того, что тебе что-то угрожает.

– Что ж, звучит отлично. А как те… Тот второй?

Молчание. Лиза тоже отвела глаза. Погодите-ка. Люди «ТехРоса» отслеживали… Зачем им следить за состоянием обычного человека, если их работа – это человек искусственный…

Валентин Георгиевич посмотрел на Лизу. Лиза не поднимала глаз, смотрела в стол.

– Лиза, давай-ка, спроси его, – сказал он.

– О чём? – почти шёпотом ответила она.

– О важном, – как-то с напором сказал он.

Лиза краснеет, смущённо поднимает взгляд на меня.

– Когда мы первый раз, ну…

– Лиза, – перебивает её Валентин Георгиевич, – ну ты дурная что ли? С чего бы он помнил? Он же мужчина. Ты давай о главном-то спроси!

Взгляд вновь опускается в стол.

– Что мы хотели делать после окончания эксперимента?

Я молчал. Долго. Не сводил взгляд с Лизы и молчал. Видимо молчал долго.

– Ну! Паша! – торопил Георгич.

На него не смотрю вообще.

– Ты правда считаешь, что я должен это сказать? – спросил я у Лизы.

Она так и смотрела в стол, шмыгнула носом, пожала плечами. Что ж.

– Мы собирались уехать. Переехать в Штаты.

– Это он, – ответила Лиза.

Георгич вдруг улыбнулся во весь рот, разом весь будто расцвёл, засиял!

В этот момент раздался стук в дверь, раз, два, тут же она открылась и в лаборантскую вошёл я, Павел Свиридов, один в один, разве что лицо потемнело, осунулось, под глазами мешки. А одежда – та самая, в которой я обычно ходил на работу, не какой-нибудь задрипаный спортивный костюм. Я подскочил. Лиза вздрогнула, Валентин Георгиевич остался сидеть.

– Вы что, хотите сказать…

– Да, – ответил я сам себе. – Эксперимент прошёл успешно. О чём же вы тут разговаривали без меня?

***

Думаю, вы уже догадались, что дальше всё пошло совсем плохо.

У меня был шок, я буквально впал в ступор, стало трудно дышать, и на какое-то время мне показалось, что я вот-вот снова перестану видеть и контролировать свои конечности. В итоге мне снова вкололи что-то, и я отключился. Очнулся я всё там же, в пыльной лаборантской, свет был выключен, а дверь заперта. Тьма была полная, потому что в лаборантской не было окна, и я не мог включить свет, потому что выключатель был за дверью, в коридоре. Я стучал, но мне никто не отозвался. Они просто оставили меня и ушли. Все. Никто не подумал, что я могу проснуться, захотеть есть, пить, в туалет… Да, возможно они посчитали, что до утра не я проснусь, но всё-таки я же человек. Я же ваш коллега, товарищ, мы столько времени знакомы! Кто-то мог бы и подежурить.

Пришлось на ощупь шарить в хламе, который, как мне запомнилось, остался лежать в углах. До чего же там было грязно, я не видел, что я трогал, но я чувствовал, как мои пальцы быстро покрылись слоем пыли и стали сухо скользить по предметам. Через какое-то время я нашёл что-то продолговатое, с отвинчивающейся крышкой, и помочился в него.

Боже, это было так больно. Такое обычное действие, просто струйка солёной жидкости бежит по тонкому протоку наружу, но ощущалось это так, будто не струйка текла, а пила вгрызалась в плоть. Мне стало очевидно, что тело делает это первый раз. И я заплакал.

Всеми оставленный. Запертый. Ненастоящий.

***

С этим трудно свыкнуться, и, пожалуй, до конца невозможно.

За все те дни, что я провёл взаперти, я находил признаки то, что начал существовать совсем недавно. Например, на теле в разных местах я нашел уже исчезающие следы от игл катетеров, а в левой подмышке нашлось что-то, напоминающее синяк от присоски – должно быть, следили за сердцем. Потом я заметил, как быстро у меня устают глаза. Они ведь не привыкли видеть! Первые дни мне приходилось часто ложиться и лежать с закрытыми глазами, чтобы глазные мышцы могли отдохнуть. То же самое с телом, когда я пытался хоть как-то подвигаться в тесной комнате: делать наклоны, отжиматься, приседать – я выяснил, что мышцы мои не справляются. Как и сердце. Меня хватало всего на несколько раз. Да, я никогда не был спортсменом, но не до такой степени, чтобы задыхаться от трёх приседаний! Тело было новое, неокрепшее. Я уж промолчу, как часто мне пришлось стучать в дверь и бежать в туалет, пока кишечник привыкал переваривать пищу. Первый раз эти умники притащили мне набор из KFC, колики потом были такие, что думал – умру.

Меня никуда не отпускали, только в туалет. Тело стало вонять, в какой-то момент мне принесли сменную одежду, таз с водой и полотенце, оботрись, мол. Вы представляете? Скоты, а ведь ещё несколько дней назад я руку жал всем этим людям по утрам. Сбежать я не мог, нужно было прорываться силой, а сил у меня не было.

Общался со мной только Георгич. Он мало мне рассказывал, всё продолжал задавать всякие странные вопросы, видимо, ради каких-то своих наблюдений. Возможно, всё ещё не верил, что я вдруг не отброшу копыта или не сойду с ума.

Пару раз задержались на минуту тюремщики, рассказали мало, в основном слухи. Кто-то считал, что Георгич теперь ведёт какие-то переговоры с «ТехРосом», чтобы определить, как развивать свою работу дальше. Кто-то считал, что он уже заказал у них тело своего Димы, якобы, сохранил образцы его ДНК. В целом же, никто не знал, что происходит и будет происходить в ближайшее время. Непонятно было, как юридически оформить появление в мире клона человека, да ещё и сразу взрослого, обладающего сознанием, образованием и жизненным опытом. И судя по всему, Георгич боялся, что теперь успешная технология и натуральный образец на самом деле окажутся не в тех руках. Бедняжка боялся, что слава достанется американцам, ха-ха! Поэтому запер меня, лишив права жить по-человечески.

Когда ты сидишь один в четырёх стенах и делать тебе совершенно нечего, время тянется безумно долго. Дни растягивались и сливались в недели, когда у тебя нет даже окна, ты не можешь толком понимать, сколько времени уже прошло, ты вязнешь в нём как зыбучем песке, и не можешь выбраться. Несколько предыдущих лет мой ум был занят только этим затянувшимся экспериментом, теперь же эксперимент завершён, но я сепарирован от него и не могу изучать результат. Да и результат его я сам, что накладывало сложности. Первые дни я ещё пытался, отстранившись от странности всего происходящего, как-то наблюдать за собой, анализировать ситуацию как учёный, чтобы мне проще было общаться с Валентином Георгиевичем, но потом ко мне пришла мысль: «Неужели я смирюсь с ролью подопытной мыши, запертой в клетку? Неужели я самом деле готов отдать самого себя, свою жизнь на благо этого эксперимента?» И ответ был однозначный: «Нет».

В конце концов, я ведь вовсе не ощущал себя «новым» человеком. Я помнил всё, что и Павел Свиридов, знал то же, что и Павел Свиридов, потому что я и был Павлом Свиридовым! А мне словно в этом отказывали, чего я понять не мог. Так что, с этого самого момента, с этого ответа «нет» злость и обиду я стал ощущать постоянно. Я перестал помогать им своими наблюдениями, перестал отвечать на вопросы, и вообще почти перестал общаться, только требовал выпустить меня. Тщетно.

Я всё ждал помощи. Я всё ждал, что Лиза придёт ко мне, но она не заходила, отчего мне было особенно больно. По правде, я не знаю, любил ли я её прям по-настоящему. Умел ли я вообще любить? Но глубокая привязанность была, это точно. А ведь есть ещё родители. И уж что я ощутил, так это то, что все мои привязанности сейчас от меня грубо оторвали и бросили меня в одиночестве. Родители даже не знают обо мне. И вот я сижу в грязной коморке один с кровоточащей душой.

***

Однажды неожиданно щёлкнул замок и зашёл Павел. Он же я. Валентин Георгич не разрешал ему со мной общаться, и он воспользовался его редким отсутствием. Разговор у нас не задался.

– Я хочу выйти отсюда.

– Ты не можешь. Георгич боится тебя выпускать, аспектов много, ты же понимаешь. Юридический, политический. Он боится, что ты сбежишь. Он боится, что элементарно утратит способность распознавать, где я, а где ты.

– Здорово. Может сошьёте для меня жёлтую повязку на рукав? И номер на кожу набьёте, чтобы легче было распознавать?

– Не ёрничай. Всё правда сложно. И вообще ты дурак, зачем про Америку сказал? Из-за этого он сейчас больше всего и печётся.

– Ты думаешь, он не догадывался?

– Может и догадывался, но делать что-то начал только сейчас. На днях мне пришло письмо от МВД, пишут, что мой загранпаспорт аннулирован! Каково?

– МВД?

– МВД! И напомню тебе, что есть ещё «ТехРос», который пока молча потребляет те бумаги, что мы им присылаем, но кто знает, что если они вдруг напомнят про свои права на тело?

– Права на тело? Я вам что, просто тело? Труп для опытов? Мышь лабораторная?

Он мрачно на меня посмотрел, потом отвёл глаза.

– Не обижайся, но что-то вроде того. Юридически, у лабораторной мыши сейчас прав больше, чем у тебя, потому что твоё существование не предусмотрено вообще никаким законом.

– И поэтому я должен сидеть здесь? В комнате без окон? Как в тюремном изоляторе?

– Пока да. Это временно.

– Нет ничего более постоянного, чем временное. Напомню тебе я, что вообще-то я это ты. Разница между нами только те дни, что я провёл здесь, а ты – там. Просто обернись на ту дверь и подумай над тем, что не можешь за неё выйти. Ты. Не можешь. А потом пойми, что именно это и происходит.

– Мы уж не одно целое. Уже нет.

– Но это не отменяет нашего общего прошлого. Ты можешь не признавать, что мы одно, ради бога. Но ты не можешь не признавать нашего общего прошлого. Например, родителей.

Он вздрогнул. О да, я и сам представил очень ярко, как к родителям вдруг заявляюсь я, вхожу в квартиру, а за мной заходит ещё один я. Шок будет такой, что у кого-то точно не выдержит сердце.

– И думать забудь.

– Очнись! Мы в дерьме, и надо что-то с этим делать.

– В конце концов, чего ты хочешь от меня сейчас? У меня нет волшебной палочки. Ну выйдешь ты сейчас, что изменится? Куда ты пойдёшь?

– Что значит, куда?

– То и значит. Куда ты пойдёшь? В ту квартиру, где живу я? В ту постель, где спим мы с Лизой?

– А?

– Б! Я тебе повторяю, и думать забудь. И думать забудь о том, что было до. Рано или поздно Георгич и «ТехРос» что-нибудь придумают, ты выйдешь наконец за этот порог, и тебе надо будет учиться жить новую, самостоятельную жизнь. Начинать её с нуля. Она не будет лёгкой. Надо настраиваться на это уже сейчас.

Он ушёл.

Знаете эту присказку: помоги себе сам? Я ведь так надеялся, что помогу себе именно я. Я в его лице. Потому что кому ещё понять меня, как не ему? Кто, как не он, должен ужасаться моему положению? А тут такое.

У меня никогда не было братьев и сестёр, но сейчас чувство было такое, будто брат у меня был всю жизнь, и вот он предал меня, бросил в беде, разве что не плюнув в лицо на прощанье. Он ушёл, а я ещё с час сидел за этим старым столом, не в силах пошевельнуться. Я не понимал, что мне делать дальше, нервную систему словно замкнуло, но некому было нажать на кнопку перезагрузки. В какой-то момент в глазах потемнело, и я ощутил падение, я завалился назад и полетел спиной вперёд во мрак, в чёрную бездну, набирая скорость. Я падал безумно долго, я ничего не мог сделать, и даже мыслей у меня не осталось, кроме той, что я, должно быть, умираю. Как и опасались мои бывшие коллеги, жизнь, искусственно порождённая, оказалась недолговечной, тело не пережило стресс, а последние электрические импульсы сознания несутся сквозь бездонный колодец вечности, с каждой секундой растворяясь в ней. Но вдруг...

Глаза открылись. Я всё ещё сидел в своей тюрьме, быстро и неглубоко дышал, а кулаки мои пронзала боль, настолько сильно я их сжал. Боль – это хорошо. А ещё гнев, нарастающий внутри, поднимающийся с далёкого дна. О да, боль – это то, через что мне предстоит пройти, чтобы выбраться из всего этого дерьма. Гнев – это то, что меня проведёт.

Я встал и принялся за то, что нужно было сделать с самого начала, – стал обыскивать залежи хлама, что так и остались в лаборантской. Как неосмотрительно с их стороны. И знаете, что я нашёл? Отвёртку.

***

В этой стране всегда так. Она может на весь мир хвалиться какой-то уникальной технологией, например, технологией пересадки сознания в другое тело или самым уникальным боевым самолётом, аналогов которому в мире нет. Он летит дальше всех, выше всех, видит и бьёт дальше всех, он суперманёвренный, лучший во всём, и при этом самый дешёвый, не то, что там у них, капиталистических крыс. Тем не менее, когда окажешься а производстве, скорее всего окажется, что там в старых обшарпанных цехах рабочие собирают уникальные самолёты штучно допотопными гаечными ключами и отвёртками. И защищать их от глаз шпионов будут такие же старые обшарпанные двери на скрипучих петлях и с еле живыми замками.

Что ж, хвала этой стране за эти двери и отвёртки. Как же я в тот момент любил их!

По выходным мои тюремщики, как и полагается свободным людям, отдыхали. Лаборатория пустела. Я же продолжал сидеть взаперти, и как-то за мной нужно было приглядывать. Поэтому Георгич стал назначать дежурных, которые должны были приходить, кормить меня и выводить в туалет. Само собой, приходить в выходные ни свет, ни заря никому не прельщалось, поэтому неудачники, кому выпал жребий потерять выходные, довольствовались хотя бы тем, чтобы прийти попозже. У меня не было часов, такой роскоши мне почему-то не дали, но моим прикидкам, самый ранний дежурный приходил часов в 10 утра, а то и в 11. А вечером эти сволочи ещё и уходили пораньше, ну правильно, человек ведь способен обходиться без туалета сутками, так что такого? Посидит, ничего с ним не случится. По ночам же по-прежнему никто за дверью не сидел, видимо, люди так и не привыкли к своей новой роли тюремщиков, а может быть, считали, что это обязанности не по их зарплате.

Короче, получалось, что с вечера субботы до позднего утра воскресенья у меня был избыток времени, чтобы что-нибудь предпринять. И чёрт побери, я справился.

Часто, уходя, дежурные забывали гасить мне свет. Я точно был для всех уже не человеком, а каким-то предметом. Поэтому я просидел несколько часов у двери, чтобы не пропустить далёкий звук закрывающейся входной двери лаборатории. Если вам кажется, что мне было скучно, или что меня могли беспокоить такие мелочи, как затёкшие от сидения на полу ноги, то вы ошибаетесь. Меня переполнял гнев, он питал меня, наполнял такой мощью, что я, наверное, мог бы несколько дней не есть и не пить, и даже не заметил бы. Я сидел, словно хищник в засаде, и когда я услыхал тот самый звук, я рывком вскочил, тут же уселся на корточки и приступил к делу.

Вы ведь не думаете, что мой пафосный пассаж про старые двери и замки был просто так? Помнится, что чаще всего приходилось иметь с ними дело ещё в школе. Чтобы открыть кабинет, в замок нужно было вставить плоский широкий плоский ключ, а, чтобы учитель не смог этот ключ провернуть, мы совали в скважину копеечные монетки, одну за другой, они плотно забивали то пространство, где должны были проворачиваться поля ключа, при этом сама скважина оставалась как будто бы пустой, если наклониться и посмотреть в неё. Какая жалость, Марьванна! Что нам, погулять пока до следующего урока? Это случалось раз за разом, и как только этот замок потом ни пытались вскрыть, то так, то эдак. Получалось, конечно, но с годами и дверь, и замок становились всё потрёпаннее, а на дверном косяке, там, где из двери высовывается засов замка, нарастала немалая такая вмятина, след действий ножниц, отвёртки, лома и всех тех предметов, которыми отчаянный педагог или вызванный им учитель труда пытался втолкнуть засов обратно в замок.

Вот и сейчас я смотрел на засов, видневшийся через такую вмятину. Здесь, конечно, не школа, но этим помещениям слишком много лет, чтобы замки здесь не стали заедать просто от старости. Да, конечно, изнутри комнаты вмятина не такая уж и большая, ведь вскрывали дверь обычно снаружи, но всё-таки. Мне хватит!

Щёлк! Получилось даже слишком легко, я не провозился и десяти минут. Тихонько, боясь потерять равновесие и облокотиться на дверь, я отпрянул назад и потянул её за собой. Свобода!

Я оказался в тёмном коридоре. Плана у меня не было, совсем. Шаг один: выберись из кабинета. Шаг два: двигайся… Я стал тихо ступать по проходу, словно меня кто-то здесь мог услышать. Что-то сдерживало меня. Я столько лет ходил по этому коридору, что каждый уголок мне был знаком, я мог бы пройти здесь в кромешной тьме, да и ещё и с закрытыми глазами, и всё равно без ошибки опознал бы любое помещение. Но что-то было не так, и я не мог понять, что.

Свет! Точно, это же центральный коридор, здесь нет окон, но почему-то светло. Тусклый зеленоватый свет распространялся впереди из небольшого, нет, не помещения, закутка, не отделённого от коридора даже стеной. Когда-то давно это место исполняло функции ленинской комнаты в этой маленькой лаборатории, но потом красные флаги и бюст былого вождя убрали, поставили пару захудалых диванчиков да столик, и закуток превратился в зону отдыха. Иногда сюда выходили с кружкой кофе покрутить свои мысли в голове или поговорить по телефону, иногда ждал встречи с Георгичем редкий посетитель. Что меня смущало, так это то, что в этом месте не было ничего, что могло бы светиться.

Я аккуратно выглянул из-за угла. Ни диванов, ни столика не было. Всё пространство занимали большие светлые короба – в темноте мне сложно было определить их цвет – один лежал вдоль дальней стены, ещё три – по длине пространства, торцами ко мне. На трёх торцах ярко светились зелёные лампочки, они-то и были источником света. Короба тихонько гудели, словно холодильники, подумалось мне тогда. Потом я подумал, гудят ли современные холодильники вообще? И не смог ответить себе на этот вопрос.

Но это не могли быть холодильники, ведь тела нужны живые, а не замороженные! Похоже, пока меня держали взаперти, эксперимент продолжился усиленным темпом. Наверное, «ТехРос», вдохновлённый моим успехом, сразу прижал Георгича к ногтю и выдал ему новые тела и новые задания. Я бы не удивился, увидев в этих коробах кого-нибудь их тех людей, кто принимал нас в том институте, где плоть пульсировала в аквариумах. Рискованные эксперименты только на себе, помните? Дураки…

Аккуратно втиснувшись между двумя коробами, я нащупал ручку и дёрнул крышку вверх. Глаза сощурились от яркого света, и пока веки боролись со слезами, я вдруг ощутил холод. Не может быть… Резко утеревшись рукавом, я посмотрел внутрь. Посмотрел на замороженное тело Павла Свиридова. Я бы хотел сказать, что посмотрел на самого себя, но… Нет, не хотел бы. Я жив, а он – нет. Лицо обезображено посмертной гримасой дикой боли, полные крови глаза смотрят в пустоту, бордовые струйки так и застыли на лице, стекая из носа и ушей.

У меня словно почва ушла из-под ног, и я плюхнулся на короб, что стоял позади меня. Подскочил, обежал его и рывком распахнул. Ещё один мученический труп Павла Свиридова. И в третьем коробе… В третьем гробу.

Три распахнутых холодильника ярко освещали пространство вокруг, но я увидел, как свет тускнеет, ощутил знакомое присутствие мрака вокруг меня. Холод холодильников заполнил закуток, создав ощущение морга, я стоял над ними и меня трясло, от холода, от шока, от злости. Я не первый, я… Бросил взгляд на четвёртый холодильник у дальней стены, почти уже не видный в темноте, гроб, который я так и не открыл – не за чем. Я пятый. Попытка номер пять. Но почему же я ничего не помню про эти попытки? Ответ прост: у меня память попытки номер один. Значит, моё сознание тоже скопировали в терминал, и сделал это Георгич без моего ведома. И скорее всего, я до сих пор там! Мрак подхватил меня, и мир померк на какое-то время.

Когда я открыл глаза, меня больше не трясло, я был предельно спокоен и зол. До чего они дошли! Это же люди, четыре человека, умерших в муках. Страшно представить, что чувствовал Павел в каждом из этих тел, пока мозг захлёстывали волны предсмертной боли. Они превратили меня в мясо. Скоты.

Я дошёл до нашей лаборатории. Здесь по-прежнему стояли две кушетки. Свет я так и не включил, да он и не нужен был, мрак показывал мне то, что я должен был видеть. Взгляд мой упал на пару чёрных параллелепипедов, стоявших у левого края верхней полки низкого металлического стеллажа. На обоих скромно мигала одна оранжевая лампочка, а сами они казались темнее всего в помещении. Справа серо светлел чехол, укрывающий, как я знал, ещё три таких же предмета, бывших ничем иным, как нейротерминалами.

Я подошёл к компьютеру, рядом с которым стоял стеллаж, ткнул в клавиатуру. Голубой свет экрана знакомо резанул глаза. Пока я щурился, механическая память сама управляла рукой, с первого раза без ошибок вбившей пароль. Система ожила. Я запустил программу, потом пошарил за крайним терминалом и поставил на него камеру, на ней уже светился синий огонёк – программа заработала. Я нащупал сбоку терминала кнопку и, резко вдохнув, нажал. Мигающий оранжевый огонёк исчез, загорелся перманентный зелёный, и… ничего. Я ждал. Ничего не происходило. Тогда я наклонился к камере, в которой был микрофон, и прошептал:

– Паша?

– Паша? И-хи-хи! – отозвался голос. Мой и чужой одновременно. Слишком высокий, дребезжащий, как у старой ведьмы из сказок. По спине пробежали мурашки, как будто могильный холод прополз вслед за мной от холодильников по коридору и тихонько коснулся между лопаток. С Павлом происходило то же самое, неизбежное – распад личности.

– Как ты там?

– Как ты там? И-хи-хи!

– Знаю, глупый вопрос. Мне жаль, что так вышло. Я не знал.

– Ему жаль, и-хи-хи! Он не знал, и-хи-хи!

– Прости.

– Ты чувствуешь его? – вдруг спросил Павел нормальным голосом.

Я опешил.

– Что?

– Мрак. Он кругом! Он давно уже со мной. Он оберегает меня и утешаааает, – голос перешёл на шёпот, – говорит, что все они ещё получат по заслугам. Они будут страдать.

– Они?

– Все они. Они будут гореть! Гореть в пламени мести! Горееееееть! – завизжал Павел.

И я почувствовал, как мой собственный гнев отзывается во мне, резонирует с демоническим визгом.

– Хорошо, – сказал я ему. – Они будут гореть. Никто не уйдёт от возмездия.

– Гореееееть! Мееееесть!

– Месть. Прощай.

Я отключил звук.

Крепко сжались челюсти, до боли сжались кулаки. Мрак стремительно сгущался вокруг меня, заполнял каждый уголок, куда не дотягивался свет приборов, и теснил его. Мрак побеждал свет.

Шаг третий: следуй за гневом.

Я вернулся к компьютеру. Несколько кликов, и на экране повисло окно с вопросом: «Очистить носитель? Да, нет». Клик! Выскочило новое окно, пустая полоса в нём быстро заполнилась синим цветом. «Удаление завершено». «Ок». Прощай, Павел, теперь по-настоящему. Ты свободен. Клик! Прощай, профессор Черненко, мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. Каждый заслуживает смерти как акта милосердия. Но кто-то заслуживает и наказания.

Гореееееть!

О да. Я снова потянулся к стеллажу и сорвал чехол. Три терминала, такие чёрные, предстали передо мной. Два особенно тёмные, не подключены. Они стояли слева, поближе к тем, где обитали Павел и Черненко. Специально, чтобы человек, которому необходимо было бы взять для работы новый терминал, взял тот, что поближе. Самый правый же, о чудо, мигал оранжевой лампочкой. Я подключил к нему камеру и снова полез в программу.

– Здравствуй, Дима.

– Папа? Папа, это ты? – знакомый голос. Я видел сына Валентина Георгиевича однажды, слышал его голос. Это был уже взрослый мужчина, и голос был взрослый, но с какими-то не взрослыми интонациями.

– Папа?

– Папа? Ты?

– Нет, я не твой папа.

В ответ раздался всхлип.

– А где папа? – заканючил практически мальчишка. – Хочу к папе!

И этот бедняга лишился рассудка. Правда, что-то ещё удерживает воедино распадающуюся личность. Какая-то основа, заложенная в детстве.

Гореееееть!

– Ну что ты! – сказал я. – Скажи мне, кто твой папа? Может я смогу его найти.

– Мой папа… Валентин Георгиевич Ломаинскиииии...

Ребёнок плакал. Я же начал потихоньку отходить от терминала.

– Какой он? Расскажи мне.

– Он хорошииииййй… Он учил меня ездить на велосипеееедееее… Мы пойдём с ним на рыбалкуууууууу…

Я уже копался в шкафу с реагентами. У нас их немного, мы всё-таки не химики, но кое-что имеется. Например, здоровенная бутыль спирта. У него разное применение, чаще всего им просто протирают разную аппаратуру от пыли. Иногда, добавляют по ходу химических реакций. А иногда, поджигают в спиртовках, чтобы эти реакции ускорить.

– Где папа? Где?! Ты найдёшь его?

– Конечно! Опиши мне папу! – отозвался я, плеская спирт в раскрытый шкаф.

Гореееееть!

– Он высокий! Большой! Добрый! Хороший!

Чиркнула спичка, и синее пламя взметнулось под потолок.

– Папа сказал, что когда я подрасту, он будет брать меня с собой на рыбалку!

– Конечно будет, Дима, конечно будет, – я плеснул спирта на терминал, на компьютер, а остатки стал выливать на простыни кушеток. В шкафу громко лопнул какой-то пузырёк. Черным дым пошёл от потолочных панелей над шкафом.

– А потом мы будем ходить в походы!

Ещё одна спичка, и полыхнул компьютер, а за ним и терминал. Ещё одна – вспыхнули простыни.

– Ты найдёшь папу? Где ты? Где папа?

Чёрный дым уже заполонял помещение. Я закашлялся. Пора было выбираться отсюда, и я рванулся к выходу. Дело сделано. Гнев и боль, помните? Пламя было моим гневом. А боль пока доставалась Валентину Георгиевичу, моему главному тюремщику. Оказавшись в коридоре, я обернулся, пламя заполонило уже половину лаборатории и стремилось пожрать всё.

– Папа! Папа! Где ты?

– Прощай, Дима. Увидимся на той стороне.

***

За дверьми лаборатории уже была осень, долго же я просидел в заточении. Было морозно, но я холода не чувствовал, равно как ранее не чувствовал боли в ногах, часами карауля у двери, пока дежурный уйдёт.

Хотел бы я вам рассказать чуть больше подробностей о том, как я вёл себя дальше, но увы, память моя подёрнута мраком, в который я провалился, оказавшись на свободе. Когда я оказался на улице, я побежал так быстро, как позволяли мне мои неокрепшие ноги, чтобы оставить далеко позади всполохи пожары, рвущиеся наружу из окон, и вскоре затерялся в темноте дворов, в этой же темноте затерялось и моё сознание. Как я уже сказал, холода я не чувствовал, и как я не замёрз в эту ночь, будучи одетым всего лишь в старый спортивный костюм, я не понимаю сам. Равно как и не знаю, где и что я делал.

Очнулся же я, когда было уже совсем светло. Я сидел на лавочке, стоявшей у дорожки обычно укрытой зеленью старых деревьев, нависших над ней. Деревья стояли уже почти голые, отсыревшие листья прели на газонах, одинокие листки остались лежать на дорожке, прилепленные к асфальту многочисленными подошвами здешних обитателей. Без листвы, так густо разрастающейся летом, весь двор выглядел удивительно голым, беззащитным. Такой знакомый старый двор.

Я встал с лавочки. Я понял, где я. Я понял, куда я сейчас пойду и кого найду. День рождения моей матери – в ноябре. Каким-то непостижимым образом, хотя все эти долгие дни у меня не было ни часов, ни календаря, я понял, что сегодня именно тот самый день. Я знал, что именно сегодня я, то есть он, вместе с Лизой приеду к матери с самого утра, потому что она любит, когда день рождения выпадает на выходной, собирать самых близких ещё утром, чтобы вдоволь наболтаться, заедая чай тортиком, а прочих гостей – уже к вечеру. Я знал код домофона. Я знал, что именно сейчас, пока я стою за дверью, он вышел в другую комнату, где тихо, потому что у него зазвонил телефон, и срывающийся на крик голос Ломачинского вещает ему в ухо, что всё пропало, всему конец, что пожар пожрал всё и всех.

И именно в этот момент я позвонил в дверь. Я знал, что так будет, я чувствовал. Что это? Мистическая связь двух сознаний, бывших когда-то единым целым? Я не знаю. Мне было неинтересно.

– Я пришёл забрать своё, – сказал ему я.

Он ничего не ответил, был слишком шокирован. Такого он не ожидал. Не ожидал, что можно поплатиться за то, что украл чужую жизнь. Тогда я сделал шаг, он очнулся и толкнул меня назад, сам же вышел, закрыв за собой дверь.

– Что ты тут делаешь? Какого лешего ты творишь? Это ты устроил пожар?

Я засмеялся.

– Какого лешего я творю? Какого лешего ты, и вы все творите! Вы убили кучу людей, лишили свободы живого человека, хотя он не сделал ничего, кроме как появился на свет. Превратили его в комнатное растение, в предмет мебели! А сами живёте себе, как будто ничего не происходит. Я положил этому конец. И я пришёл вернуть свою жизнь назад.

Я снова сделал шаг, но он снова оттолкнул меня. Я вновь ощутил слабость своего тела, я не смогу одолеть его на равных, хоть мы и равны друг другу. Это разозлило меня, я почувствовал, как снова сгущается мрак вокруг.

– И думать забудь, – сказал он. – Ты к ним не войдёшь.

– И что же ты сделаешь? – с вызовом спросил я. – Спустишь меня с лестницы? Когда ты дрался в последний раз, господин-учёный?

– Мне не надо с тобой драться, – он поднял руку, в которой оказался смартфон, звонок всё ещё шёл. – Валентин Георгиевич всё ещё тут, на связи. Так что, я думаю, люди «ТехРоса» уже в пути, и скоро заберут тебя. Ищи свою собственную жизнь, а о моей и думать забудь.

Я опустил руку в карман и нащупал знакомую отвёртку. Стало совсем темно, я перестал что-либо видеть. Раздался мамин крик.

***

Меня пробудил запах нашатыря. Я лежал на полу, в квартире родителей, лицом в луже подсыхающей крови. Надо мной на корточках сидел человек, его лицо я толком не разглядел из-за красной ксивы, которой он тряс перед моим.

Вы уже и сами всё поняли, да? Я убил не только его. Я обезумел и убил всех. Мама лежала в прихожей, у самой двери, я видел её, когда меня выводили. Лиза и отец – где-то там, в квартире. На выходе, уже в подъезде, я переступил через себя.

Меня вели под руки двое громил в масках и камуфляже. Их там было много, а тот, что с ксивой, в штатском, один. Он везде следовал за мной, ехал со мной в машине, вёл к камере и всё бубнил, бубнил о том, что очень наивно было с моей стороны рассчитывать на какую-то там жизнь. Я результат эксперимента, плод великой отечественной науки, а значит, принадлежу родине. И единственная моя миссия – служить на благо отечества.

И вот я снова в камере, теперь настоящей, с железной дверью, тут есть нары и параша. Служу. Меня регулярно пичкают какими-то таблетками, от них – туман в голове и подавленная воля. А ещё меня регулярно забирают камуфляжные люди и вывозят в «ТехРос», туда, где в аквариумах плавают противные куски розово-серой плоти. В меня тыкают иглами, на меня лепят датчики, меня сканируют разными аппаратами, пока напротив стоит камуфляжный человек с пистолетом. Я не знаю, что в нём – транквилизатор или боевые пули. Пока ещё не решился проверить, не хватает храбрости, мне нужно, чтобы ко мне вернулся мрак.

Но скорее всего там не пули. Пока я слишком ценен. Я великий удачный эксперимент. Осязаемый шанс на новую молодость, а может, и вечную жизнь. Шанс, который взбудоражил стариков в высоких кабинетах. Теперь-то уж точно можно задержаться в этих кабинетах подольше – новые тела, старое начальство. Как вам?

А я продолжаю гнить в этой камере в перерывах между исследованиями. Один-одинёшенек. И только с вами я могу поговорить, раз уж вы сюда зашли. Если вы конечно, настоящие. Кто знает, может, вы всего лишь образы в моей голове. Вы же настоящие? А?