Пустое сердце Пьеро
Если бы я мог… Если бы понял!
Разгулявшийся ветер налетел с новой силой, швырнув в лицо хлопья ноябрьского снега. Отшатнувшись, я рухнул на скамейку, стараясь сохранить уплывающее в темноту сознание. Без толку. Слишком ярко догорал закат над Обью, слишком сильно ныло где-то внутри мёртвое сердце.
Если бы знал заранее, почему она так смотрела. Понимал, откуда печаль в раскосых зелёных глазах!
Ветер не унимался, лишь заунывно тянул печальную песню, а снег, наметённый на мои колени, не таял. Время почти подошло. Вдыхая запах разлапистой ели, нависшей над лавочкой, я в который уже раз вспомнил её руки.
***
Всё началось с прикосновений – мягких, но полных силы. В душной темноте я ощущал касания узких пальцев, плясавших по мне. Странное дело – чем дальше они двигались, тем яснее и чётче становились ощущения. Пляска пальцев сменялась мерным поглаживанием ладонями, чтобы вскоре вновь оставить на теле свежие отпечатки. Нежные руки дышали жизнью, касаясь меня везде. Иногда казалось, что они глубоко внутри, перебирают внутренности, собирая их в отлаженный механизм.
Не знаю, сколько это продолжалось. Когда пальцы отыграли на груди финальный аккорд и исчезли в темноте, моих уст коснулось что-то новое. Что-то мягкое, с лёгким привкусом болотной ягоды, что-то пахнущее полынью и мятой, что-то, похожее на девичьи губы.
Но по пробуждении были лишь луна и звёзды тёмной осенней ночи. Надо мной, подо мной и вокруг меня шумел увядающий осенний лес. Я был совершенно гол, и злой ночной ветер забирался, казалось, под самые рёбра. Пришлось встать.
Отряхнув налипшие на спину листья и остатки травы, я огляделся. Лунный свет заливал небольшую поляну, выхватывая из кромешной тьмы очертания низенькой избушки. Едва взглянув на неё, я понял: это мой дом. Место, в которое нужно возвращаться раз за разом.
И я вернулся. Открыл чуть скрипнувшую дверь, погрузился в душный полумрак хижины.
Здесь было так же тесно, как казалось с улицы. Дом, состоящий из одной комнаты, освещали четыре свечи, робко приютившиеся в углах. Их света не хватало, чтобы разогнать темноту отовсюду, и она скапливалась в центре, обращая ко мне настороженный взгляд отсутствующих глаз. Чуть не ткнувшись лицом в пучки сушёных трав, свисающие с потолка, я замер на пороге. Это явно был не простой дом. У дальней стены тлела жаровня, распространяя по комнате дурманящий дым, а по обе стороны от неё ползли рунические узоры, перебегая со стен к потолку и обратно, прячась за шкафами и полками. Пол покрывал не то пушистый ковёр, не то тёплый мох – казалось, стоит сделать пару шагов, и ноги угодят в трясину, прячущуюся под тёмно-зелёной подстилкой.
Всё-таки, я решился. Стоило переступить порог, и тьма под потолком зашевелилась. Но, не успел я испугаться, как оттуда на пол спрыгнула девушка. Одежды на ней не было – тело скрывали длинные чёрные волосы, тянущиеся до пола и даже чуть волочащиеся по нему вслед за хозяйкой. Пошатываясь на тонких длинных ногах, незнакомка подошла совсем близко, изучая меня раскосыми глазами, блестящими в неверном свете, как два малахита. Я тоже глядел на неё, не отрываясь: казалось, в целом свете не найти никого красивее. В бледной коже, туманно-заинтересованном взгляде и открытости голого тела было что-то неправильное и запретное, но манящее и обольстительное.
- Очнулся, значит.
Она провела рукой по моей щеке, после чего развернулась и подошла к жаровне.
- В…Вроде того.
- Чудненько, - аккуратным круговым движением незнакомка залила водой шипящие угли.
Я не знал, что сказать. Впрочем, девушку это не беспокоило: вытащив жаровню на улицу, она некоторое время там копошилась, потом вернулась в хижину.
- Рассказывай, что помнишь?
Я прислушался к себе.
- Ничего. Совсем ничего.
- Мда, - хмыкнула девушка. – А я-то думаю, чего ты тут пень изображаешь. Даже имени не осталось?
Я потупился.
- Ожидаемо, - она установила жаровню на место и убрала мешочек с углями куда-то в шкаф. – Я тебя в лесу нашла, уже холодного. Пришлось колдовать.
- Колдовать?..
- Угусь, – посуетившись у одной из полок, незнакомка протянула мне аккуратно сложенный тряпичный свёрток. – Надевай. Нечего голым шастать!
- Так ведь ты шастаешь, - заметил я, натягивая серо-зелёные штаны из плотной ткани.
- Я ведьма. Мне можно.
Разговор опять прервался. Молчать в её присутствии было комфортно: тишина словно бы обволакивала собой, как махровое одеяло. Пока я застёгивал пуговицы на бледно-жёлтой рубашке, ведьма опустилась на четвереньки и стала что-то нашёптывать избушке, иногда прикладываясь ухом к мягкому полу. В дальнем углу заскрипели доски, и из стены побегами лещины выросла деревянная кровать. Не поднимаясь на ноги, хозяйка проползла к очередному шкафу, откуда извлекла чистое постельное бельё.
- На! – бельё полетело на кровать, а ведьма одним упругим прыжком оказалась рядом со мной. – Поживёшь тут какое-то время.
- Зачем?
- Я так сказала.
Сопротивляться её словам было невозможно. Я не сразу это понял, но попался в цепкую хватку голоса, нежного с хрипотцой, текучести и чёткости рассыпающихся по воздуху фраз. Когда ведьма говорила, её хотелось слушать вечно.
- Документов у тебя нет, воспоминаний о семье или друзьях тоже, о самом себе ничего не знаешь. Так что поживи у меня, так пока будет безопасней.
- Ведь…ма, - шёпотом произнёс я, пробуя древнее слово на вкус.
- Угу, - кивнула она. – Но лучше зови Марьяной.
Так я и стал жить у неё. Безымянный, беспамятный, бессмысленный. У меня могла быть где-то горюющая семья, могла быть важная миссия. Но остались лишь Марьяна и её избушка где-то в глубине сибирских болот.
***
День в избушке начинался незадолго до рассвета. В четыре утра ведьма выбиралась наружу, с пустой корзинкой на локте. Зная, что она вернётся через пару часов с многочисленными листочками, ягодами и корешками, я вставал и принимался за уборку. Не то, чтобы это требовало много времени: всего-то оттереть пятна зелий со стола, подмести ил, нанесённый босыми ступнями Марьяны, да отмыть посуду, оставшуюся с вечера. Ещё я готовил завтрак.
Она возвращалась, когда солнце ещё только щекотало опушку леса. Стряхивая с непослушной чёлки капли росы, Марьяна ставила полную корзинку у порога и шлёпала за стол. Невероятно длинные волосы волочились за ней по полу, собирая в себя ржаво-жёлтую листву, запоздало зелёные травинки и сонных от холода насекомых. Мы завтракали по-английски, в тишине, потом ведьма заползала по стене к потолку и таким образом пробиралась на второй этаж дома. Никаких лестниц в избе не было: в потолке, на высоте около двух метров, просто зияла круглая дыра, в которую Марьяна и забиралась. Мне туда никак было не попасть. Через пару минут из тёмного отверстия свешивались локоны ведьмы. Взяв в руки гребень и ведро тёплой воды, я принимался их вычёсывать, осторожно убирая весь лесной мусор. А сверху летели звонкие вопросы:
- Ну как, не вспомнил ещё?
- Не-а.
- Совсем ничего?
- Даже имени не всплывает.
- А может, тебе просто нравится мне служить?
В знак протеста я слегка дёргал гребнем. Марьяна шипела и больше подкалывать не пыталась.
- Тебя совсем не пугает и не удивляет моя природа, - как-то заметила она.
Я лишь пожал плечами, любуясь блеском прядей, лежавших на моих ладонях.
- Может, я и до этого имел дело с ведьмами?
- Вряд ли. От тебя бы в таком случае мокрого места не осталось.
- Наверное, после потери памяти мир стал казаться настолько странным и незнакомым местом, что ведьмовство в него вполне вписывается.
Днём Марьяна спала или рылась наверху, подготавливая что-нибудь для вечера. Я же шёл гулять, закутавшись от кусачего ветра в старый серый сюртук. У Марьяны вообще не было никаких современных вещей: она говорила, что рядом с ней электроника сбоит.
Лес, замёрзший и лысеющий, встречал меня настороженно. Хмурясь кустистыми еловыми бровями, он бросал в лицо клочки паутины, колол зарослями шиповника, скрывал свои богатства. Но, с каждым разом забредая всё дальше, я учился его понимать и слушать. Иногда удавалось найти какую-нибудь особенно симпатичную ветку или причудливо изогнувшийся корешок. Я тащил их в избушку, и к пятнам ила на полу прибавлялась деревянная стружка. Марьяне нравились выструганные моей рукой фигурки.
- Может, ты был скульптором?
- И утонул голым в болоте, пытаясь добыть себе корягу посимпатичнее?
- С тебя станется! - и, вильнув бедром, она направлялась к печи, на которой уже закипала кастрюля с зельем.
Зелья, отвары и наговоры ведьма готовила по вечерам. Не знаю, от чего так – может, заходящее солнце наполняло их особой силой, а может, Марьяне просто лучше думалось в тёмное время суток. Избу наполнял уже знакомый мне душный дурман, и девушка начинала колдовать. Иногда всё ограничивалось смешиванием ингредиентов, но чаще всего ведьма нараспев выкрикивала слова заклятий и танцевала в неверном свете жаровен странные ломанные танцы. Оторваться от неё в эти моменты было совершенно невозможно, настолько неправильным и прекрасным одновременно выглядело молодое тело, бьющееся в судорожной пляске, окутанное тьмой и вязким дымом. Казалось, сам воздух дрожит с Марьяной в такт.
Уже глубоко за полночь ведьма опускалась на пол, обессиленная и прекрасная в своей хрупкости. Я помогал ей подняться и усаживал за стол, отпаивал можжевеловой водкой. Постепенно краски возвращались к лицу Марьяны, и она облегчённо откидывалась на спинку стула.
- Зачем ты это делаешь?
- Надо, - отмахивалась Марьяна. – Потом продам, платье куплю.
- Зачем? Ты ведь голая целый день.
- Ничего ты не понимаешь. Я ведьма, а значит – женщина.
- И с кем же ты торгуешь, женщина?
- Увидишь!
***
Это случилось почти через месяц после моего появления в избушке. Марьяна достала большой старомодный ридикюль и стала укладывать в него одно зелье за другим, оборачивая их листами с заговорами и обкладывая талисманами. Я выглянул наружу. Судя по солнцу, было около девяти утра.
- Куда собираешься?
- В город. Поедешь со мной?
Я не задумываясь кивнул. Ведьма удовлетворённо хмыкнула и продолжила сгребать в сумку всё, что попадалось под руку.
- А ты… Прямо так в город и пойдёшь?
- Что? – она улыбнулась, но почти сразу сорвалась в переливчатый смех. – Дурачок какой! Конечно оденусь! И тебе не помешает что-то более… приличное. Погоди минутку!
Марьяна запрыгнула к себе, и вскоре из дыры в потолке вывалилась стопка приличной мужской одежды: темные брюки, жёлтый свитер, синяя куртка.
- А сразу выдать такую нельзя было?
- Ещё чего! – сварливо откликнулась ведьма. – Изорвёшь хорошие вещи! Я тебе не швея!
Я поворчал ещё, и принялся одеваться. Как закончил, оказалось, что и Марьяна времени не теряла – на пол спустилась уже в чёрном офисном костюме. Странное дело: теперь её причёска лежала по плечам, опускаясь лишь до пояса.
- Как я выгляжу?
Я сглотнул слюну.
- Необычно. Куда ты дела длину волос?
- Никуда. Этот костюм – они и есть. Плюс один несложный наговор.
- Почему ты просто не оденешься?
- Вещи на мне горят. В буквальном смысле.
- Ясно… И куда мы всё это понесём?
- Продавать. Бери сумку, я пойду вперёд.
Мы выбрались из леса спустя полчаса. Забрались в полупустой автобус, медленно тащившийся от окраин к центру. На нас медленно наплывала громада города – настоящего мегаполиса, к слову. Величественные, холодные, вечно серые вершины из стекла и бетона. Спустя так много времени, проведённого в таёжном спокойствии, улицы оглушили меня. В голове звучало так много голосов, так много запахов, так много… всего. Хотелось спрятаться, чтобы унять тошноту. Марьяна, судя по всему, тоже чувствовала себя не слишком уверенно: вжавшись в спинку сиденья, она сидела, зажмурившись изо всех сил.
«Это не наш мир».
Вскоре мы пересели на метро. Здесь стало чуть легче: несмотря на грохот вагонов, в подземной темноте я успокоился. Несколько минут скорости и душного ожидания – и поезд остановился на центральной станции. Марьяна за руку потащила меня вверх по ступеням.
Вынырнув из перехода, мы почти сразу наткнулись на массивное здание городской администрации.
- Нам сюда, - бросила ведьма через плечо.
- Ты торгуешь с властями?! – догнав её, я пошёл рядом, оглядываясь по сторонам.
- Вроде того, - кивнула девушка. – А теперь помолчи, не привлекай лишнего внимания.
Мы прошли внутрь. Здесь уже ждал человек, словно состоявший из серости: серые брюки, пиджак, рубашка, даже глаза. Казалось, сама его кожа отсвечивает придорожной пылью.
- Прошу следовать за мной.
- Естественно, - высокомерно вздёрнула носик Марьяна. – Ведите!
Мы плутали по коридорам многоэтажного здания, пока совершенно в них не потерялись, растворившись в движении бюрократического потока. Наконец, так и не назвавшийся мужчина открыл перед ведьмой дверь, пропуская её в небольшой кабинет. Передо мной же двери закрылись, не скрипнув. Прислонившись спиной к стене, я стал ждать.
Тогда-то и подумал, что стоит пройтись по улицам, причём не с какой-то целью, а бессознательно – вдруг до сих пор спящая память выведет к родному двору или знакомому бару?.. Мысль показалась настолько простой и умной, что я почти бросился на её исполнение, но вовремя одумался – стоило всё же предупредить Марьяну.
Она выскользнула из кабинета минут через десять. В руках у девушки торчала тугая пачка купюр, а вот ридикюль исчез. Очевидно, остался у покупателя. Мы пошли прочь, не говоря друг другу ни слова – хотелось как можно скорее на воздух. Едва спрыгнув с крыльца, Марьяна начала отряхиваться, будто в администрации к ней могло что-то прилипнуть.
- Ну? – нервно спросила она. – Чего?
- Если тебе так неприятно с ними сталкиваться, зачем торгуешь?
- Не то, чтобы у меня был выбор, - грустно улыбнулась Марьяна. – Я ведьма, они – государство, сам понимаешь.
- Наверное… Хочу погулять по городу, ты не против? Может, память простимулирую.
- Память? А! Ну да, конечно! Отличная мысль. Ты иди, а я пока по магазинам пройдусь, пополню запасы.
Так я впервые остался с городом наедине. Поначалу шёл пешком, разглядывая цветастые вывески по обе стороны улицы. Никаких ассоциаций, внутри ничего не шевельнулось, несмотря на то что некоторые бренды я знал и считал известными. Странная вещь – амнезия. Отнимает у человека личность, оставляя знания. Словно бы… даёт шанс на действительно новую жизнь ценой всего прошлого опыта.
Сел в трамвай. Пустота внутри росла, и стук железных колёс о рельсы отдавался в ней звенящим эхом. Чем дальше меня уносило от центра, тем более равнодушно чужим становился город. В конце концов, отмотав пять остановок, я спрыгнул на влажный тротуар и, сунув руки в карманы, побрёл, куда глаза глядят.
Ветер, забираясь под куртку, холодил шею и грудь. Время близилось к вечеру, я протоптал уже не один десяток километров, но вокруг всё ещё высились совершенно чужие дома. Иногда забредая в уличные кафе или бары, я надеялся, что в одном из них в голове щёлкнет, вернув хотя бы кусочек памяти, но мозг оставался глух к навязанным раздражителям.
А потом я заметил девушку с чёрными волосами, и мир вокруг взорвался, но недавними воспоминаниями. Запахом болотных ягод, душным дурманом дремлющей чащи. Корявой избой, испачканной илом и опадающими с волос листьями. Хозяйкой сибирского леса, обнажённой, сверкающе-белой в лунном свете. Чистой, словно снег, богиней колдовской ночи.
«Зачем я здесь? Она ведь там, она ждёт меня… Или не ждёт, всё равно!»
Я побежал, неловко запахиваясь от ветра, поправляя сбившуюся набок шапку. Каждая секунда промедления казалась преступлением. Запрыгнув в автобус, нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклу. Нужно было к ней, нужно было домой.
***
Когда я переступил порог избушки, ведьма носилась по ней, лёгкая и нагая, разбрасывая покупки по ящикам.
- Нагулялся? Как голова, ничего не прояснилось?
Я замер на пороге, подбирая рассыпавшиеся по полу мысли. Дыхание перехватило от этого запаха, знакомой смеси тепла, дурмана и загадки, окружавшей хозяйку леса. Я сделал несколько шагов на негнущихся ногах, поймал её маленькую ладонь.
- Ничего.
Она улыбнулась на долю секунды. Я снова заметил, насколько глубоки зелёные глаза, как много в них меня, моего отражения, моей души.
- Этого следовало ожидать. Не торопись. Тебе со мной плохо?
- Наоборот. Мне здесь слишком уютно. Но ведь где-то существует и моя настоящая жизнь.
- Так пусть поборется за такого добра молодца. А пока ты – мой.
- Целиком и полностью. Вот только… Тяжело без имени.
- Велика проблема! – фыркнула Марьяна. – Будешь… М-м… Инанис!
- Чего?
- Инанис, - медленно, нараспев повторила она. И уставилась, выжидающе-настороженно.
- Нет такого имени.
- Теперь есть. Твоё.
- И что оно хоть значит?
- Понятия не имею. Но звучит мелодично. Либо оно, либо Акакий. Выбирай!
- Ладно, - усмехнулся я. – Инанис так Инанис.
- Вот и ладушки! – замурлыкала Марьяна, раскладывая на столе купленные продукты. – Ты случайно не знаешь, что такое «су-ши»? Слышала в автобусе, что очень вкусно!
***
С этого дня Марьяна стала рассказывать мне сказки. Иногда ведьма бормотала их за работой, иногда – за столом, но чаще всего любила говорить, пока я её расчёсывал. Сказки были странные, не похожие на обычные выдумки. В них царили тени и отзвуки, не привычные сюжеты незримо искажались, эхом отзываясь в каждой вибрации дурманящего душного воздуха. Наполненные словами, они будто не имели смысла, несли лишь невнятную тоску, тревогу и… опустошение.
- Глубоко-глубоко в темноте, - говорила Марьяна, - растёт Чёрное солнце. Каждый человек – его частичка. И весь мир существует лишь пока не наступит рассвет.
- А потом? Что будет потом?
- Пустота.
- Зловеще. Не боишься?
- Немножко. Но я ведь каждую ночь с ней играю. Как думаешь, откуда моё колдовство?
- От Солнца?
- От Пустоты.
Но чаще всего ведьма рассказывала о цветке.
- В середине ноября, под покровом первого снега, расцветает Пустоцвет. Согревает его серебристые лепестки подступающий зимний ветер. В ночь, когда цветок родится, лезет из земли всякая нечисть, да всякая нежить. Манит её Пустоцвет, манит пустой пустое. Коли желаешь цветок тот отыскать, залей глаза водою мёртвой, опоясайся тиной болотной, да в чащу непролазную путь держи. После полуночи засверкают могильные огоньки, отведут тебя к ростку Пустоцветову. А коли обретёшь ты власть над ним, раскроются тебе Явь, Навь и Правь. Но знай: за цветок биться придётся.
Я кутался в шерстяное одеяло, слушая вой осеннего ветра за окном. Октябрь выдался хмурый и неприветливый – казалось, холод снаружи пробирается сквозь брёвна сруба прямо под кожу, застывая в венах вязкой ртутью. Марьяна ничего не говорила просто так. Ноябрь приближался.
- Зачем тебе Пустоцвет? – спросил я однажды.
- Хочу знать, к чему всё идёт.
- В смысле?
Она толкла в ступке сушеный бурьян. Отсветы пламени свечей выхватывали из темноты изящные изгибы бледной спины.
- В общем смысле. В смысле, вообще. Ну, ты понял.
-… Нет.
Ступка нервно звякнула и отъехала в сторону. Марьяна обернулась.
- Таких, как я, в последнее время стало сильно больше. Людей, способных… На всякое.
- Ведьм, что ли?
- Нет. Не только. У каждого что-то своё, особенно сейчас. И нас чересчур много. Это нехорошо. Мне нужно узнать, к чему всё идёт.
Я кивнул. Расспрашивать дальше не стал – в голосе ведьмы слишком ярко слышалась усталость.
- Значит, придётся достать цветок.
- Значит, так.
Марьяна отвернулась, продолжила работать, а я не мог оторвать взгляда от точёной фигуры, от её почти белоснежной спины. На ней тут и там, будто капельки сочащейся из-под кожи тьмы, проступали родинки. Наблюдая за текуче гибким телом ведьмы, я мысленно чертил незнакомые, притягательные созвездия. Или, может быть, тянул провода, чтобы понять, откуда взялось электричество, заставившее мурашки бегать под кожей. В тот момент я был готов достать для неё любое сокровище.
***
Человек пришёл в начале ноября. Широкий ворот его пальто скрывал нижнюю часть лица, а шапка, натянутая лоб, прятала причёску. Впрочем, несколько темных вьющихся прядей из-под неё все-таки выбивались. Остановившись на пороге избы, он заинтересовано уставился на меня. Глаза, серые, как небо над нашими головами, заставили неуютно поёжиться.
- Позови её.
- Кто вы?
- Она знает.
Я повернулся к избушке, уже набрал воздуха в грудь, но Марьяна опередила слова. Она спрыгнула со второго этажа, как всегда, нагая.
- Заходи, Кость!
Человек скрестил руки на груди.
- Сначала оденься.
Ведьма лишь повела плечами.
- Так веселее!
Он нахмурился, по-бычьи склонив голову. Марьяна поджала губы.
- Твоя взяла, евнух.
Она снова исчезла на втором этаже. Человек перешагнул порог и захлопнул дверь прямо у меня перед носом.
Я прождал чуть больше часа, когда Марьяна и её гость показались на улице. Он наградил меня хмурым взглядом, она – тревожным.
- Значит, первый снег?
- Значит, так.
- Тогда - скоро увидимся.
Он побрёл прочь, с трудом протискиваясь через переплетённые ветви кустов. Мы наблюдали за ним с крыльца, пока не воцарилась полная тишина. Ведьма тяжело вздохнула.
- Кто это был? – спросил я.
- Инквизитор, - буркнула Марьяна, скрываясь в темноте избы. – С проверкой приходил. Хотел узнать, насколько плохо себя веду.
- А ты?..
- Изображала хорошую девочку! – хихикнула ведьма, разжигая жаровню.
- Он мне не нравится.
- Ты ему тоже. Взаимность изумительна, правда?
Некоторое время мы провели в тишине. Марьяна возилась с зельями, я наблюдал за ловкостью её тонких пальцев.
- Ему нужен цветок?
- С чего ты взял?
- Первый снег.
Пальцы замерли над очередной баночкой.
- Может, в прошлой жизни ты следователем работал? А что, внимательный, въедливый…
- Ему нужен цветок?
Ведьма подняла на меня взгляд, по-птичьи склонила голову на бок.
- Ты злишься.
- Меня выставили за дверь, как нашкодившую собаку.
- Я не хотела, чтобы он обращал на тебя слишком много внимания. Вряд ли агенту понравился бы воскрешённый человек. Это… Немного дальше того, что мне позволено.
- А что, меня как-то можно отличить от других?
- Нет, но Костя бы стал задавать вопросы, стал бы подозревать и копаться. А так – я отвлекла его голыми бедрами и смешными пузырьками.
- Значит, я не нашкодившая, а секретная собака?
Марьяна звонко расхохоталась.
- Точно, Ин. Ты именно секретная собака!
Я улыбнулся.
- И всё-таки, ему нужен цветок.
Ведьма покачала головой.
- Не совсем. Ему нужно, чтобы цветком никто не воспользовался.
- Разумно.
- Ты согласен с Костей?
- Нет. Разумные меры не всегда подходят.
Марьяна улыбнулась, и я заметил вину в уголках её глаз.
- Спасибо, мой хороший.
***
- Ты не дашь мне оружия?
Мы сидели вдвоём, на крыльце избы, наблюдая за медленным полётом искристых кристалликов. Болота вокруг покрывал первый ноябрьский снег.
- Зачем?
- За Пустоцвет придётся сражаться.
- Да… - она легко спрыгнула вниз, к краю поляны. – Сейчас, где-то здесь у меня…
Склонившись на прямых ногах, Марьяна извлекла из заледеневшей болотной тины длинный меч с лезвием из бледной стали.
- Вот. Должен помочь.
Я взялся за мокрую рукоять двумя руками.
- Слишком тяжёлый.
- Это же оружие, его всегда тяжело нести.
- А у тебя там не ржавеет Калашников? Или, на худой конец, Макаров?
Судя по её растерянному взгляду, Марьяна не поняла вопроса.
- Сколько тебе лет?
- У девушек такое не спрашивают. У ведьм – тем паче. Бери меч, ты сам о нём просил.
***
Вечер всё никак не хотел наступать. Казалось, солнце в нерешительности топчется по небосводу, позабыв, в какую сторону ему следует двигаться. Марьяна продолжала работать над зельями, сохраняя видимость спокойствия. Я разглядывал клинок, мрачно поблескивающий в холодных ноябрьских лучах. Снег не прекращался.
- Когда ты возьмешь цветок, и будешь знать всё…
- Да?
- Узнаешь и о моём прошлом?
- Обязательно! – ведьма похлопала меня по ладони, но глаза её вновь отразили вину.
***
- Ты не пойдёшь со мной? Твоя ворожба была бы кстати.
- Прости, - Марьяна прибрала за ухо непослушную прядь. – Живым туда путь закрыт.
- Удобно, что я подвернулся под руку в нужный момент.
Ведьма замерла на долю секунды, потом кивнула, на мой взгляд, чересчур беспечно:
- И не говори! Нам обоим очень повезло!
Я бросил меч в ножны.
- Когда вернусь, ты всё расскажешь. Обещай мне.
Марьяна заложила руки за спину.
- Обещаю.
Солнце село. Я шагнул за порог, и дверь избы, не скрипнув, затворилась за спиной.
Много раз до я думал об этой ночи, представлял её в самых мрачных красках. Думал, будет непроглядная тьма, непролазная чаща кошмарного леса, жуткие звуки собирающихся к цветку мертвецов.
На самом же деле, лес застыл, будто лёд или стекло. Каждый шаг, каждый вдох отдавался звенящим острым эхом в сердце болот. Я протянул руку к еловым лапам, и они задрожали от легкого прикосновения, распространяя возмущение по округе. Идти пришлось осторожнее, пробираться всё глубже, руководствуясь интуицией.
- Ты пронизан вибрациями Пустоты, - сказала ведьма, прежде чем я отправился на поиски, - Просто иди, не разбирая дороги. Цветок сам тебя приведёт.
Вот я и шёл, продираясь через остекленевшие кусты. Краски и звуки постепенно истончались, растворялись в неподвижности пространства. Небо стало безжизненно чёрным, а деревья, трава и первый снег смешались в аморфно-серое нечто, настолько плотное и однотонное, что в нем невозможно было различить отдельные составляющие. Идти больше было некуда, тропы не существовало.
Но в том, что осталось от леса, обнаружилась странная жизнь. Когда Марьяна говорила о нежити и нечисти, представлялись кикиморы, скелеты и домовые, с которыми придётся биться насмерть. Я ошибался.
Они двигались в тенях, неслышные, невидимые пристальным взглядом. Лишь блуждающий взор, бесцельный и бесстрастный, мог заметить их в уголке глаза, на периферии зрения. Образы, что никак нельзя было разглядеть, различить, обозначить и понять. Фигуры, расплывчатые и зыбкие, тонкие и длинные, едва уловимые и совсем крошечные, брели по болотной чаще, приближаясь к…
К неподвижной глади трясины, лежащей прямо передо мной. Я разжал пальцы, и бесполезный меч стремительно погрузился на дно. Разумеется, за цветок Пустоты нужно было сражаться не с другими желающими.
А с самой Пустотой.
Я сделал ещё шаг и упал в болото.
***
Трясина, глубокая и тёмная, поглощала меня с ужасающей скоростью. Звуки леса исчезли, вскоре пропал и холод ледяной воды. Ничего не осталось, лишь всё возрастающая пустота. Я остался один посреди абсолютного отсутствия, полного и бесчувственного вакуума.
«Как же здесь хоть что-то найти? Как мне двигаться в этом месте? Как я…»
Мысли путались, рассыпаясь на глазах, как плохой конструктор. Пустота, голодная и порождающая, пожирала их, обесцвечивая, обесценивая.
«Поэтому живым сюда не попасть. Они бы просто не выдержали».
Но… Цветок. Мне нужен цветок.
Пустота безмолвствовала. Разумеется, её дела не было до желаний какого-то человечишки. Разве здесь, посреди темноты и тишины, имело силу…
«Конечно. Пустота голодна. Накорми её эмоциями».
***
Не знаю, как много времени я провисел без движения. Здесь ничего не выходило, не имело смысла. Моей жизни не хватало для освещения Пустоты.
«В сущности, жизни и не было. Только Марьяна».
Прикрыв глаза, я вспомнил её.
Сколько времени нужно, чтобы полюбить безвозвратно? Один вдох. Один взмах ресницами, тонкими, как шёлк, и длинными, как секунды угасающего заката. Один шаг, одна ночь, один такт мелодии её голоса.
И вот уже погружаешься в мягкую, топкую привязанность, ловишь каждое слово, тянешься за шлейфом её антрацитовых локонов. Связываешь себя по рукам и ногам, мечась в молчаливом экстазе. Словно ты – осенний лист, а она – игривый ветер, подхвативший тебя, поднимающий всё выше над болотами и городами. И не важно, взаимно ли. При всём своём альтруизме, любовь - парадоксально эгоистичное чувство.
Забирай это. Забирай всё, ненасытная Пустота. Ты захлебнёшься каждым из мельчайших мгновений её омута. Сколько нужно времени, чтобы полюбить? Вечности недостаточно.
И был серый свет. А под ним – поле из бледных цветов. Больше всего формой они напоминали маки, но при этом я точно знал, что пустоцветы на маки совершенно не похожи. Мной овладело непередаваемое чувство ложного узнавания: всё в цветах напоминала мак, кроме стебля, лепестков и сердцевины. Это было не-поле не-маков, бесцветное и бесплодное. Не-живое.
Я протянул руку и сорвал пустоцвет. Пыль, в которой он рос, зазвенела-застонала, не желая отпускать хлипкие корни из цепких объятий. Пространство задрожало, возмущенное этим единственным звуком, завибрировало вокруг. Сжав стебель в кулаке, я попятился, чувствуя приближение ещё чего-то. Но бежать здесь было некуда, и выхода не обнаруживалось. Что бы ни преследовало меня, оставалось лишь встретиться с ним лицом к лицу.
Я переоценил собственные силы. Едва оно взошло над горизонтом, не осталось ничего, кроме тоски и неизбывного ужаса. Оно смотрело на меня, оно пронизывало меня лучами Пустоты. Под ними кожа трескалась, словно керамическая корка.
Чёрное солнце нависло над полем, подавляя собой всё остальное. Лишь пустоцветы потянулись вверх, распустились не-лепестками, благоухая отсутствующим ароматом. Чернота светила подавляла меня, являя собой истинную пустоту, средоточие отсутствия. Рухнув на колени, я отчётливо услышал, как они захрустели от тяжести плеч.
«Прости… Не справился».
Я почти упал, когда чья-то рука потащила ворот моей рубашки наверх. Поле путоцветов стало стремительно блекнуть, уменьшаться, удаляться глубоко в царящей серости. Сжимая в ладони бесцветный цветок, я снова взглянул на солнце, и его чернота вытеснила сознание.
***
И снова были прикосновения – осторожные, ласковые, поющие на кончиках дрожащих пальцев. Я чувствовал, как плывёт под ними кожа, как затягиваются страшные раны, рваные дыры в боку и груди. Ничего нежнее, ничего ласковее её рук я никогда не знал. И уже не узнаю.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем сквозь закрытые веки начал пробиваться тёплый отсвет жаровни, а в носу защипало от привычного душного дурмана. Я застонал и перевернулся на живот, совершенно обессиленный.
- Марьян…
Тишина.
- Марья-ан!..
Ни звука. Хижина пустовала. Пролежав без движения ещё какое-то время, я попытался встать. Получилось не с первого раза.
«Нужно её найти. Сказать!»
Первым звоночком стал снег. Под моими ногами он не таял, не обжигал холодом босые ступни. Но на это я внимания не обратил – посреди поляны, на коленях, спиной ко мне, неподвижно сидела ведьма. Лес молчал вокруг нас, не решаясь потревожить хозяйку. Её локоны струились по коричневой шали, как когти ночи. Марьяна, казалось, даже не дышит.
Я сорвался с места, в несколько длинных прыжков преодолел разделявшее нас расстояние, и рухнул рядом с ней.
- Что с тобой?
Она подняла голову. По коже побежали испуганные мурашки: любимые зелёные глаза теперь совершенно выцвели, посерели, превратившись в звенящее битое стекло. Взгляд ведьмы устремлялся одновременно на меня, сквозь меня и куда-то глубоко внутрь самой Марьяны.
- Как долго ты здесь?..
- Двенадцать часов.
- Ты… Ты использовала Пустоцвет?
Она лишь кивнула. Локоны ожили на мгновение, рассыпались новым узором по узким плечам, и опять замерли.
- Не нужно было, Марьян…
- Не нужно, - эхом отозвалась ведьма. – Помоги встать. Ноги затекли.
Мы пошли в избушку вдвоём, проваливаясь в неутоптанный ещё снег. Дома ведьма уселась около жаровни, обхватив руками голые колени. Я запер дверь.
- Что случилось?
- Всё, - бесцветно ответила Марьяна. – Случилось, случится, случается. Всё сразу, и всё в моей голове.
- Я не…
- «Раскроются тебе Явь, Навь и Правь». Понимаешь? Цветок нёс всеведение. А я его приняла. И теперь, - она болезненно улыбнулась и откинулась на стену сруба, - мне всё-всё-всё понятно.
- Там… Было солнце.
- Не волнуйся, - хмыкнула ведьма. – До восхода ещё далеко.
Я умолк, представляя себе, каково сейчас Марьяне. «Многие знания – многие печали», да? А как быть, если внутри тебя абсолютно всё?.. Всё?
- Если ты теперь всеведущая, значит, можешь сказать, кто я на самом деле?
Она не смогла подавить истерический смешок.
- Да, мой хороший. Теперь – могу. Но для этого не нужен цветок. Я всё знала с самого начала.
- Но почему ты…
- Это тебя убьёт, - ведьма, запрокинув голову, протяжно, со стоном выдохнула, - Но ведь ты всё равно хочешь узнать. И я скажу, потому что я уже это видела, я всё видела, я всё наперёд… - она всхлипнула и спрятала лицо в маленькие ладони, но, прежде чем я успел что-то сделать, уже взяла себя в руки. – На самом деле, ты никто. И никогда никем не был.
Слова прокатились звонкими колокольчиками в ушах, но я никак не мог собрать из них смысл.
- Как это – никто?
- Я не могла достать Пустоцвет, - Марьяна смотрела прямо на меня, не обращая внимания на катящиеся по щекам слёзы. – И никто из людей бы не смог. Чтобы добраться до сердца Пустоты, нужно пустое сердце. И я слепила куклу из глины, из болотного ила. Украсила водорослями и ряской, в печи обожгла, да оживила. А потом за цветком отправила.
- Не может быть…
- Посчитай свой пульс. Сердце не бьётся. Снег на твоих руках не тает. Ты даже не дышишь.
- Но я ведь чувствую! Я живой!
- Живой, - покладисто согласилась Марьяна. – Только пустой. Нет в тебе ничего. Ни души, ни памяти, ни прошлого, ни будущего. Так, кусочек настоящего. Роль в танце марионеток.
Я ударил её. Пощёчина зазвенела, прекрасная голова метнулась вправо, взметнувшиеся волосы скрыли от меня бледное лицо ведьмы.
- Я же тебя люблю.
- Я знаю, - прошептала она. – Это моя вина. Я с тобой заигралась. Всё одна да одна в этой топи… А тут, вроде как, живой человек. Не хотела тебе правду говорить. Видела ведь, как смотришь, как слова мои ловишь. Прости меня, я отвратительный скульптор.
Я не ответил. Просто поднялся на ноги и побрёл прочь. По скрипучему полу, по первому снегу, через мёртвый лес к громаде бледного города, возвышавшейся в лучах заходящего солнца. И некому было встать на моём пути.
***
И вот я здесь, на безлюдной набережной. Солнце почти скрылось за горизонтом, а ветер, жестокий сибирский ветер, с каждым новым порывом заносит моё холодное тело жгучим холодом снега. Раз за разом вспоминая её глаза, её слова, её движения, я не могу поверить в последнее признание Марьяны.
Я не могу быть куклой.
У глиняных големов нет чувств, они не восхищаются красотой, они не боятся и не страдают. Они не могут любить так, как полюбил я!
Но с каждым разом воспоминания бледнеют внутри, выцветают в неумолимом ритме пустых мыслей. И когда угаснет последнее, останется лишь полый глиняный сосуд, каким я всегда и был.
Забыв её, я перестану существовать.
Вначале было больно. Грудь пылала изнутри, казалось, вот-вот лопнет, треснет под давлением горя и гнева. Теперь остался лишь тоскливый пепел. И тянет, тянет где-то глубоко внутри тупая непрерывная боль. Будто какой-то садист-музыкант бренчит на единственной струне. Паршивая мелодия.
Я не злюсь на тебя, Марьяна. Ты сама себя отлично наказала. Я ведь видел твои новые глаза. Глаза истории.
А мне не на что и некому жаловаться. Сыграв роль, я получил больше, чем мог надеяться – правду. Нынче многим и этой малости не позволяют. Я – счастливая марионетка.
Вот только… Почему же так болит моё глиняное пустое сердце?..
