Стерилизация

Старость – это ловушка времени, в чью паутину попадает человек после рождения. Он запутывается в ней всё сильнее с каждым годом, пока та плотным слоем не перекроет ему дыхание. Последний вдох – и… всё, капкан захлопнулся.

Но ведь сейчас уже двадцать второй век, и человечество слишком много прошло от алхимиков до современных технологий. Смерть! Не сейчас! Уже не сейчас! Ха, органы выходят из строя – их заменяют выращенные из собственных тканей. Конечности – инновационные протезы, в долю секунды выполняющие команды. Да и само тело давно можно заменить на искусственное. А вот мозг, наверное, самое ценное и незаменимое в человеческом организме, как быть с ним? Но он, профессор Тимур Олегович Могилёв, не зря столько лет положил на алтарь науки. Он уже решил этот вопрос. Смерти больше нас не видать! Да, сохраняется возможность несчастных случаев, но их процент ничтожно мал. Тут на помощь приходят резервные копии – и мы бессмертны! Как долго профессор пытался побороть смерть! К сожалению, потерянных близких, уже не вернуть. Но теперь он может спасти весь мир!

В дверь кто-то настойчиво постучал, выбивая нервную дробь.

Профессор рванулся в коридор. В столь поздний час к нему обычно никто не приходил.

Снаружи стояла его новая помощница Катя в наскоро натянутом деловом костюме. Пиджак накинут кое-как, а блузка и вовсе не застёгнута до конца.

– Тимур Олегович! Тимур Олегович! Она в крайне тяжёлом состоянии. А ваш метод ещё пока не внесён в страховку.

– В тяжёлом состоянии? Кто?

– Крайне! Алёна Медынская!

– Алёна? Но сейчас безопасность на высшем уровне. У неё датчики. Что случилось? – Могилёв сверлил Катю глазами.

– Она сама, сама всё отключила! – лепетала помощница.

– Быстрее! Под мою ответственность!

– Клетки мозга стремительно отмирают. И… и она удалила резервную копию.

– Ну, должно же быть решение, оно всегда есть. Ну, давай же. Думай! Чёрт! – Профессор рефлекторно схватился за голову, замер на несколько секунд и, резко развернувшись, побежал в свою комнату.

Тимур Олегович был человеком, посвятившим себя науке. Полностью, целиком, без остатка. Искусственное тело уже без внутренних органов. Обычное, удобное для перемещения и не смущающее пока ещё живых. Хотя, по его мнению, все они были живыми. Ведь, допустим, если у человека бьётся искусственное сердце – это же не значит, что он мёртв или бессердечен. Профессор все эти годы шёл на эксперименты со своим телом абсолютно добровольно. Подписывал всё новые и новые бумаги на вмешательство. Семьи у него не было, точнее не было совсем никого, и своё тело он завещал Научно-исследовательскому центру. Единственно важным среди череды опытов и испытаний для Могилёва было сохранить своё сознание и самоидентификацию.

– Где же он? Где?! – Тимур нажимал кнопки на панели, и ящики в комнате открывались один за другим. – Не то, тоже не то, опять не то… Вот он! Наконец нашёл!

Переносной накопитель, подарочный, затянутый розовой лентой с трогательным бантиком. Надпись от руки на этикетке, прилепленной слегка криво: «Я дарю тебе себя». Тогда Тимур Олегович был в негодовании. Практикантка – и такое! Казалось, это бред, пережитки прошлого. В его сердце давно не было место таким глупостям, да и сердца не было уже лет тридцать. Сухо сказал, что непременно удалит это, но почему-то не удалил. Сейчас он был несказанно рад, что сохранил его и поможет спасти жизнь. Всё остальное – посторонний шум. Цель профессору виделась чётко и ясно, словно светящийся баннер на небоскрёбе: «Во благо человека!»

Но в мире, где всё безупречно, намного больше проблем, чем кажется. Они таятся за обеззараженными стенками, антисептиком затекают в мысли, антибиотиком убивают всё живое! Делая живое мёртвым для спасения от смерти! Алёна всегда была против этих нововведений. И любая работа скатывалась к саботажу и срыву очередного проекта. Последний случай был совсем уж вопиющим. В этот раз её уволили окончательно и бесповоротно, без права восстановления. Ей оставили три дня, чтобы завершить дела и покинуть помещение. Последнее, что сорвала Алёна, был проект по прекращению детородной функции у женщин и переводу процесса в автономный режим. Зачатие происходит вне тела матери из биологических материалов родителей, а дальше плод вынашивается в неонатальных инкубаторах. Рутинный уход за ребёнком берут на себя роботы, а родители общаются с детьми либо онлайн, либо вживую по желанию. Разве это не мечта любых родителей?! Дети ни в чём не нуждаются, получают прекрасный уход, должное образование и находят свой путь. Путь, нужный обществу, прогрессу, людям! А общение всегда доступно по инициативе любой из сторон (родители-дети). Раньше женщины могли рожать сами, но данный проект должен был оставить естественные роды в прошлом. Алёна пришла на финальное испытание в белом халате на голое тело. И когда запустили «Матку-3», скинула халат. На обнажённой груди яркой люминесцентной краской было выведено: «Они станут не нужны!», а на спине «Стерилизованное общество уже не живое!»

Прекрасное тело по всем человеческим параметрам, подумал тогда профессор Могилёв. Округлая большая грудь, женственная спина, упругие ягодицы и длинные ноги. Да, ещё, конечно, глубокие серые глаза, будто жемчужные, всегда с вызовом. Белые, собранные в конский хвост волосы и поджатые тонкие губы. Алёна выросла в семье, которая отказалась от усовершенствований, поэтому все умерли рано, и она осталась одна. А сейчас перед человечеством стояли совсем другие приоритеты и цели. Да, прогресс что-то отбирал, но давал намного больше!

Перед этим Алёна пришла на брифинг с надписью на лбу: «Стерилизовать, как кошек!», когда проект «Матка-3» был только в разработке. А ещё раньше разукрасила всю лабораторию лозунгом «Нет смерти – нет жизни!» в ответ на введение резервных копий для всех граждан. Её держали лишь потому, что боялись: за стенами центра будет ещё хуже. А здесь всё-таки под присмотром, так сказать, свой собственный саботажник, как лакмусовая бумажка общества. Но сейчас всё было решено, пересмотру и отмене не подлежало.

После увольнения никто даже не мог подумать, что Алёна решит покончить жизнь самоубийством. Уничтожит резервную копию и прыгнет со смотровой вышки Научно-исследовательского центра. А сейчас она угрюмо сидела в кабинете Тимура Олеговича. Точнее, это уже была не она. По сохранённым данным восстанавливалась мозговая деятельность объекта, а тело печаталось на 3D-принтере. Алёна тяжело подстраивалась под новую реальность, отторгая искусственную жизнь изнутри. Она медленно подняла глаза:

– Вы лишили меня всего. Зачем… зачем вы меня спасли? Вас никто не просил!

– Моя обязанность сохранять жизни, а не раскидываться ими направо и налево, – оправдывался Тимур Олегович.

– Да что вы вообще знаете о жизни? Вы уже лет сто как неживой!

– Алён, успокойся. Я тебе кое-что принёс. Держи.

– Что это? – вяло, без какого-либо интереса спросила она.

– Это «Эмпат-2100».

– Зачем?

– Он подключается к искусственному телу, позволяя ощущать.

– Отвратительное слово «ощущать».

– Да, и вправду. Аппарат позволяет чувствовать.

– Это уже никому не нужно в наше время. Вы всё скормили своему ненасытному прогрессу. Наслаждайтесь, профессор.

– Ведь ты ничего обо мне не знаешь!

– И не хочу знать! Бессердечный, бесчувственный сухарь! – Алёна брезгливо отложила «Эмпат».

– А… Алён, могу я тебя пригласить куда-нибудь? Тебе лучше сейчас не оставаться одной.

– Жалко, что казённое тело попорчу?!

– Нет, всё совсем не так. Давай хотя бы прогуляемся по научному центру?

Алёна безвольно встала и сказала:

– Пойдём.

Они проходили вдоль огромных панорамных окон. Солнце заливало коридор и искусственные тела, слепило камеры и нагревало корпуса. Отсюда открывался вид на мост, ведущий от города к башне Научно-исследовательского центра, словно к замку, окружённому рвом. Алёна упорно молчала и на любую попытку завести разговор отвечала гордой тишиной.

– А помнишь, как ты мне резервную копию подарила тогда на лекции?

Медынская резко повернулась:

– Так я жива из-за этого дурацкого подарка?! Точнее, я есть. Я тогда была влюблённой глупой дурой. Не надо было этого делать.

– Что? – Профессор замер от неожиданности.

– Это в прошлом! И больше такого никогда не повторится.

– Алён, может, не надо так. Давай сходим в парк или поужинаем в кафе.

– Да хоть в вакууме! Не хочу! Я больше ничего не хочу! Хотя...

Она немного помолчала и имитировала человеческий вздох.

***

Алёна вышла за пределы белой, стерильной лаборатории и направилась в город. Современный и блестящий, он поражал своей статью. Сиял в лучах яркого солнца, отражаясь в тысячах зеркальных окон. Округлые небоскрёбы, прячущие верхние этажи в ватных облаках, перетекали в плавные формы автострад. Аэротакси сновали меж могучих строений, словно мухи. На каждом углу ютились аптеки с инновационными протезами, которые можно было установить прямо там по назначению врача. Или пройти полное обследование тела и выявить болезни или неполадки.

На главных улицах города длинной чередой растянулись кафешки. Где живые и усовершенствованные могли найти что-то для себя. Для первых создавались блюда из переработанного растительного белка в форме шефских салатов, мраморных стейков и безумных форм десертов. Они печатались на биопринтерах и были неотличимы от настоящих. А для вторых, улучшенных – всё то же самое, только из переработанных нефтепродуктов. Их можно было употреблять внутрь, наслаждаясь не только эстетически, но и используя их в качестве смазки. Позже остатки из искусственного тела удалялись через разгрузочный отсек. Для усовершенствованных в ресторанах, парках, на парковках – да практически везде также предусматривались зарядные устройства.

Алёна уверенной походкой направлялась в своё любимое место – кафе у озера. Идти предстояло минут тридцать, но такси вызывать не хотелось. Городской парк был огромен, и вся его архитектура будто обхватывала деревья с тяжёлыми кронами и идеально подстриженные газоны в могучие объятия. Справа разместился памятник Пикселю, слева Байту, дальше шла длинная галерея инновационных протезов. На одном была рука, на другом нога, тело, голова, и если встать под определённым углом, то собирался целый человек. Отсюда виднелся ещё один монумент на самом высоком небоскрёбе в городе. Нанороботы облепили первые этажи и волной устремлялись в высоту. От игры света и тени казалось, что они движутся по зданию. Без нанороботов жизнь сейчас была бы невозможна. Переработка мусора, белковых структур, нефтепродуктов. В медицине они выявляли болезни, опухоли. С помощью них проводились диагностика, операции и установка протезов. Их вживляли для контроля здоровья и незамедлительного вмешательства для оказания помощи или ремонта.

Впереди показался памятник живому и искусственному сердцам, скреплённым трубками, по которым бежали пузырьки кислорода, как бы соединяя их навсегда.

Был здесь и объект, который Алёна ненавидела – огромная интерактивная стена о роли женщины в обществе. Картинки постоянно менялись, загорались и тухли фразы: «Женщины и мужчины равны!», «Женщина не должна испытывать боль при рождении ребёнка!», «Освободим женщин от боли!», «Прогресс всё сделает за вас!», «Матка-3 выносит ваших детей и произведёт на свет!», «Ваши дети получат должный уход, питание и образование!», «А вы сможете наслаждаться только прекрасными моментами: семейные вечера, общение, походы в кафе, магазины, VR-клубы». Внизу стояла ЭЦП президента Альянса народов мира. Пока женщин стерилизовали по желанию, но после принятия законопроекта планировали ввести это в обязательном порядке. У гуманизма оказалось много лиц. И верно говорят, что лучшее – враг хорошего.

Алёна медленно шла по плавным дорожкам в парке. Тишину нарушали только пение птиц и жужжание дронов, следящих за общественным порядком. Все живые и усовершенствованные существа находились под охраной государства. За любые порчу или нанесение вреда здоровью следовало наказание – работы на благо общества. Хоть их и могли выполнять роботы, трудотерапия считалась лучшим средством для раскаяния. Далее предоставлялась медицинская и психологическая помощь, изучение специальных материалов и роликов. И всё это выполнялось под наблюдением дрона, приставленного на время исправления. Абсолютно каждый мог зайти в сеть и посмотреть, как выполняются условия. Когда человек проходил все психологические тесты, полностью признавал свою вину и раскаивался, с него снимали обвинения. Но за три рецидива наблюдение приставлялось пожизненно. Зато все граждане чувствовали себя в безопасности под пристальным взглядом «большого папы».

Любимое кафе Алёны представляло собой одноэтажный старомодный домик со ставнями и белыми занавесками. Внутри стояли маленькие круглые столики с искусственными свечами, будто с подтёками от пламени. Она села за столик у окна, из которого открывался прекрасный вид на озеро и мирно плавающих уточек. Вокруг озера, как и по всему парку, стояли кормушки для птиц и животных и небольшие строения, где они могли укрыться от непогоды. Гуманизм, справедливость, забота, безопасность – вот что сулило современное общество!

В этот раз официант оказался живым человеком, а не андроидом. «Видимо, отрабатывает», – подумалось Алёне.

– Что будете заказывать?

– Салат с авокадо, десерт на ваше усмотрение и чёрный кофе. – Она безразлично отвернулась и уставилась на гладь воды. Да какая к чёрту разница, если всё это сделано из нефтепродуктов! И зелень, и авокадо, и томаты, и нежная выпечка с кремом. Всё одно, что не заказывай. Только кофе не притворялся и плескался в чашке чёрной жижей, которой и являлся.

Алёна почти доела, когда вдруг заметила под тарелкой с десертом маленький клочок бумаги. На нём от руки было написано: «Хочешь снова жить?» Дрожь пробежала бы по телу, но пластиковое тело не умело дрожать, поэтому лишь судорожно забегали мысли. Ниже были какие-то цифры, видимо, время и координаты. Алёна ввела их во встроенный навигатор. Точка геолокации стояла в неблагополучном районе для живых, где люди категорически отказывались принимать прогресс и пользоваться его плодами. Алёна доела искусственный десерт, расплатилась, приложив большой палец к выехавшей панели со счётом, и вышла. До самого вечера бродила по парку и всё думала о записке в кафе. Конечно, она хотела быть живой. Но как? Почему бы не попробовать, ведь она уже давно не живая? К десяти вечера она бы уже смогла добраться туда. Что ей будет? Не считая того, что резервная копия была в кармане. Алёна ещё с утра скачала свои данные на флешку и снесла их из системы. Если с ней что-то случится, её уже никогда не восстановят. Тем лучше!

На город начали спускаться сумерки, а небоскрёбы расцветали яркими рекламными экранами, световыми вспышками и брызгами. Огни большого города поглощали всё пространство, захватывали каждый тёмный уголок. Мерцали, пылали, потухали и загорались с новой силой. Гипнотизировали жителей лозунгами о совершенном мире и прекрасном будущем!

***

Алёна сама не поняла, как оказалась за городом. Сюда никто никогда не ходил, здесь заканчивалась цивилизация и начинались катакомбы. Поговаривали, что это обиталище «истинных живых» и для обычных горожан, особенно усовершенствованных, путь в один конец. У спуска нервно моргала единственная лампочка, под ногами чавкала липкая грязь. Глухой голос из-за угла, в котором, казалось, была только кромешная темнота, сипло произнёс: «Пришла. Отлично! Я знал». На неё надвигалась пара светящихся красных глаз. Алёна отпрянула назад, поскользнулась и чуть не упала. В слабых отсветах старой лампы к ней двигался человек в дыхательной маске старого образца. В глазницы вмонтированы приборы ночного видения, чтобы хоть как-то ориентироваться в этой дыре. Ниже, на месте рта, сетка-фильтр для очищения воздуха. Трубки уходили под одежду внутрь груди, создавая искусственную вентиляцию лёгких. Это всё Алёна знала, потому что такие висели у них в музее как экспонаты.

– Ты дома, – утробно захрипел человек.

– Не-е, с чего вы взяли? Не-е…

– Ты не помнишь? Хорошо же они промыли тебе мозги. Успокойся и иди за мной.

– П... подождите, куда вы меня ведёте?

– Домой, детка. Домой. Кстати, я Пётр. Староста общины истинно живых.

– Алёна. Стойте, а зачем вам это старьё? И маска? Таких уже лет двадцать не выпускают. Что с вами? Ковид с осложнениями? В нашем центре это легко решить. Может, поедем туда? Я аэротакси вызову.

– Как-то без вас справляемся! Антихристы! – говорить ему было трудно, после каждого слова он пытался отдышаться.

Когда он вышел на размытое и блёклое пятно света, Алёна попыталась разглядеть его получше. Маска, которая вызывала ужас, длинная куртка-плащёвка с капюшоном и тяжёлые чёрные берцы. Незнакомец развернулся и направился прямо в темноту. Сама не зная почему, Алёна последовала за ним. Двигаясь буквально на звук, она понимала, что из этого лабиринта ей никогда не выбраться самой. GPS отключился сразу, как она погрузилась в холодный мрак тоннеля. Коридоры петляли, путались, заворачивали и даже, казалось, водили по кругу. С потолка монотонно капала вода, стекая по уже ничего не чувствующему лицу и рукам. Влажные стены угрюмо поблёскивали в невнятном свете старых ламп. То тут, то там виднелись пятна, заражённые плесенью и грибком. Их витиеватые узоры цеплялись за мокрые трещины, будто хотели сожрать, поглотить их. Пол был залит водой, и маленькие лужицы вились вдоль коридора, кое-где сливаясь в чёрные ручьи. Шаги отдавались глухим эхом, смешиваясь с мерзким капаньем, и разлетались по катакомбам. Всё казалось разрушенным и опустевшим. Старым и готовым обрушиться на их головы в любой момент. И вот наконец они вышли в большой бетонный зал, где вокруг огромного костра сидели люди. Видимо, «истинно живые», но выглядели как умершие сто лет назад зомби. Осунувшиеся, почерневшие лица, искажённые то ли болью, то ли голодом, то ли постоянной темнотой. Одеты в тёмные, бесформенные лохмотья, шапки, шарфы, зимние перчатки без пальцев. Хотя там, снаружи, цвело и грело лето. Мужчины, женщины, дети молча сидели у огня, протягивая к нему озябшие пальцы. Дети, о, неужели! Здесь дети были вместе со взрослыми. Невероятно! Настоящие дети подземелья. Кто-то тоже был в масках, кто-то в капюшонах, скрывающих лицо, но все одинаково худы и серы.

– Эй, истинно живые, – прохрипел человек в маске, – у нас гости. Блудная дочь вернулась домой.

Люди, все как один, подняли ввалившиеся глаза на Алёну и уставились в немом вопросе. А затем неслаженным, ломающимся хором нараспев начали скандировать: «Мы выбираем смерть! Мы принимаем смерть! Мы не гневим Создателя!»

Алёна обернулась к своему спутнику и громко спросила:

– Почему тогда вы лечитесь? Зачем эти маски, трубки? Что, жить-то всё равно хочется, да?

– Создатель дал нам лекарства и медицинские аппараты. И мы поддерживаем своё тело сколько возможно.

– Ну, раз так, он дал и трансплантацию, резервные копии и многое другое. Иначе их бы не изобрели!

– Прекрати, дочь моя! Своё, данное Создателем на чуждое, предательское не меняем!

– Так это же не чужое, это ваше, из ваших же клеток, отторжение минимальное. – Но, увидев понурые лица, Алёна осеклась.

– Я не пойму, ты за кого, Алён? Там ты против них, здесь против нас?

– Теперь я стала как они, а вы вообще для меня чужаки. Но и своей среди них я никогда не стану. Я ни за кого и не против. Уже не против. Сейчас уже плевать.

Пётр тронул Алёну за плечо грязной рукой и сказал:

– Ладно. Мы понимаем и принимаем тебя.

Алёну усадили у костра. Она могла бы сейчас ощутить его тепло, даже жар, запах дыма, так дурманящий воспоминания. Но вместо этого лишь датчики отреагировали информационным табло: «Повышение температуры тела». Медынская передвинулась поближе к маленькой девочке, ей так безумно хотелось увидеть живого ребёнка вблизи.

– Привет, меня Алёна зовут. А тебя, малышка?

– Аня, – тихо прозвучало в ответ.

– Как дела?

– Нормально.

– А где твои мама и папа?

– Папа умер прошлой осенью от воспаления лёгких. А мама вон, видишь? – И малышка указала чуть левее. – Её зовут Марта. Она очень плохо себя чувствует. Болеет.

Недалеко сидела женщина, с головы до ног закутанная в серый плед с дырками, её бил озноб. На лице среди морщин читалась боль и холод.

– А ты ненастоящая? Изменённая, да? – лепетала Аня. – А можно я тебя потрогаю, пожалуйста.

Алёна не успела ответить, как девочка вскочила и потянула к ней ручки. Они прошлись по лицу ото лба к губам, потом перескочили на плечо и к сердцу.

– Странно, кожа так похожа на нашу, но немножко жёстче. А вот сердце… сердце не бьётся. Как ты живёшь без сердца?

– Да, собственно я и не хотела так жить, меня заставили.

Аня отпрянула назад, но быстро передумала и начала трогать руки.

– Холодные, тебе не больно?

– Нет, больше никогда!

– А ты хорошая. Ты останешься сегодня? Где ты будешь спать?

Алёна рефлекторно, по-человечески пожала плечами:

– Мне некуда идти.

– Приходи к нам. Маме уже всё равно. Мне кажется, с тобой совсем-совсем не страшно.

Алёна невольно согласилась. Лучше уж с девочкой, чем с этим хрипящим типом в маске.

Когда костёр догорел, люди стали расходиться по убежищам, небольшим отсекам, уходившим вглубь залы. Аня повела Алёну в свой. Её мама улеглась на полу в углу на каком-то тряпье. Девочка расстелила грязный матрац и предложила Алёне лечь рядом.

– Я не сплю, малышка. Я лишь отключаюсь. Могу и стоя, никаких проблем.

– Ну, пожалуйста, ляжь со мной. Пожалуйста. С мамой мне нельзя. Она боится, что я заражусь. Меня уже три месяца никто не обнимал. – Девочка умоляюще смотрела на Алёну.

– Хорошо. Ладно. Давай.

Аня улеглась на матрац, Алёна обняла её холодными, безжизненными руками. Потом провела по волосам и неуклюже принялась гладить по запутанным клокам. И через пару минут поняла, что девочка спит. Не отключаясь, Медынская всю ночь слушала мерное дыхание Ани и жуткий кашель её мамы. К утру Алёна не выдержала, тихонько встала и подошла к углу.

– Вам нужна медицинская помощь, если выведите меня отсюда, я вам помогу. И Ане тоже. Вы здесь живёте в нечеловеческих условиях.

– А что ты знаешь о человеческих, усовершенствованная? Да, ни хрена ты не знаешь. Пьёшь нефть, спишь, стоя на зарядке. Что ты можешь знать? Нам твоя помощь не нужна! Хотя, знаешь, ты и сама даже не представляешь, насколько нам поможешь! – собрав последние остатки сил, выпалила женщина.

Заряд от их источников питания был слабым, но более-менее позволял поддерживать батарею. Следующие несколько дней Алёна провела с Аней и другими жителями катакомб. Они жарили пойманных крыс на костре. Крыс! Открытый огонь был запрещён в большом городе из-за пожарной опасности. А уж о заражённых, необследованных животных в пищу и речи быть не могло. Но здесь больных, истощённых людей это, кажется, ни капельки не смущало. Мылись они под общим душем с едва тёплой водой. Врезались в старый заводской водопровод и незаметно воровали городскую воду. Ничего не стерилизовали, хотя в таких условиях это было жизненно необходимо. Но как-то продолжали жить! Аня не отходила от Алёны, рассказывала ей байки и истории о местных. А ночью просила обнять покрепче и засыпала, как маленький сурок, тихо сопя.

На третий день утром Алёна услышала странные крики.

– Давай вытаскивай её! Пришла её пора! Давай!

В убежище ворвались люди, все те люди, которые три дня сидели с ней у костра. Они вопили, кричали, окружали. Помещение наполнилось трепещущим пламенем от факелов. Алёну пробил разряд тока…

– Не трогайте её! Отпустите! Прошу! Умоляю! – Аня рыдала, стоя на коленях. – Пожалуйста! Она хорошая!

– Успокойся, дитя. Всё на благо! Я привёл её, чтобы помочь твоей маме. Не оживляй того, кто уже мёртв. Не приписывай ей того, чего в ней нет!

Последнее, что запечатлелось в памяти Алёны, это огромные серые Анины глаза, полные слёз. И наступила тьма. Электрический заряд отключил систему…

***

Могилёв зашёл в жилой отсек и сел на кресло. Мысли стучали в голове. Как я мог её потерять? Как?! Алёна - заноза для всего Научно-исследовательского центра. Но было в ней что-то особенное. Неуёмное бунтарство, дерзость и даже глупость, которые делали её настоящим человеком. И заливали пустое тело профессора жизненной силой, эликсиром этой самой жизни. После исчезновения прошло три дня. Обычно на поиски уходило не больше двух часов. Дроны зафиксировали маршрут до катакомб, а дальше сигнал пропал. След оборвался так неожиданно и резко, будто и не было никакой Алёны.

За последние три месяца семнадцать пропавших усовершенствованных. Одиннадцать девушек и шесть парней. До сих пор о них ничего не известно. Неужели и Алёна?! А её резервная копия? Надо найти её резервную копию. Профессор зашёл в хранилище, забил в поисковик «Алёна Медынская». «Ничего не найдено». Начал ручной поиск. Ничего. Чёрт, она её удалила. Опять! Зачем? Тимур Олегович ввёл пароль, на экране высветились данные о пропавших. Все ниточки вели в район катакомб, а тела так и не были найдены. Полиция бездействовала, туда у них не было доступа. Территория, на которой находилась община «истинно живых», считалась автономной и неприкосновенной. Ведь в гуманном обществе каждый мог жить как хотел!

Тимур Олегович стал искать информацию о пропавших. Никаких резервных копий, никаких данных. Возможно, засекречено, пока идёт расследование? Он вскрыл полицейскую базу. Да, так и есть. На особом контроле: все пропавшие саботировали систему, все ходили под угрозой увольнения. Несогласные, противники прогресса, жаждущие скорейшей гибели. Ведь если не усовершенствовать тело – рано или поздно придёт конец. Может, они добровольно примкнули к «истинно живым»? Странно, там таких не жаловали, хотя всё могло поменяться. Может, общине что-то от них было нужно? Профессор листал сводки происшествий. Может, им нужно…

Могилёв судорожно метался по кабинету. Что же делать? Решение пришло внезапно. Нужно было сделать это раньше, нужно было сразу… Почему он ждал? Боялся? Тимур резко встал и вышел из комнаты. Оружейная была в конце коридора, коды доступа – в голове. Никогда раньше Тимур не делал подобного, не открывал её, не пользовался оружием, никогда. Пришло время сделать что-то по-настоящему смелое, что-то по-настоящему. Ради неё, ради Алёны. Отчаявшаяся девчонка всю свою жизнь билась, как птица в клетке. Боялась, что её сознание перенесут в искусственную коробку. Боялась больше, чем умереть! И вот теперь она пропала. Что с ней случилось? Без копии от неё не останется ничего.

Профессор вошёл в оружейную, открыл все отсеки и выбрал удобный манёвренный пистолет, который можно будет незаметно вынести из центра. Оружием сейчас практически никто не пользовался. В обществе, где самое страшное наказание – это труд, где каждый считает своей гражданской обязанностью приносить пользу, помогать и сохранять, где всё направлено на благо, даже полиция – это скорее условность. Они отслеживали мелкие дела, просматривали видео с дронов и проводили беседы с осуждёнными. А когда начали пропадать усовершенствованные, сняли с себя всякую ответственность и спустили дела на тормозах. Хотя засекретить информацию не забыли. Тимур прокручивал в голове, как нужно подготовиться. Первое – взять автономную зарядку, второе – закачать инструкции по пользованию пистолетом, третье – чип для создание резервных копий. Наскоро забросив всё необходимое в маленькую дорожную сумку, профессор вышел в коридор.

– Тимур Олегович, Тимур Олегович, подождите. – За ним, звонко стуча каблучками, бежала Катя.

Вот чёрт, этого ещё не хватало! Профессор резко остановился. Он стоял, как маленький мальчик, перед своей ассистенткой, глупо пряча сумку за спиной.

– Тимур Олегович, полиция сообщает, что нашли тело одного из пропавших. Голова вскрыта, чипы уничтожены…

Катя не успела закончить, а профессор уже бежал со всех ног к выходу из Научно-исследовательского центра.

До катакомб он добрался на аэротакси. Дальше водитель ехать отказался: запретная зона. Когда-то старый завод снесли, и остались лишь укреплённые бетонные подвалы. Они вились лабиринтами под землёй и прятали много секретов. Именно здесь Алёна пропала с радаров. Тимур Олегович замедлился, но раздумывать было некогда. Драгоценное время утекало. Нужно было действовать. Он спустился в тёмный узкий проход и сразу погрузился в тяжёлый полумрак и сырость. Капельки конденсата оседали на искусственной коже. Глазные камеры потели, затрудняя видимость. Здесь было невозможно сориентироваться, навигатор сразу отключился. Шаги давались нелегко, ноги вязли в липких лужах. Вдруг впереди что-то мелькнуло. Крыса? Нет, это явно крупнее. Профессор прибавил шаг. Человек. Серый и тонкий как тень.

– Эй, стой! Стой!

Тимур Олегович выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Фигура впереди заметалась, затряслась и остановилась.

– Не стреляйте, прошу. Не надо! – голос походил на стон.

Могилёв подошёл ближе. Перед ним стоял тощий парень в рваной тёмной куртке, затёртых брюках и облезлых ботинках с глубокими царапинами. На голове вязаная выцветшая шапка, он закрывал лицо дрожащими руками. Профессор бегло осмотрел его кожные покровы. Серые, бледные ткани из-за недостатка света и питания, слабость и дистрофия. Парня била крупная дрожь, колени подкашивались, а изо рта вырывалось сбивчивое дыхание.

– Послушай, успокойся. Тише. Я не причиню тебе вреда. Что бы вам здесь ни говорили, мы, наверху, гуманные люди.

– Вы не люди!

– Хорошо. Мы гуманные биороботы. Это что-то меняет?

– Нет.

– Отведи меня к девушке, которая появилась здесь три дня назад. Алёна. Она сама пришла?

– Но это невозможно. Не убивайте!

– Почему? Что с ней? Я тебя ещё раз спрашиваю, она сама пришла?

– Да, сама. Но сейчас уже поздно. Она послужила на благо истинно живых.

– Веди, быстро! Если не хочешь, чтобы я причинил тебе вред. Скорее! И только попробуй обмануть – убью на месте!

***

Электрический скальпель завис перед её лицом, он резал железо словно масло. И какой-то первобытный страх заполнял сознание Алёны до краёв. Пётр держал инструмент крепко, с каким-то остервенением. Удивительно, но и утробный кашель, и трясущиеся руки куда-то делись. Над ней возвышался сумасшедший фанатик. Смотрел через инфракрасные камеры на маске. Холодные и безэмоциональные.

– Я бы мог не включать вас, но просто обожаю этот момент. Вы вроде уже неживые, а боитесь, как щенки. Страх исчезнуть навсегда есть и в живых и в усовершенствованных. В этом между нами нет разницы. Если тебя это успокоит – ты послужишь великой цели! Ты спасёшь жизни! Лекарство в обмен на серебро из твоей башки!

Получал ли он от этого удовольствие или считал, что совершает благой поступок? Алёна знала, больно не будет, но легче не становилось. Почему-то когда она сама… было не так страшно, как сейчас. Скальпель приближался ко лбу и уже начинал плавить обшивку.

В коридоре раздались выстрелы и крики. Двери распахнулись, и в «операционную» влетел Тимур. В руках пистолет. Два точных выстрела – и медбратья, которые только недавно приматывали Алёну к столу, легли на пол, воя как раненые звери. Профессор держал хирурга на мушке:

– Отпусти её, нелюдь!

Алёна не узнавала профессора. Всегда спокойный, умиротворённый, сейчас он был на пределе. Механические суставы прощёлкивались с бешеной скоростью, в глазах пульсировала ненависть – это она вычислила по частоте мерцаний. Он был совершенно другой, полностью искусственный, но и словно живой.

– «Нелюдь» звучит очень смешно! Кто? Я? – Пётр изошёлся хриплым смехом.

Могилёв рванулся к Алёне, пытаясь одновременно и отмотать её от железной кушетки, и держать на прицеле этого психа. На секунду он замешкался, и фанатик, как жалкий пёс, вылетел из помещения. Только двойные больничные двери никак не могли остановиться, со скрипом качаясь на ржавых петлях.

– Алёна, ты как? Что, что они хотели сделать с тобой?

Медынская искусственно широко улыбнулась:

– Тимур, ты меня нашёл. Я не хотела умирать. Хотела увидеть тебя ещё раз. Мне было страшно. Очень страшно.

– Нам надо выбираться. Он сейчас приведёт подмогу. Скорее, давай пойдём! У меня к тебе огромная куча вопросов, но я потом всё спрошу. Всё потом. Бежим!

– Профессор, я не могу.

– Почему? У тебя что-то повреждено или мало заряда?

– Я не уйду без Ани и её мамы. Я не оставлю их здесь. В этом истинно человеческом аду.

– Кого? Кто это?

– Местная девочка. – Алёна медленно поднималась с кушетки, тело не слушалось после экстренного отключения.

– У нас нет времени. Да я даже не знаю, куда идти. Давай живые сами по себе, а мы сами по себе. Они нас ненавидят.

– Аню надо спасти, Тимур, умоляю! Нам с тобой нечего терять. Мы не живые, нам не больно, а она ребёнок. Маленькая, живая девочка с огромными глазами. Она здесь погибнет. Погибнет без меня. Она лучшее, что было в моей жизни. Я без неё не уйду.

Профессор помолчал несколько секунд. Он думал. Смотрел на Алёну и понимал: она живее всех живых. Она добрее всех живых. Она самая отчаянная во всей Ассоциации мира. И она сумасшедшая.

– Хорошо! Идём!

***

Пётр дико злой вернулся в общину. Кашель бил его, не переставая, руки снова тряслись крупной дрожью, едва удерживая нож.

– Где Марта с Аней? Сюда их!

– Ты принёс Марте лекарство? – жалобно спросила костлявая женщина в обносках.

Пётр с силой толкнул её.

– С дороги, дура! Где Марта?!

Люди опешили и начали собираться в кучу, никто не сопротивлялся. Они просто забивались в угол залы, как загнанный и напуганный скот. В порыве бешенства Пётр ворвался в отсек к Марте, та лежала в углу и не подавала признаков жизни. Рядом сидела Аня и напевала какую-то детскую песенку.

– Марта, чёрт тебя подери! Вставай, я сказал! Тебе нужны лекарства – так отрабатывай, дрянь!

Пётр грубо пихнул носком ботинка еле живую женщину, та лишь глухо застонала, не в силах подняться. Наклонился и стал оголтело трясти её за плечи.

– Дядь Петя, она не может, ей совсем плохо. Она больше не встаёт. Совсем. Вы принесли лекарство? – прошептала Аня.

– Нет! Твоя «хорошая» новая подружка всех подвела. Они убили медбратьев. Они убили и твою маму. Улучшенные грешники и твари! – рычал он через маску.

Слёзы скатывались из огромных глаз девочки и стекали ручейками по щекам, пробивая себе дорожки через вечную пыль катакомб.

В этот момент в отсек ворвались Алёна с профессором, держащим оружие наготове. Пётр не мешкал ни секунды, схватил Аню и приставил ей к горлу нож.

– Я оставлю её в живых только в обмен на серебро из ваших улучшенных голов. Мне нечего терять! Я посвятил всю свою жизнь общине. Я спасал их от вашего грёбаного прогресса. Я защищал их, рисковал, чтобы добывать лекарства. Мне осталось немного. И я готов умереть здесь. Но я думаю, что вы умрёте… Ах, нет, исчезнете раньше.

Его пробил очередной приступ кашля. Нож от этого ходил по маленькому горлышку Ани, царапая и оставляя кровавые подтёки. Алёна выступила вперёд.

– Я готова. Моя жизнь в обмен на Анину. Успокойся! Она же ваша! Я пойду назад в «операционную», и ты сделаешь всё как хотел.

– Нет, теперь только двоих. Пусть опустит пистолет. Только две ненастоящие жизни за Анину и Марты!

Люди никак не реагировали, в страхе жались друг к другу. То, что происходило за дверьми «операционной», было скрыто от посторонних глаз. Аня рыдала молча и без содроганий. Лишь слёзы текли и перемешивались на шее с кровью и грязью. Могилёв бросил взгляд на Алёну и опустил пистолет.

– Пойдёте сами и сами же себя пристегнёте, а я возьму Аню для страховки. Что-то сделаете не так, и она умрёт! Понятно? – голос Петра переходил в какой-то хриплый свист.

– Поняли, – тихо сказала Алёна. – Мы всё поняли. Не причиняй вреда девочке, умоляю. Они двинулись обратно, откуда пришли. За ними следовал Пётр, таща перед собой Аню.

– Это я во всём виновата, Тимур. Я просто глупая дура! Я всех нас уничтожила. Я всегда всё порчу! О чём я думала?! – выплюнула Алёна.

– Ничего ты не испортила. Я лишь с тобой почувствовал себя снова живым. И теперь готов с чистой совестью умереть. Тем более если это кому-то поможет.

– Заткнитесь оба! Андроиды ничего не чувствуют! Да вы вообще долбанные железки и пластмаски!

Тимур решил предпринять попытку всё уладить:

– Послушайте, как вас там. Я могу помочь. Всем. И вам вылечиться. И Марте. Я могу предоставить вам всем госпиталь, лечение…

– Улучшение, да! Иди ты к чёрту, грёбанный искусственный профессор. Заткнись, иначе Аня не доживёт до конца этой дороги.

– Не надо, Тимур. Не рискуй Аней. Он долбанный фанатик! Он ненавидит всё, что мы делаем в большом городе. Он умирает, мучается, но не признаёт…

– Да закройте уже свои рты!

Дальше все двигались в полной тишине и полумраке. Дошли до двойных дверей. В операционной вспыхнули две хирургические лампы.

– Пристёгивайтесь, – резко бросил Пётр.

Могилёв и Алёна залезли на кушетки, обречённо стали затягивать ремни. Когда дело дошло до запястий, Пётр закончил всё сам. Аня в это время сидела на ледяном полу с закрытыми глазами и тихо поскуливала. Могилёв в последний момент как-то высвободил руку и попытался перехватить нож у Пётра. Но тот озлобленно, с огромной силой вонзил его Тимуру в кисть, припечатав к кушетке.

Второй раз за сегодня над Алёной взмыл электрический скальпель. Сейчас было наплевать, лишь бы с Аней всё было хорошо. Это конец! Но тут раздался выстрел. Пётр рухнул как мешок с тряпьём и распластался на полу рядом с Аней. Девочка закачалась из стороны в сторону и принялась петь песенку, так и не открывая глаз. Позади стояла Марта, едва держась на ногах. В руках пистолет профессора. Она выронила его, упав на колени возле дочери. Завыла каким-то нечеловеческим голосом и принялась обнимать Аню.

– Всё будет хорошо, доченька. Анечка, я так тебя люблю, солнышко!

Её рука стала слабее, глаза закатились, и Марта медленно начала сползать вниз.

– Аня, помоги, а я твоей маме! – закричала Алёна. Но девочка молча сидела и гладила маму по голове.

Тимур наконец освободил руку, прибитую ножом к койке. Острым лезвием полоснул по путам и вскочил. Бросился к Марте и подключил за ухом нейрочип для создания резервной копии. Из чипа вылезли маленькие щупы, направляясь прямо к угасающему мозгу. Он боялся не успеть, мозг стремительно погибал. «Считывание информации 10%... 20%... 50%... 70%... 90%». Шкала замерла, дрогнула – «100 %».

Тимур помог освободить Алёну и присел возле девочки:

– Малышка, с мамой всё нормально. Она, конечно, будет не совсем такой, как раньше. Но она будет.

Алёна подошла и подняла Аню на руки:

– Анечка, мама будет теперь даже лучше, здоровее, веселее. Пойдём, я покажу тебе город. Там очень красиво. Парк, уточки и сахарная вата! Мы будем жить рядом. Ты с мамой и я. Аня молчала. Профессор нёс Марту, её предстояло отсканировать и похоронить. Когда они вышли из «операционной», возле неё толпился народ. Они не выказывали агрессии. Все до одного были слабы, истощены и больны. Лишь тихо перешёптывались и жались к стенам.

– Я прошу как представитель Научно-исследовательского центра прийти к сотрудничеству. Проводите нас в город, не сопротивляйтесь и всем, кому необходимо, будет оказана медицинская помощь, выдано питание и временное жильё.

Люди мешкали, пока сухощавый парень не выкрикнул:

– Я провожу. Моему отцу очень нужна помощь, – это был тот же паренёк, который привёл профессора к Алёне.

«И я. И я. И я», – потихонечку послышались разрозненные голоса. И длинная процессия двинулась в сторону города. Впереди худенький парень, потом Алёна с девочкой и профессор с Мартой на руках. Следом обезвоженные, голодные люди в старом тряпье. Выйдя из зоны катакомб, бедолаги щурились от солнца, вздрагивали от жужжания дронов и аэротакси. Профессор вызвал группу эвакуации, и летающие скорые переправили людей в центр.

***

За дверью шло восстановление тела Марты. Биопринтер монотонно гудел, нанороботы создавали нейросвязи от резервной копии к новой оболочке. Аня сидела в коридоре и крепко сжимала руку Алёны. Ей было очень страшно, но она отважно не показывала виду. Печать длилась около трёх часов, и девочку всё-таки сморил сон. Алёна аккуратно положила её голову на свои колени и стала ласково поглаживать. Тимур придвинулся ближе.

– Я хочу сама создать жизнь. Живое, настоящее внутри себя. – Она смотрела на Тимура так, что казалось, в искусственных глазах блеснули слёзы.

– Ты знаешь, это невозможно. Мы уже слишком далеко ушли в развитии. Деторождение – автоматизированный процесс. Да и ты…

– Но ты же можешь что-то придумать. Ты же найдёшь способ, пожалуйста, – умоляюще произнесла Алёна.

– Ты уверена, что хочешь этого?

– Да.

– Алёна, ты для меня очень много значишь. Я… я и сам не знал насколько. Хорошо, я сделаю это для тебя. Ты всё сама почувствуешь. По-настоящему.

***

Проект «Матка-3» был приостановлен на неопределённый срок.