Змей-искуситель или летопись о любви
Я жил в этом лесу столько, сколько себя помню. За это время многое переменилось. Люди обмельчали. В Китеж-граде и Новом Городе перевелись богатыри. Дороги к баюн-валунам заросли, а сами перекрёстные камушки потрескались, покрылись мхом и овились плющом. Никаких больше «прямо пойдёшь - смерть свою сыщешь», никаких сражений три дня и ночи без продыху. Мечи-кладенцы давно перекованы на серпы, а от нежити навроде меня люди предпочитают откупаться звонкой монетой. Время героев потеряно.
Говорят, у моего отца было три головы, крылья его закрывали красное солнышко, зубы его прокусывали горный гранит, а огнём из пасти он мог расплавить зачарованный доспех. Он был мастак на разные выдумки. Батька мой. То у богатыря племянницу прямо из-под венца похитит, то целую деревню разворошит, как свинья огород. Весёлый был, ладный, жаль, я совсем в него не пошёл. Я не умею дышать пламенем, всегда хотел, но что-то внутри не даёт. И голова у меня только одна, да и размером я всего навсего с небольшую часовенку. Обмельчали не только люди. Время змеев тоже давным-давно кануло в прошлое.
Тем не менее, семейное дело я не оставил. Как мой отец крал девок, так и краду. В былые времена батьке за похищенных зазноб драться насмерть приходилось. Своруешь княжну со из светлой горницы, запрёшь ее в пещере, а потом знай себе, жди, когда притопает богатырь из Нового города и начнёт тебя кликать да на бой вызывать. Потеха да и только.
В год 10423 (2768) убил богатырь Никита сын Добрыни Змея Горного, племянницу свою свободил, гнездо змеево разворотил. В это же лето подчинил князь Красно Солнышко печенежьи волости. (Взято из Княжеской летописи)
Сейчас люди лишний раз оружием передо мной не трясут. У нас с ними чисто деловой подход. Я им их царевен и принцесс возвращаю, а они мне золото с избытком дают. Мне его уже складывать некуда. Вся пещера в монетках: рубликах целковых, талерах золочёных, динариях серебряных.
Скучно мне в какой-то момент стало. Я ведь не просто так своего чернеца из его монастыря похитил. Ну, не только из гнетущей скуки, конечно. Для истории. Мои когтистые лапы пера не удержат, а мысли у меня интересные бывают. Он их, значится, и запишет, бородища седая.
В год 12561 (3425) Змей Лесной напал на Свято-Успенский монастырь. Ризницу лапами развалил да похитил инока Тимофея. В это же лето был заложен, милостью Господа нашего Иисуса Христа и стараниями боярина Патрикеева и игумена Афанасия, Троицкий собор (Взято из Свято-Успенской летописи)
Я давно его монастырь заприметил. Монахи и раньше по моему лесу шастали. Деревья рубили, ягоды собирали, дичь не трогали, как чернец сказал мяса они не едят и девок не тискают, не положено. Обижался он на меня сильно, когда я его в пещеру приволок, засел в углу пещеры, глаза закрыл да крестить меня начал, думал, пропаду. А я ведь и не думал его обижать, мне ведь поговорить хотелось. Чернец мудрёным оказался. Пятьдесят годков, из них тридцать за монастырскими стенами провёл в молитве, в посте, вдалеке от мирских радостей. Борода у него седая, ряса чёрная, глаза голубые, ясные как небо синее, руки мозолистые к труду привычные, душа чистая, сердце доброе. Золото, а не человек. «Пусти, - говорит, - змеёвина, - не держи взаперти инока честного». А как же я его отпущу, если мне с ним нравится. С княжнами-то похищенными о чем говорить? Бояться они меня до чёртиков. Другое дело, что именно от них я о такой штуке как любовь и узнал. Каждая вторая жениха своего добрым словом вспоминала. Кровинушкой называла. Ясным соколом. Добрым молодцем. Зазнобой в сердце и душевной отрадой. Много слов говорили, а что это все значит, не объясняли.
Я, когда чернец в себя пришёл да поуспокоился, у него первым делом про любовь и спросил. «Что такое любовь»? - говорю. А он мне в ответ: «Бог есть любовь». А я ему: «Не понятно ничего. Растолковывай». А он мне: «Любовь не ищет своего», да про какого-то Павла затирать начал. Красиво говорил, с разными словесными финтифлюшечками. Сразу видно, что человек грамотный, учёный. Ничего я в тот день не понял. Запутал он меня только. Царевны-то, по женихам скучая, о Боге не думали, в облаках горних не летали, здесь оставались, не только душой возносились, но и плотью горели.
В другой день говорю ему: «А ты сам-то Бога любишь»? Чернец говорит, даже не подумав: «Очень люблю», и креститься начал. Привык он к этому в своём монастыре. Я ночью спал, царевны спали, а он взберётся коленками на какой-нибудь валун, да молится начинает, акафисты по памяти читать, Бога славить. Испытать я его однажды решил. «Хочешь, говорю, обратно, в келью свою». Он оживился так, по всему видно, что обрадовался, даже обидно немного стало, что я так ему не люб. «Скажи тогда, что Бога своего не любишь, крест сними и беги на все четыре стороны» - говорю это и язык свой раздвоенный из пасти показываю, нервничаю, интересно ведь, что выберет. Он условие моё услыхал, брови седые нахмурил, посмотрел на меня, как на кикимору болотную и на валун полез. «Отрекись, слышишь, - подползаю к нему и прямо на ухо шепчу, - вокруг посмотри, золото видишь? Половину тебе отдам». Он глаза закрыл, головой машет и губами шамкает - святые слова на устах. «Все золото тебе дам, - речь как мёд золотой струится, - Богачом будешь! На что тебе твой Бог? Весь мир у ног лежать будет». Ни в какую. Упрямый как осел. Такого сладким пряником не проймёшь. Поддел я его за рясу когтем, над землёй поднял, к раскрытой зубастой пасти своей поднёс и как зарычу: «Откажись от Бога. А то всю душу вытрясу. Проглочу вместе с клобуком и подрясником». Лицо чернеца, как мел, стало. Дрожит словно осиновый лист на ветру. Но молчит. Пальцы по чёткам бегают. Молится.
Извинялся я потом долго перед ним за это все. За подарком пришлось в его монастырь лететь. Чуть позже чернец оттаял. Я ведь не со зла так с ним. Понять просто хотел, да не смог. Бога получается тоже можно любить. Крепко любить. Как говорит чернец - это и есть высшая степень любви. Да вот только так высоко подниматься не все могут. Должны по идее, да что с вас людей взять. Птицы небесные вверху парят, а вы ведь в большинстве своём твари земные. Вам бы чего попроще надо.
В год 12561 (3425) Змей Лесной книги святые из монастыря взял и с ними нечестивец в логово своё улетел. В это же лето был обретён чудесный образ Пресвятой Владычицы нашей Богородицы в Новом Городище. (Взято из Свято-Успенской летописи).
Одним днём ко мне в пещеру пришёл Вихор Смертный, сын Кощеев. Его отец в своё время сильно застращал близлежащие земли, пока Иван, царский сын, не смог разгадать тайну его бессмертной жизни. Вихор был конечно намного слабее своего славного бати. Внешность у него была внушительная, в Кощея мордой пошёл. А вот вечной жизнью он не обладал, что служило для него причиной многих беспокойств и страшной зависти к отцу, о котором он не любил говорить. Глазища у Вихора были красными. Ручища когтистыми. Зубища острыми. Человечину он любил. И не гнушался чёрной магии. Но соседей, как говорится, не выбирают.
В тот день он пришёл ко мне выпить. У одного барона не оказалось достаточно золота, чтобы выкупить дочурку, а потому я взял с него десятком бочек отменной медовухи, которую мой гость и согласился со мной распить. Слово за слово, и разговор наш зашёл о волнующей меня теме. «А как ты думаешь, Вихор, что такое любовь?» - спрашиваю я и в бочку с терпким мёдом голову окунаю, для храбрости крепость сладкая самое то. Он на меня в ответ смотрит как на блаженного, фыркает, а потом ехидно замечает: «А чего это, Змей, ты об этом задумался, обмягчал совсем в бабской компании?»
Знает, шельма, куда бить. Я ведь до чернеца и правда кроме принцесс похищенных, да Вихора ни с кем и не говорил. Одиноко мне здесь в этой пещере треклятой. Потому и философствую. «А у тебя сейчас какая-нибудь кровинушка во полоне сидит»? - спрашивает и клыки свои облизывает. «Есть, - ответствую, - да не про твою честь».
У меня в пещере на тот момент царевна Варвара томилась, жениха своего иноземного дожидалась. Глаза у неё чисто изумруды. Косы русые до пола. Губы алые сахарные. Одним словом, девка красная, в самом соку. А с ней с царского терема я Ивашку утащил - служку её. Я когда царевну схватил, парень этот оглоблю схватил и начал перед собой размахивать. Стража разбежалась, а этот дурачок остался. «Пусти царевну, - говорит, - идолище проклятое, а то голову оторву». Позабавил он меня. Я после разговоров с чернецом юродивых очень сильно уважаю. Тогда ещё показалось, что он в Варвару влюблён, потолковать с ним об этом захотелось. А вот и нет. Есть у него, значится, невеста Василиса, вот ей то его сердце и отдано. «А на меня-то ты зачем с палкой набросился?» - спрашиваю и хохочу по-змеиному. Оказалось, храбрился. Удаль богатырскую хотел показать. Говорю же. Юродивый.
В год 12561 (3425) Василиса, дочь кузнеца, рода Бобровых, из терема родительского сбежала с дедовских мечом и по толкам людей в Лихой лес направилась. В это же лето принимал князь Нового Города Гостомысл послов из Немеции (Взято из Княжеской летописи).
А все же вернёмся к разговору с Вихором. Я его и так, и этак, и все про любовь допытываю. Меня ведь правда любопытство распёрло. В чем, думаю, секрет того, что люди из всего многообразия мира что-то одно выбирают и всей душой к этому чему-то прилепляется. «Так что такое любовь?» - спрашиваю, а тот сразу ответствует: «У людей любовь - это страсть. Человек - животное похотливое. Видит парень девку, чресла его загораются, грешить тянет, любит человек разного рода приятности, в этом то весь секрет. Пустое это, змей, что нам с тобой думать-то об этом? Уж не влюбился ли ты в одну из своих фиф?» - смотрит на меня подозрительно, как княжий дознаватель на тать.
И этот туда же. Не знаю откуда слух пошёл, что мы, змеи, дескать, обольстители и любители женской ласки. Глупости это все. Я ведь про любовь чисто из любопытства спрашиваю, из учёного интереса. «Так-то оно так, - говорю Вихору, - да вот только не понятно тогда, зачем люди друг с другом всю жизнь живут. В общем глупости мне он наговорил, но все же разговор наш не без пользы прошёл. Рассказал он мне, что прислужники его видели, как по лесными тёмным тропам девка идёт с мечом на поясе. Красивая, статная, с глазами, в которых так и хочется тонуть. Кровь с молоком, как говорится. Я в ней сразу Василису признал, обрадовался. А тут эта образина дохлая мне и выдает: «Прямо в лапы мне топает. Невинная. Жертвенная. Давно такую жду», - говорит и облизывается, облизывается, облизывается, - кровь ее девственная на ритуалы мои пойдёт. А плоть на ужин. Самое то к медовухе твоей. Можно я, кстати, бочонок один в замок свой утащу?» Медовуху я ему дал, а вот девку попросил не трогать. Интересно мне было понаблюдать за ней. На что она ради дурака своего готова. Вихор, услыхав просьбу, оскалился, бабой меня обозвал, насупился, но клятву дал, что в ближайшие пару дней чинить неприятности Василисе не будет. А в конце застращал меня, что если после срока я между ним и его ужином встану, я в нем врага страшного и мстительного заимею. Нашёл кого пугать, гниль проклятая.
Варвара между тем в пещере моей знатно освоилась. У меня ведь здесь даже какой-никакой уют имелся. Особенно в комнатке для похищенных. Мне ее обеспокоенных родичи принцесс, княгинь и боярынь обустроили. Хотели, чтобы плен для их дочерей безболезненно проходил. Кто-то мебель притащил, кто-то ковёр восточный постелил, кто-то гардероб с платьями приволок. Я не противился. Не мои же деньги тратятся, а против удобства пленниц я не возражал. Я ведь их не из злобы, из обычая, скорее, похищаю.
Варвара, конечно, с тяжёлым характером была. С чернецом моим они сразу не поладили. Тот довольный ходил после того как книги монастырские получил, а как Варвара появилась, так и помрачнел сразу. Больно уж девка своенравная была. Возраст и рясу его уважать не собиралась. С Ивашкой у неё отношения лучше складывались. Очень уж ей по душе пришлось, что тот ради неё на меня с оглоблей набросился. Жених ее иноземным принцем был, из далёкой Немеции, и с дня на день должен был мне выкуп за зазнобу свою принести, да все запаздывал. «Любишь его»? - как-то спрашиваю ненароком, а она мне и отвечает: «Я ему сосватана» - и косы свои чудесные гребнем деревянным расчёсывает. «Замуж за него пойдёшь. Любишь его, получается? - не отлипаю от неё как банный лист от тела распаренного. «Сосватана, сказала же, батеньке на радость, маменьке на спокойствие». Задумался я крепко после нашего разговора, не впервой слышал такое от пленниц своих и никогда не понимал, как это, под венец идти с человеком, который тебе совсем не люб. На утро спрашиваю ее: «А если не придёт принц тебя освобождать, расстроишься?» Варвара насупилась, но ответила: «Ещё как придёт. У нас свадьба с ним». Тут я и решил ее попугать как чернеца своего: «А если, - говорю, - полечу я сейчас в Немецию, да принцу твоему голову откушу, расстроишься?» Молчит царевна. Лежит на перине мягкой, да яблоки заливные с подноса медного ест. «А я ведь полечу и откушу» - продолжаю пугать, а та в ответ по-прежнему ни слова. С другого захода решил зайти: «А вот я сейчас в терем твой царский вернусь, да маменьку твою с папенькой в угольки обращу, раз дочку супротив ее воли замуж выдают». Тут она и вскочила, так, что аж яблоки по полу покатились, на колени передо мной упала, позабыв, что царская дочь, за голову схватилась, волосы из кос своих рвёт, плачет слезами горькими, заклинает родных не трогать. Понял я. что любит родителей. Страсть как любит, по-настоящему. Даже замуж выскочить по их указке готова. Обдумал это и нахмурился. Она к ним вот как душой прилеплена, а что можно о них сказать, раз им на чувства дочери наплевать.
В год 12562 (3430) взял замуж принц Тристан из Немеции царевну Варвару из Нового города - им освобождённую из полона Змея Лесного. В это же лето заключили Немеция и Новый город торговый союз (Взято из Княжеской летописи).
Жених Варвары так и не появился, а потому я решил сам за ним слетать. Благо, мы Змеи издревле умеем версты за считанные мгновения преодолевать, а потому уже к полудню был я на другой стороне, в отдалении от Лихого леса. Что пленники мои убегут - не боялся. На вход в пещеру древнее заклятие наложил, никто без моего ведома оттуда не убежит, а значится, с принцем я мог без опаски потолковать. Его родовой замок я нашёл довольно быстро, он стоял на крутом утёсе и возвышался над торговым шумным городок. Завидев меня, человечки внизу забегали, зазвонили колокола диковинных серых соборов, совсем непохожих на наши белокаменные церквушки с золочёнными маковками, рядом с крыльями засвистели стрелы и арбалетные болты. Как мухи надоедливые. Понятное дело, не поранили меня, скорее, раздразнили, но пугать я их излишне не стал. Громким рыком разогнал охрану на стенах замка, побросавшую алебарды и мечи. После чего просунул голову в оконце одной из башен, а затем, круша кирпич в муку, протиснулся вовнутрь. Прямо в комнату принца.
Тот, будь он не ладен, стоял у огромного зеркала, и прихорашивался, расчёсывая золотистые локоны. От него пахло дорогими духами. Босые ноги с аккуратными ногтями, здоровые белые зубы. Кругом иноземная роскошь. Перины мягкие, кровати позолоченные, ковры восточные. Смотрит он на меня, на стену порушенную, да как завопит, аж флакончик хрустальный с благовониями из рук выронил. Я его лапами своими сграбастал, к пасти пододвинул, глянул страшно и говорю: Как, значится, рыцарь храбрый у твоей зазнобы дела»? Молчит. Бледный весь, будто смерть свою во мне увидел. Я когтем зло по полу бью, бревна крепкие пробиваю и палец свой к шее его подношу. «Ты почему выкуп мне за невесту не принёс. Хочешь, чтобы я ей голову откусил? Я ведь откушу. Или все равно тебе? Или не любишь ее»? А он как завизжит, словно поросёнок мясника завидевший, дескать, все равно ему на Варвару, жизнь своя дорога. Решаю по-другому зайти, найду, говорю, сейчас твоих родителей, проглочу разом, не побрезгую. Он снова визжит, что ешь-ешь, не подавись, меня, главное, не трогай. Угрожаю все церкви в Немеции пожечь, по камушкам их разнести, требую крест снять и от Бога отказаться. Снимает. Отказывается. Головой машет. Лишь бы его не трогал. Понял я тогда, что больше всего на свете принц этот себя любит, а значится есть и такая любовь. Необычная, но кто вас людей поймёт, кроме вас самих.
Варвару я, вернувшись, отпустил. Жизнь с ней и так не справедливо обошлась, зачем мне девку лишний раз мучить. Узнав, что принц себя любит больше, чем её, царевна даже не нахмурилась, зевнула лениво и волосы расчёсывать начала. Взаимны их чувства были. А в брак ведь шли. А что в таком браке с ними будет? Когда муж жене не люб, а жена мужу противна, разве семья получится? Странный вы, люди, народ.
А вот Ивашку я пока что решил у себя оставить. Больно мне было интересно на их встречу с Василисой посмотреть. С чернецом они сдружились, что сильно меня радовало. Дружба ведь всегда лучше вражды. Рассказ он мне, как сидели они с Василисой на берегу реки. Солнце в тот вечер свои последние краски небу отдавало. Небо алым было, как щеки смущённого Ивашки, который за спиной букет ромашек прятал. А потом они на лепестках погадать решили. «Любит, не любит», - причитают и беленькие лепестки рвут, а те сразу же ветерок ночной заботливо подхватывает и над рекой беспокойной несёт. Последний лепесток остаётся. Любит конечно же. Чмокнул он её тогда в первый раз. Так приятно было, говорит, голова кругом идёт, щеки красные, сердце бьётся с такой силой, словно вот-вот из груди сбежит.
Ночью я забрался на высокий холм и огляделся вокруг, выглядывая Василису. Нашёл я ее по струящемуся вверх дымку небольшого костерка, который она разожгла на привале. До моей пещеры ей оставалось совсем немного. Девушкой она была красивой. Была в ней какая-то особая искорка, которую я, чудище огнедышащее, сразу почувствовал. Много храбрости нужно, чтобы из дома родительского в Лихой убежать. Злое это место, гиблое, царство татей и нежити. Пригляделся я и нахмурился, заметив, в версте от привала Василисы лагерь Соловья Младшего. Разбойник этот дикий, сын того самого Соловья, которому богатырь Илья все зубы повыбивал, свист смертоносный от отца унаследовать не смог, зато поднабрался от него злобы ко всему живому. Никого не щадил. Старика обижал, ребёнка сиротой оставлял, из черепа князя местного чашу для вина себе сделал. Грустно мне стало. Василисе, чтобы до меня дойти, придётся по тропке шагать, которая как раз через лагерь Соловья метилась. Василиса девка конечно храбрая, да вот одной храбростью разбойников пронять трудновато будет.
В год 12552 (3420) напал Соловей. сын Соловьиный, на царя Гостомысла, людей его посек, добро увёл, а князя головы лишил. В это же лето сел на престол в Новом Городе Иван, царский сын (Взято из Княжеской летописи).
Слетел я с холма, и молнией небесной на лагерь разбойничий ринулся. Обозы пожёг, шатры и палатки снёс, злодеев-лиходеев покусал-перекусал. Бросился тут на меня Соловей, за ногу схватил и снизу колоть пытается. Волосы у него длинные, в косы закрученный, глаза злые, хищные, сам в шубу звериную укутан, на голове шапка меховая, с каменьями драгоценными, в руках ятаган восточный, острый, из стали крепкой. Поднялся я с ним в высь небесную, размахнулся, в воздухе крутанулся и с размаху Соловья в оземь пустил. Лиходеи его струхнули тут же, кто-то убег, кто-то стрелами меня пытался ранить, а я над лагерем их летаю, огнем жгу, зубами кусаю, лапами топчу. К рассвету как раз управился, гнездо разбойничье разорив.
Утром я уже в своей пещере был, довольно как кот, который в крынку со сметаной упал. «Радуйся, - говорю, - Ивашка. Зазноба твоя скоро придет. Будет со мной биться, тебя дурака спасать». Паренёк за любимую свою испугался. Камень большой за пазуху припрятал. Я посмеиваюсь, у входа в пещеру разлегся. Красную девицу ожидаю. Та с первыми лучиками солнца как раз и пришла. Меч перед собой держит, на меня без страха смотрит. «Пришла, - говорит, - жениха своего спасать, змей проклятый, с дороги уйди, а то хуже будет». Я рассмеялся, начал вокруг неё ходить, принюхиваться, чувствую, что девка боится, да вида не подаёт. «Как же ты его, - спрашиваю, - вернёшь, если я не дам? Неужто биться со мной удумала»? «Ещё как удумала, - отвечает и пару храбрых шажков мне на встречу делает, - поднимайся, сражаться будем! Не на жизнь, а на смерть». «А зачем тебе ради него умирать? Ты девка красивая ладная. Другого такого найдёшь. Ещё лучше даже». Она ни в какую униматься не хочет. Видать, в самом деле мечом махать решила. Первая она у меня, из тех кто свою жизнь супротив жизни души родимой ставит. Принцесс да княгинь женихи их золотом выкупали, сами ко мне не ходили, в замках своих да теремах оставались. «Ну дерись», - смеюсь и сам хвостом ее по ногам бью. Девка падает, меч роняет, но тут же встаёт и вновь за рукоять хватается. Меч с пуд где-то, еле держит его руками белыми, нежными, но не боится, хмуриться хищно, к атаке готовится. Позабавила меня она, а тут и Ивашка из пещеры выскочил с камнем своим. «Не трожь, - говорит, - змеище, а то поколочу». Весело мне стало, да вдруг внезапное волнение нахлынуло. Я беду всегда за версту чую, потому вспомнил сразу, что сегодня за девчонкой Вихор придет. Не отступит он, если решил девку съесть, из вредности помрёт, но раз сказал, сделает. Смотрю, и правда. На холме сын Кощея стоит. Войску свою мертвецкому команды отдаёт. Понял, шельма, что Василису я ему не отдам. Биться со мной решил. Отпустил я Василису, Ивашку и чернеца своего. Последний захворал сильно, в монастыре ему лучше будет. А влюблённым наказ дал: «Верность друг другу храните, до гроба друг друга любите». Вдохновили они меня. Красиво это, когда жертвуешь чем-то ради другого. Может быть в жертвенности и дело все. Вихор меж тем рычит, на меня своим чёрным клинком указывает, мертвецам своим наступать велит. Сын Кощеев - чародей сильный, войско у него крепкое, сдюжу ли его, кто знает, но время сбежать у Василисы с Ивашкой да чернецом будет точно. Пламя из груди по горлу в пасть пустил. Готовлюсь войско тёмное огнем жечь, лапами в землю втаптывать. Вихор смотрит с ненавистью. Завидует верно, он ведь так и не понял ничего. Не видел, насколько красиво, когда кто-то кого-то любит. Я вот хоть и Змей, а красоту различать умею.
В год 12561 (3430) взял Ивашка, сын рыбацкий, себе в жены Василису, дочь кузнецкую. В это же лето возвели в волости новогородской колокольню в память о святителе Гостомысле небесном покровителе убитого князя (Взято из Княжеской летописи).
В год 12561 (3430) Змей Лесной, сын Змея Горного, Соловей, сын Соловьиный, и Вихор, сын Кощеев, в схватке злой сошлись и друг друга поубивали. В это же лето начался строится тракт сквозь Лихой лес (Взято из Княжеской летописи).
В год 12571 (3440) игумен Тимофей преставился о Господе на шестьдесят пятом году жизни. В это же лето прирос монастырь Свято-Успенский землями и волостями (Летопись Свято-Успенского монастыря)
